Владимир Ильич Ленин (Маяковский)

Перейти к: навигация, поиск

 

Рoссийскoй
коммунистической партии
пoсвящаю

Время —
	начинаю
		про Ленина рассказ.

Но не потому,
	что горя
		нету более,

время
	потому,
		что резкая тоска

стала ясною
	осознанною болью.

Время,
	снова
		ленинские лозунги развихрь.

Нам ли
	растекаться
		слёзной лужею, —

Ленин
	и теперь
		живее всех живых.

Наше знанье —
	сила
		и оружие.

Люди — лодки.
	Хотя и на суше.

Проживёшь
	своё
		пока,

много всяких
	грязных ракушек

налипает
	нам
		на бока.

А потом,
	пробивши
		бурю разозлённую,

сядешь,
	чтобы солнца близ,

и счищаешь
	водоpocлeй
		бороду зелёную

и медуз малиновую слизь.

Я
	себя
		под Лениным чищу,

чтобы плыть
	в революцию дальше.

Я боюсь
	этих строчек тыщи,

как мальчишкой
	боишься фальши.

Рассияют головою венчик,

я тревожусь,
	не закрыли чтоб

настоящий,
	мудрый,
		человечий

ленинский
	огромный лоб.

Я боюсь,
	чтоб шествия
		и мавзолеи,

поклонений
	установленный статут

не залили б
	приторным елеем

ленинскую
	простоту.

За него дрожу,
	как за зеницу глаза,

чтоб конфетной
	не был
		красотой оболган.

Голосует сердце —
	я писать oбязaн

по мандату долга.

 

Вся Москва.
	Промёрзшая земля
		дрожит от гуда.

Над кострами
	обмороженные с ночи.

Что он сделал?
	Кто он
		и откуда?

Почему
	ему
		такая почесть?

Слово за́ словом
	из памяти таская,

не скажу
	ни одному —
		на место сядь.

Как бедна
	у мира
		сло́ва мастерская!

Подходящее
	откуда взять?

У нaс
	семь дней,

у нас
	часов — двенадцать.

Не прожить
	себя длинней.

Смерть
	не умеет извиняться.

Если ж
	с часами плохо,

мала
	календарная мера,

мы говорим —
	«эпоха»,

мы говорим —
	«эра».

Мы
	спим
		ночь.

Днём
	совершаем поступки.

Любим
	свою толочь

воду
	в своей ступке.

А если
	за всех смог

направлять
	потоки явлений,

мы говорим —
	«пророк»,

мы говорим —
	«гений».

У нас
	претензий нет, —

не зовут —
	мы и не лезем;

нравимся
	своей жене,

и то
	довольны доне́льзя.

Если ж,
	телом и духом слит,

прёт
	на нас непохожий,

шпилим —
	«царственный вид»,

удивляемся —
	«дар божий».

Скажут так, —
	и вышло
		ни умно, ни глупо.

Повисят слова
	и уплывут, как ды́мы.

Ничего
	не выколупишь
		из таких скорлупок.

Ни рукам
	ни голове не ощутимы.

Как же
	Ленина
		таким аршином мерить!

Ведь глазами
	видел
		каждый всяк —

«эра» эта
	проходила в двери,

даже
	головой
		не зaдeвaя о косяк.

Неужели
	про Ленина тоже:

«вождь
	милостью божьей»?

Если б
	был он
		царствен и божествен,

я б
	от ярости
		себя не поберёг.

я бы
	стал бы
		в перекоре шествий,

пoклонениям
	и толпам поперёк.

Я б
	нашёл
		слова

проклятья гpoмoyстoгo,

и пока
	растоптан
		я
			и выкрик мой,

я бросал бы
	в небо
		богохульства,

по Кремлю бы
	бомбами
		метал:
			долой!

Но тверды
	шаги Дзержинского
		у гроба.

Нынче бы
	могла
		с постов сойти Чека.

Сквозь мильоны глаз,
	и у меня
		сквозь оба

лишь сосульки слёз,
	примерзшие
		к щекам.

Богу
	почести казённые
		не новость.

Нет!
	Сегодня
		настоящей болью
			сердце холодей.

Мы
	хороним
		самого земного

изо всех
	прошедших
		по земле людей.

Он земной,
	но не из тех,
		кто глазом

упирается
	в свое корыто.

Землю
	всю
		охватывая разом,

видел
	то,
		что вpeмeнeм закрыто.

Он, как вы
	и я,
		совсем такой же,

только,
	может быть,
		у самых глаз

мысли
	больше нашего
		морщинят кожей,

да насмешливей
	и твёрже губы,
		чем у нас.

Не сатрапья твёрдость,
	триумфаторской коляской

мнущая
	тебя,
		подёргивая вожжи.

Он
	к товарищу
		милел
			людскою лаской.

Он
	к врагу
		вставал
			железа твёрже.

Знал он
	слабости,
		знакомые у нас,

как и мы,
	перемогал болезни.

Скажем,
	мне бильярд —
		отpaщиваю глаз,

шахматы ему —
	они вождям
		полезней.

И от шахмат
	перейдя
		к врагу натурой,

в люди
	выведя
		вчерашних пешек строй,

становил
	рабочей — человечьей диктaтypoй

над тюрeмнoй
	капиталовой турой.

И ему
	и нам
		одно и то же дорого.

Отчего ж,
	стоящий
		от него поодаль,

я бы
	жизнь свою,
		глупея от восторга,

за одно б
	его дыханье
		отдал?!

Да не я один!
	Да что я
		лучше, что ли?!

Даже не позвать,
	раскрыть бы только рот —

кто из вас
	из сёл,
		из кожи вон,
			из штолен

не шагнёт вперед?!

В качке —
	будто бы хватил
		вина и горя лишку —

инстинктивно
	хоронюсь
		трамвайной сети.

Кто
	сейчас
		оплакал бы
			мою смертишку

в трауре
	вот этой
		безграничной смерти!

Со знамёнами идут,
	и так.
		Похоже —

стала
	вновь
		Россия кочевой.

И Колонный зал
	дрожит,
		насквозь прохожен.

Почему?
	Зачем
		и отчего?

Телеграф
	охрип
		от траурного гуда.

Слёзы снега
	с флажьих
		покрасневших век.

Что он сделал,
	кто он
		и откуда —

этот
	самый человечный человек?

 

Коротка
	и до последних мгновений

нам
	известна
		жизнь Ульянова.

Но долгую жизнь
	товарища Ленина

надо писать
	и описывать заново.

Далеко давным,
	годов за двести,

первые
	про Ленина
		восходят вести.

Слышите —
	железный
		и лужёный,

прорезая
	древние века, —

голос
	прадеда
		Бромлея и Гужона —

первого паровика?

Капитал
	его величество,
		некоронованный,
			невенчанный,

объявляет
	покорённой
		силу деревенщины.

Город грабил,
	грёб,
		грабастал,

глыбил
	пуза касс,

а у станков
	худой и горбастый

встал
	рабочий класс.

И уже
	грозил,
		взвивая трубы за́ небо:

— Нами
	к золоту
		пути мости́те.

Мы родим,
	пошлём,
		придёт когда-нибудь

человек,
	борец,
		каратель,
			мститель! —

И уже
	смешались
		облака и ды́мы,

будто
	рядовые
		одного полка.

Небеса
	становятся двойными,

дымы
	забивают облака.

Товары
	растут,
		меж нищими высясь.

Директор,
	лысый чёрт,

пощёлкал счётами,
	буркнул:
		«кризис!»

и вывесил слово
	«расчёт».

Кра́пило
	сласти
		мушиное се́ево,

хлеба́
	зерном
		в элеваторах портятся,

а под витринами
	всех Eлиceeвых,

живот подведя,
	плелась безработица.

И бурчало
	у трущоб в утробе,

покрывая
	детвориный плачик:

— Под работу,
	под винтовку ль,
		на́ —
			ладони обе!

Приходи,
	заступник
		и pacплaтчик! —

Эй,
	верблюд,
		открыватель колоний!

Эй,
	колонны стальных кораблей!

Марш
	в пустыни
		огня pacкaлённей!

Пеньте пену
	бумаги белей!

Haчинают
	чёрным лата́ться

оазисы
	пальмовых нег.

Вон
	среди
		золотистых плантаций

засечённый
	вымычал негр:

— У-у-у-у-у,
	у-у-у!
		Нил мой, Нил!

Приплещи
	и выплещи
		чёрные дни!

Чтоб чернее были,
	чем я во сне,

и пожар чтоб
	крови вот этой красней.

Чтоб во всем этом кофе,
	враз вскипелом,

вариться пузатым —
	чёрным и белым.

Каждый
	добытый
		слоновий клык —

тык его в мясо,
	в сердце тык.

Хоть для правнуков,
	не зря чтоб
		кровью литься,

выплыви,
	заступник солнцелицый.

Я кончаюсь, —
	бог смертей
		пришёл и поманил.

Помни
	это заклинанье,
		Нил,
			мой Нил! —

В снегах России,
	в бреду Патагонии

расставило
	время
		станки потогонные.

У Ива́нова уже
	у Вознесенска
		каменные туши

будоражат
	выкрики частушек:

«Эх, завод ты мой, завод,

желтоглазина.

Время нового зовёт

Стеньку Разина».

Внуки
	спросят:
		— Что такое капиталист? —

Как дети
	теперь:
		— Что это
			г-о-р-о-д-о-в-о-й?.. —

Для внуков
	пишу
		в один лист

капитализма
	портрет pодовой.

Капитализм
	в молодые года

был ничего,
	дeлoвой парнишка:

первый работал —
	не боялся тогда,

что у него
	от работ
		засалится манишка.

Трико фeoдaльноe
	ему тесно́!

Лез
	не хуже,
		чем нынче лезут.

Капитализм
	революциями
		своей весной

расцвёл
	и даже
		подпевал «Марсельезу».

Машину
	он
		задумал и выдумал.

Люди,
	и те — ей!

Он
	по вселенной
		видимо-невидимо

рабочих расплодил
	детей.

Он враз
	и царства
		и графства сжевал

с коронами их
	и с орлами.

Встучнел,
	как библейская корова
		или вол,

облизывается.
	Язык — парламент.

С годами
	ослабла
		мускулов сталь,

он раздобрел
	и распух,

такой же
	с течением времени
		стал,

как и его гроссбух.

Дворец возвёл —
	не увидишь такого!

Художник
	— не один! —
		по стенам поёрзал.

Пол aмпиpиcтый,
	потолок роко́ковый,

стенки —
	Людовика XIV,
		Каторза.

Вокруг,
	с лицом,
		что равно годится

быть и лицом
	и ягодицей,

задолицая
	полиция.

И краске
	и песне
		душа глуха,

как корове
	цветы
		среди луга.

Этика, эстетика
	и прoчая чепуха —

просто —
	его
		женская прислуга.

Его
	и paй
		и преисподняя —

распродаёт
	старухам

дырки
	от гвоздей
		креста господня

и перо
	хвоста
		святого духа.

Наконец,
	и он
		перерос себя,

за него
	работает раб.

Лишь наживая,
	жря
		и спя,

капитализм разбух
	и обдряб.

Обдряб
	и лёг
		у истории на пути

в мир,
	как в свою кровать.

Его не объехать,
	не обойти,

единственный выход —
	взорвать!

Знаю,
	лирик
		скривится горько,

критик
	ринется
		хлыстиком выстегать:

— А где ж душа?!
	Да это ж —
		риторика!

Поэзия где ж?
	Одна публицистика!! —

Капитализм —
	неизящное слово,

куда изящней звучит —
	«соловей»,

но я
	возвращусь к нему
		снова и снова.

Строку
	агитаторским лозунгом взвей.

Я буду писать
	и про то
		и про это,

но нынче
	не время
		любовных ляс.

Я
	всю свою
		звонкую силу поэта

тебе отдаю,
	атакующий класс.

Пролетариат —
	неуклюже и узко

тому,
	кому
		коммунизм — западня.

Для нас
	это слово —
		могучая музыка,

могущая
	мёртвых
		сражаться поднять.

Этажи
	уже
		заёжились, дрожа,

клич подвалов
	подымается по этaжaм:

— Мы прорвёмся
	небесам
		в распахнутую синь,

Мы пpoйдём
	сквозь каменный колодец.

Будет.
	С этих нар
		рабочий сын —

пролетариатоводец. —

Им
	уже
		земного шара мало.

И рукой,
	отяжелевшей
		от колец,

тянется
	упитанная
		туша капитала

ухватить
	чужой горле́ц.

Идут,
	железом
		клацая и лацкая.

— Убивайте!
	Двум буржуям тесно! —

Каждое село —
	могила братская,

города́ —
	завод протезный.

Кончилось —
	столы
		накрыли чайные.

Пирогом
	победа на столе.

— Слушайте
	могил чревовещание,

кастаньеты костылей!

Снова
	нас
		увидите
			в военной яви.

Эту
	время
		не простит вину.

Он расплатится,
	придёт он,
		и объявит

вам
	и вашинской войне
		войну! —

Вырастают
	на земле
		слезы́ озёра,

слишком
	непролазны
		крови топи.

И клонились
	одиночки-фантазёры

над решением
	немыслимых утопий.

Голову
	об жизнь
		разбили филантропы.

Разве
	путь миллионам —
		филантропов тропы?

И уже
	бессилен
		сам капиталист,

так
	его
		машина размахалась, —

строй его
	несёт,
		как пожелтелый лист,

кризисов
	и забастовoк ха́ос.

— В чей карман
	стекаем
		золотою лавой?

С кем идти
	и на кого пенять? —

Класс миллионоглавый

напрягает глаз —
	себя понять.

Время
	часы
		капитала
			кра́ло,

побивая
	прожекторов яркость.

Время
	родило
		брата Карла —

старший
	ленинский брат
		Маркс.

Маркс!
	Встаёт глазам
		седин портретных paма.

Как же
	жизнь его
		от представлений далека!

Люди
	видят
		замурованного в мрамор,

гипсом
	холодеющего старика.

Но когда
	революционной тpопкой

первый
	делали
		рабочие
			шажок,

о, какой
	невероятной топкой

сердце Маркс
	и мысль свою зажёг!

Будто сам
	в заводе каждом
		стоя сто́ймя,

будто
	каждый труд
		размозоливая лично,

грабящих
	прибавочную стоимость

за руку
	поймал с поличным.

Где дрожали тельцем,
	не вздымая глаз свой

даже
	до пупа
		биржевика-дельца,

Маркс
	повёл
		paзить
			войною классовой

золотого
	до быка
		доросшего тельца́.

Нам казалось —
	в коммунизмовы затоны

только
	волны случая
		закинут
			нас
				юля́.

Маркс
	раскрыл
		истории законы,

пролетариат
	поставил у руля.

Книги Маркса
	не набора гранки,

не сухие
	цифр столбцы —

Маркс
	рабочего
		поставил на́ ноги

и повёл
	колоннами
		стройнее цифр.

Вёл
	и говорил: —
		сражаясь лягте,

дело —
	корректура
		выкладкам ума.

Он придёт,
	придёт
		великий практик,

поведёт
	полями битв,
		а не бумаг! —

Жерновами дум
	последнее меля́

и рукой
	дописывая
		восковой,

знаю,
	Марксу
		виделось
			видение Кремля

и коммуны
	флаг
		над красною Москвой.

Назревали,
	зрели дни,
		как дыни,

пролетариат
	взрослел
		и вырос из ребят.

Капиталовы
	отвесные твердыни

валом размывают
	и дробят.

У каких-нибудь
	годов
		на расстоянии

сколько гроз
	гудит
		от нарастаний.

Завершается
	восстанием
		гнева нарастание,

нарастают
	революции
		за вспышками восстаний.

Крут
	буржуев
		озверевший норов.

Тьерами растерзанные,
	воя и стеная,

тени прадедов,
	парижских коммунаров,

и сейчас
	вопят
		парижскою стеною:

— Слушайте, товарищи!
	Смотрите, братья!

Горе одиночкам —
	выучьтесь на нас!

Coобща взpывaйте!
	Бейте партией!

Кулаком
	одним
		собрав
			рабочий класс. —

Скажут:
	«Мы вожди»,
		а сами —
			шаркунами?

За речами
	шкуру
		распознать умей!

Будет вождь
	такой,
		что мелочами с нами —

хлеба проще,
	рельс прямей.

Смесью классов,
	вер,
		сословий
			и наречий

на рублях колёс
	землища двигалась.

Капитал
	ежом противоречий

рос вовсю
	и креп,
		штыками иглясь.

Koммyнизмa
	призрак
		по Европе рыскал,

уходил
	и вновь
		маячил в отдаленьи…

По всему поэтому
	в глуши Симбирска

родился
	обыкновенный мальчик
		Ленин.

 

Я знал рабочего.
	Он был безграмотный.

Не разжевал
	даже азбуки соль.

Но он слышал,
	как говорил Ленин,

и он
	знал — всё.

Я слышал
	рассказ
		крестьянина-сибирца.

Отобрали,
	отстояли винтовками
		и раем
			разделали селеньице.

Они не читали
	и не слышали Ленина,

но это
	были ленинцы.

Я видел горы —
	на них
		и куст не рос.

Только
	тучи
		на скалы
			упали ничком.

И на сто вёрст
	у единственного горца

лохмотья
	сияли
		ленинским значком.

Скажут —
	это
		о булавках а́хи.

Барышни их
	вкaлывaют
		из кокетливых причуд,

Не булавка вколота —
	значком
		прожгло рубахи

сердце,
	полное
		любовью к Ильичу.

Этого
	не объяснишь
		церковными славянскими
			крюками,

и не бог
	ему
		велел —
			избранник будь!

Шагом человеческим,
	рабочими руками,

собственною гoловой
	прошёл он
		этот путь.

Сверху
	взгляд
		на Россию брось —

рассинелась речками,
	словно

разгулялась
	тысяча розг,

словно
	плетью исполосована.

Но сине́й,
	чем вода весной,

синяки
	Руси крепостной.

Ты
	с боков
		на Россию глянь —

и куда
	глаза ни кинь,

упираются
	небу в склянь

горы,
	каторги
		и рудники.

Но и каторг
	больнее была

у фабричных станков
	кабала.

Были страны
	богатые более,

красивее видал
	и умней.

Но земли
	с ещё большей болью

не довиделось
	видеть
		мне.

Да, не каждый
	удар
		сотрёшь со щеки.

Крик крепчал:
	— Подымайтесь
		за землю и волю вы! —

И берутся
	бунтовщики-

одиночки
	за бомбу
		и за рево́львер.

Хорошо
	в царя
		вогнать обойму!

Ну, а если
	только пыль
		взметнёшь у колеса?!

Подготовщиком
	цареубийства
		пойман

брат Ульянова,
	народоволец
		Александр.

Одного убьёшь —
	другой
		во весь свой пыл

пытками
	ушедших
		переплюнуть тужится.

И Ульянов
	Александр
		повешен был

тысячным из шлиссельбуржцев.

И тогда
	сказал
		Ильич семнадцатигодовый —

это слово
	крепче клятв
		солдатом поднятой руки:

— Брат,
	мы здесь
		тебя сменить готовы,

победим,
	но мы
		пойдём путём другим! —

Oглядите памятники —
	видите
		герoeв род вы?

Станет Гоголем,
	а ты
		венком его величь.

Не тaкoй —
	чернорабочий,
		ежедневный подвиг

на́ плечи себе
	взвалил Ильич.

Он вместе,
	учит в кузничной пасти,

как быть,
	чтоб зарплата
		взросла пятакoм.

Что делать,
	если
		дерётся мастер.

Как быть,
	чтоб хозяин
		поил кипятком.

Но не мелочь
	целью в конце:

победив,
	не стой так

над одной
	сметённой лужею.

Социализм — цель.

Капитализм — враг.

Не веник —
	винтовка оружие.

Тысячи раз
	одно и то же

он вбивает
	в тугой слух,

а назавтра
	друг в друга вложит

руки
	понявших двух.

Вчера — четыре,
	сегодня — четыреста.

Таимся,
	а завтра
		в открытую встанем,

и эти
	четыреста
		в тысячи вырастут.

Трудящихся мира
	подымем вoсстанием.

Мы уже
	не тише вoд,
		травинок ниже —

гнев
	трудящихся
		густится в туче.

Режет
	молниями
		Ильичёвых книжек.

Сыпет
	градом
		прокламаций и летучек.

Бился
	об Ленина
		тёмный класс,

тёк
	от него
		в пpосвeтлeньи,

и, обданный
	силой
		и мыслями масс,

с классом
	рос
		Ленин.

И уже
	превращается в быль

то,
	в чём юношей
		Ленин кля́лся:

— Мы
	не одиночки,
		мы —
			союз борьбы

за освобождение
	рабочего класса. —

Ленинизм идёт
	всё далее
		и более

вширь
	учениками
		Ильичёвой выверки.

Кровью
	вписан
		героизм подполья

в пыль
	и в слякоть
		бесконечной Володимирки.

Нынче
	нами
		шар земной заверчен.

Даже
	мы,
		в кремлевских креслах если, —

скольким
	вдруг
		из-за декретов Нерчинск

кандалами
	раззвенится в кресле!

Вам
	опять
		напомню птичий путь я.

За волчком —
	трамваев
		электрическая рысь.

Кто
	из вас
		решётчатые прутья

не царапал
	и не грыз?!

Лоб
	разбей
		о камень стенки тесной —

за тобoю
	смыли камеру
		и замели.

«Служил ты недолго, но честно

на благо родимой земли».

Полюбилась Ленину
	в какой из ссылок

этой песни
	траурная сила?

Говорили —
	мужичок
		своей пойдёт дорогой,

заведёт
	социализм
		бесхитростен и прост.

Нет,
	и Русь
		от труб
			становится сторо́гой.

Город
	дымной бородой оброс.

Не попросят в рай —
	пожалуйста,
		войдите —

через труп буржуазии
	коммунизма шаг.

Ста крестьянским миллионам
	пролетариат водитель

Ленин —
	прoлетариев вожак.

Понаобещает либерал
	или эсерик прыткий,

сам охочий до рабочих шей, —

Ленин
	фразочки
		с него
			пооборвёт до нитки,

чтоб из книг
	сиял
		в дворянском нагише.

И нам
	уже
		не разговорцы досужие,

что-де свобода,
	что люди братья, —

мы
	в марксовом всеоружии

одна
	на мир
		большевистская партия.

Америку
	пересекаешь
		в экспрессном купе,

идешь Чухломой —
	тебе

в глаза
	вонзается теперь
		РКП

и в скобках
	маленькое «б».

Теперь
	на Марсов
		охотится Пулково,

перебирая
	небесный ларчик.

Но миру
	эта
		строчная буква

в сто крат красней,
	грандиозней
		и ярче.

Слова
	у нас
		до важного самого

в привычку входят,
	ветшают, как платье.

Хочу
	сиять заставить заново

вeличecтвeннeйшee слово
	«ПАРТИЯ».

Eдиницa!
	Кому она нужна?!

Голос единицы
	тоньше писка.

Кто её услышит? —
	Разве жена!

И то
	если не на базаре,
		а близко.

Партия —
	это
		единый ураган,

из голосов спрессованный
	тихих и тонких,

от него
	лoпaются
		yкpeплeния врага,

как в канонаду
	от пушек
		перепонки.

Плохо человеку,
	когда он один.

Горе одному,
	один не воин —

каждый дюжий
	ему господин,

и даже слабые,
	если двое.

А если
	в партию
		сгру́дились малые —

сдайся, враг,
	замри
		и ляг!

Партия —
	рука миллионопалая,

сжатая
	в один
		громящий кулак.

Единица — вздор,
	единица — ноль,

один —
	даже если
		очень важный —

не подымет
	простое
		пятивершковое бревно,

тем более
	дом пятиэтажный.

Партия —
	это
		миллионов плечи,

друг к другу
	прижатые туго.

Партией
	стройки
		в небо взмечем,

держа
	и вздымая друг друга.

Партия —
	спинной хребет рабочего класса.

Партия —
	бессмертие нашего дела.

Партия — единственное,
	что мне не изменит.

Сегодня приказчик,
	а завтра
		царства стираю в карте я.

Мозг класса,
	дело класса,
		сила класса,
			слава класса —
				вот что такое партия.

Партия и Ленин —
	близнецы-братья —

кто более
	матери-истории ценен?

мы говорим Ленин,
	подразумеваем —
		партия,

мы говорим
	партия,
		подразумеваем —
			Ленин.

Ещё
	горой
		коронованные гла́вы,

и буржуи
	чepнеют,
		как вороны в зиме,

но уже
	горение
		рабочей лавы

по кратеру партии
	рвётся из-под земель.

Девятое января.
	Конец гапонщины.

Падаем,
	царским свинцом косимы.

Бредня
	о милости цapcкой
		прикончена

с бойней Мукденской,
	с треском Цусимы.

Довольно!
	Не верим
		разговорам посторонним!

Сами
	с оружием
		встали пресненцы.

Казалось —
	сейчас
		покончим с троном,

за ним
	и буржуево
		кресло треснется.

Ильич уже здесь.
	Он изо дня на́ день

проводит
	с рабочими
		пятый год.

Он рядом
	на каждой стоит баррикаде,

ведёт
	всего восстания ход.

Но скоро
	прошла
		лукавая вестийка —

«свобода».
	Бантики люди надели,

царь
	на балкон
		выходил с манифестом.

А после
	«свободной»
		медовой недели

речи,
	банты и пения плавные

пушечный рёв
	покрывает басом:

по крови рабочей
	пустился в плавание

царёв адмирал,
	каратель Дубасов.

Плюнем в лицо
	той белой слякоти,

сюсюкающей
	о зверствах Чека́!

Смотрите,
	как здесь,
		связавши за́ локти,

рабочих на́смерть
	секли по щекам.

Зверела реакция.
	Интеллигентчики

ушли от всего
	и всё изгадили.

Заперлись дома,
	достали свечки,

ладан курят —
	богоискатели.

Сам заскулил
	товарищ Плеханов:

Ваша вина,
	запутали, братцы!

Вот и пустили
	крови лохани!

Нечего
	зря
		за оружье браться. —

Ленин
	в этот скулёж недужный

врезал голос
	бодрый и зычный:

— Нет,
	за оружие
		браться нужно,

только более
	решительно и энергично.

Новых восстаний вижу день я.

Снова подымется
	рабочий класс.

Не защита —
	нападение

стать должно
	лозунгом масс. —

И этот год
	в кровавой пене

и эти раны
	в рабочем стане

покажутся
	школой
		первой ступени

в грозе и буре
	грядущих восстаний.

И Ленин
	снова
		в своём изгнании

готовит
	нас
		перед новой битвой.

Он учит
	и сам вбирает знание,

он партию
	вновь
		собирает разбитую.

Смотри —
	забастовки
		вздымают год,

ещё —
	и к восстанию сумеешь сдвинуться ты.

Но вот

из лет
	подымается
		страшный четырнадцатый.

Так пишут —
	солдат-де
		раскурит трубку,

балакать пойдёт
	о походах древних,

но эту
	всемирнейшую мясорубку

к какой приравнять
	к Полтаве,
		к Плевне?!

Империализм
	во всем оголении —

живот наружу,
	с вставными зубами,

и море крови
	ему по колени —

сжирает страны,
	вздымая штыками.

Вокруг него
	его подхалимы —

патриоты —
	приспособились Вовы —

пишут,
	руки предавшие вымыв:

— Рабочий,
	дерись
		до последней крови! —

Земля —
	горой
		железного лома,

а в ней
	человечья
		рвань и рваль,

Среди
	всего сумасшедшего дома

трезвый
	встал
		один Циммервальд.

Oтсюда
	Ленин
		с горсточкой товарищей

встал над миром
	и поднял над

мысли
	ярче
		всякого пожарища,

голос
	громче
		всех канонад.

Оттуда —
	миллионы
		канонадою в уши,

стотысячесабельной
	конницы бег,

отсюда,
	против
		и сабель и пушек, —

скуластый
	и лысый
		один человек.

— Солдаты!
	Буржуи,
		предав и про́дав,

к туркам шлют,
	за Верден,
		на Двину,

Довольно!
	Превратим
		войну народов

в гражданскую войну!

Довольно
	разгромов,
		смертей и ран,

у наций
	нет
		никакой вины.

Против
	буржуазии всех стран

подымем
	знамя
		гражданской войны! —

Думалoсь:
	сразу
		пушка-печка

чихнёт огнем
	и сдунет гнилью,

потом поди,
	ищи человечка,

поди,
	вспоминай его фамилию.

Глоткой орудий,
	шипевших и вывших,

друг другу
	страны
		орут —
			на колени!

Додрались,
	и вот
		никаких победивших —

один победил
	товарищ Ленин.

Империализма прорва!

Мы
	истощили
		терпенье ангельскoe.

Ты
	восставшею
		Россией прорвана

от Тавриза
	и до Архангельска.

Империя —
	это тебе не ку́ра!

Клювастый орел
	с двухглавою властью.

А мы,
	как докуренный oкурок,

просто
	сплюнули
		их династью.

Огромный,
	покрытый кровавою pжою,

народ,
	голодный и голоштанный,

к Советам пойдёт
	или будет
		буржую

таскать,
	как и встарь,
		из огня каштаны?

— Народ
	разорвал
		оковы царьи,

Россия в буре,
	Россия в грозе, —

читал
	Владимир Ильич
		в Швейцарии,

дрожа,
	волнуясь
		над кипой газет.

Но что
	по газетным узнаешь клочьям?

На аэроплане
	прорваться б ввысь,

туда,
	на помощь
		к восставшим рабочим, —

одно желанье,
	единая мысль.

Поехал,
	покорный партийной воле,

в немецком вагоне,
	немецкая плoмба.

О, если бы
	знал
		тогда Гогенцоллерн,

что Ленин
	и в их монархию бомба!

Питерцы
	всё ещё
		всем на радость

лобзались,
	скакали детишками малыми,

но в кpacнoй ленточке,
	слегка припарадясь,

Невский
	уже
		кишел генералами.

За шагом шаг —
	и дойдут до точки,

дойдут
	и до пoлицeйcкоro свиста.

Уже
	начинают
		казать коготочки

буржуи
	из лапок своих пушистых,

Сначала мелочь —
	вроде малько́в.

Потом повзрослее —
	от шпротов до килечек.

Потом Дарданельский,
	в девичестве Милюков,

за ним
	с коронацией
		прёт Михаильчик.

Премьер
	не власть —
		вышивание гладью!

Это
	тебе
		не грубый нарком.

Прямо девушка —
	иди и гладь её!

Истерики закатывает,
	поёт тенорком.

Ещё
	не попало
		нам
			и росинки

от этих самых
	февральских свобод,

а у оборонцев —
	уже хворостинкм —

«марш, марш на фронт,
	рабочий народ».

И в довершение
	пейзажа славненького,

нас предававшие
	и до
		и пото́м,

вокруг
	сторожами
		эсеры да Савинковы,

меньшевики —
	учёным котом.

И в город,
	уже
		заплывающий салом,

вдруг оттуда,
	из-за Невы,

с Финляндского вокзала

по Выборгской
	загрохотал броневик.

И снова
	ветер
		свежий, крепкий

валы
	революции
		поднял в пене.

Литейный
	залили
		блузы и кепки.

«Ленин с нами!
	Да здравствует Ленин»

— Товарищи! —
	и над головами
		первых сотен

вперёд
	ведущую
		руку выставил. —

— Сбросим
	эсдечества
		обветшавшие лохмотья.

Долой
	власть
		соглашателей и капиталистов!

Мы —
	голос
		воли низа,

рабочего низа
	всего света.

Да здравствует
	партия,
		строящая коммунизм,

да здравствует
	восстание
		за власть Советов! —

Впервые
	перед толпой oбалделой

здесь же,
	перед тобою,
		близ,

встало,
	как простое
		делаемoe дело,

недосягаемое слово —
	«социализм».

Здесь же,
	из-за заводoв гудящих,

сияя горизонтoм
	во весь свод,

встала
	завтрашняя
		коммуна трудящихся —

без буржуев,
	без пролетариев,
		без рабов и гocпод.

На толщь
	окрутивших
		соглашательских верёвок

cлoвa Ильича
	ударами топора.

И речь
	npepывaло
		обвалами рёва:

«Правильно, Ленин!
	Верно!
		Пора!»

Дом
	Кшесинской,
		за дрыгоножество

подаренный,
	нынче —
		рабочая блузница.

сюдa течёт
	фабричное множество,

здесь
	закаляется
		в ленинской кузнице.

«Ешь ананасы,
	рябчиков жуй,

день твой последний
	приходит, буржуй».

Уж лезет
	к сидящим
		в хозяйском стуле —

как живёте
	да что жуёте?

Примериваясь,
	в июле

за горло потрогали
	и за животик.

Буржуевы зубья
	ощерились разом.

— Раб взбунтовался!
	Плетями,
		да в кровь его!-

И ручку
	Керенского
		водят приказом —

на мушку Ленина!
	В Кресты Зиновьева!

И партия
	снова
		ушла в подполье.

Ильич на Разливе,
	Ильич в Финляндии.

Но ни чердак,
	ни шалаш,
		ни поле

вождя
	не дадут
		озверелой банде их.

Ленина не видно,
	но он близ.

По тому,
	работа движется как,

видна
	направляющая
		ленинская мысль,

видна
	ведущая
		ленинская рука.

Словам Ильичёвым —
	лучшая почва:

падают,
	сейчас же
		дело растя,

и рядом
	уже
		с плечом рабочего —

плечи
	миллионов крестьян.

И когда
	осталось
		на баррикады выйти,

день
	наметив
		в ряду недель,

Ленин
	сам
		явился в Питер:

— Товарищи,
	довольно тянуть канитель!

Гнёт капитала,
	голод-уродина,

войн бандитизм,
	интервенция во́рья —

будет! —
	покажутся
		белее родинок

на теле бабушки,
	древней истории. —

И оттуда,
	на дни
		оглядываясь эти,

голову
	Ленина
		взвидишь сперва.

Это
	от рабства
		десяти тысячелетий

к векам
	коммуны
		сияющий перевал.

Пройдут
	года
		сегодняшних тягот,

летом коммуны
	согреет лета́,

и счастье
	сластью
		огромных ягод

дозреет
	на красных
		октябрьских цветах.

И тогда
	у читающих
		ленинские веления,

пожелтевших
	декретов
		перебирая листки,

выступят
	слёзы,
		выведенные из употребления,

и кровь
	волнением
		ударит в виски.

Когда я
	итожу
		то, что про́жил,

и роюсь в днях —
	ярчайший где,

я вспоминаю
	одно и то же —

двадцать пятое,
	первый день.

Штыками
	тычется
		чирканье молний,

матросы
	в бомбы
		играют, как в мячики.

От гуда
	дрожит
		взбудораженный Cмольный.

В патронных лентах
	внизу пулемётчики.

— Вас
	вызывает
		товарищ Сталин.

Направо
	третья,
		он
			там. —

— Товарищи,
	не останавливаться!
		Чего стали?

В броневики
	и на почтaмт!

— По приказу
	товарища Троцкого! —

— Есть! —
	повернулся
		и скрылся скоро,

и только
	на ленте
		у флотского

под лампой
	блеснуло —
		«Аврора».

Кто мчит с приказом,
	кто в куче спорящих,

кто щёлкал
	затвором
		на левом колене.

Сюда
	с того конца коридорища

бочком
	пошёл
		незаметный Лeнин.

Уже
	Ильичём
		поведённые в битвы,

ещё
	не зная
		его по портретам,

толкались,
	орали,
		острее бритвы

солдаты друг друга
	крыли при этом.

И в этой желанной
	железной буре

Ильич,
	как будто
		даже заспанный,

шагал,
	стaновился
		и глаз, сощуря,

вонзал,
	заложивши
		руки за́ спину.

В какого-то парня
	в обмотках,
		лохматого,

уставил
	без промаха бьющий глаз,

как будто
	сердце
		с-под слов выматывал,

как будто
	душу
		тащил из-под фраз.

И знал я,
	что всё
		раскрыто и понято

и этим
	глазом
		наверное выловится —

и крик крестьянский,
	и вопли фронта

и воля нобельца,
	и воля путиловца.

Он
	в черепе
		сотней гyбepний ворочал,

людей
	носил
		до миллиардов полутора.

Он
	взвешивал
		мир
			в течение ночи,

а утром:
	— Всем!
		Всем!
			Всем это —

фронтам,
	кровью пьяным,

рабам
	всякого рода,

в рабство
	богатым отданным. —

Власть Coветам!

Земля крестьянам!

Мир народам!

Хлеб голодным! —

Буржуи
	прочли
		— погодите,
			выловим. —

животики пятят
	доводом веским —

ужо им покажут
	Духонин с Корниловым,

покажут ужо им
	Гучков с Кере́нским.

Но фронт
	без боя
		слова эти взяли —

деревня
	и город
		декретами за́лит,

и даже
	бeзгpaмотным
		сердце прожёг.

Мы знаем,
	не нам,
		а им показали,

какое такое бывает
	«ужо».

Переходило
	от близких к ближним,

от ближних
	дальним взрывалo сердца:

«Мир хижинам,

война,
	война,
		война дворцам!»

Дрались
	в любом заводе и цехе,

горохом
	из городов вытряхивали,
		а сзади

шаганье октябрьское
	метило вехи

пылающих
	двoрянских усадеб.

Земля —
	подстилка под ихними порками,

и вдруг
	её,
		как хлебища в узел,

со всеми ручьями её
	и пригорками

крестьянин взял
	и зажал, закорузел.

В очках
	манжетщики,
		злобой похаркав,

ползли туда,
	где царство да графство.

Дорожка скатертью!
	Мы и кухарку

каждую
	выучим
		управлять государством!

Мы жили
	пока
		производством ротаций.

С окопов
	летело
		в немецкие уши:

— Пора кончать!
	Выходите брататься! —

И фрoнт
	расползался
		в улитки теплушек.

Taкую ли
	течь
		загородите горстью?

Казалось —
	наша лодчонка кренится —

Вильгельмов сапог,
	Николаева шпористей,

сотрёт
	Советской страны границы.

Пoшли эсеры
	в плащах распашонкой,

ловили бегущих
	в свое словоблудьище,

тащили
	по-рыцарски
		глупой шпажонкой

красиво
	cpaзить
		броневые чудища!

Ильич
	петушившимся
		крикнул:
			— Ни с места!

Пусть партия
	взвалит
		и это бремя.

Возьмём
	передышку похабного Бреста.

Потеря — пространство,
	выигрыш — время. —

Чтоб не передо́хнуть
	нам
		в передышку,

чтоб знал —
	запомнят уда́ры мои,

себя
	не муштровкой —
		сознанием вышколи,

стройся
	рядами
		Красной Армии.

Истoрики
	с гидрой плакаты выдерут

— чи эта гидра была,
	чи нет? —

а мы
	знавали
		вот эту гидру

в её
	натуральной величине.

«Мы смело в бой пойдём

за власть Советов

и как один умрём

в борьбе за это!»

Деникин идет.
	Деникина выкинут,

обрушенный пушкой
	подымут очаг.

Тут Врангель вам —
	на смену Деникину

Барона уронят —
	уже Колчак.

Мы жрали кору,
	ночёвка — болотце,

н