Во весь голос (Маяковский)

Перейти к: навигация, поиск

 

Во весь голос
Первое вступление в поэму

Уважаемые
	товарищи потомки!

Роясь
	в сегодняшнем
		окаменевшем г....,

наших дней изучая потёмки,

вы,
	возможно,
		спросите и обо мне.

И, возможно, скажет
	ваш учёный,

кроя эрудицией
	вопросов рой,

что жил-де такой
	певец кипячёной

И ярый враг воды сырой.

Профессор,
	снимите очки-велосипед!

Я сам расскажу
	о времени
		и о себе.

Я, ассенизатор
	и водовоз,

революцией
	мобилизованный и призванный,

ушёл на фронт
	из барских садоводств

поэзии —
	бабы капризной.

Засадила садик мило,

дочка,
	дачка,
		водь
			и гладь —

сама садик я садила,

сама буду поливать.

Кто стихами льёт из лейки,

кто кропит,
	набравши в рот —

кудреватые Митрейки,
	мудреватые Кудрейки —

кто их к чёрту разберет!

Нет на прорву карантина —

мандолинят из-под стен:

«Тара-тина, тара-тина,

т-эн-н…»

Неважная честь,
	чтоб из этаких роз

мои изваяния высились

по скверам,
	где харкает туберкулёз,

где б… с хулиганом
	да сифилис.

И мне
	агитпроп
		в зубах навяз,

и мне бы
	строчить
		романсы на вас —

доходней оно
	и прелестней.

Но я
	себя
		смирял,
			становясь

на горло
	собственной песне.

Слушайте,
	товарищи потомки,

агитатора,
	горлана-главаря.

Заглуша
	поэзии потоки,

я шагну
	через лирические томики,

как живой
	с живыми говоря.

Я к вам приду
	в коммунистическое далеко́

не так,
	как песенно-есененный провитязь.

Мой стих дойдёт
	через хребты веков

и через головы
	поэтов и правительств.

Мой стих дойдёт,
	но он дойдёт не так, —

не как стрела
	в амурно-лировой охоте,

не как доходит
	к нумизмату стёршийся пятак

и не как свет умерших звёзд доходит.

Мой стих
	трудом
		громаду лет прорвёт

и явится
	весомо,
		грубо,
			зримо,

как в наши дни
	вошёл водопровод,

сработанный
	ещё рабами Рима.

В курганах книг,
	похоронивших стих,

железки строк случайно обнаруживая,

вы
	с уважением
		ощупывайте их,

как старое,
	но грозное оружие.

Я
	ухо
		словом
			не привык ласкать;

ушку девическому
	в завиточках волоска

с полупохабщины
	не разалеться тронуту.

Парадом развернув
	моих страниц войска,

я прохожу
	по строчечному фронту,

Стихи стоят
	свинцово-тяжело,

готовые и к смерти
	и к бессмертной славе.

Поэмы замерли,
	к жерлу прижав жерло

нацеленных
	зияющих заглавий.

Оружия
	любимейшего
		род,

готовая
	рвануться в гике,

застыла
	кавалерия острот,

поднявши рифм
	отточенные пики.

И все
	поверх зубов вооружённые войска,

что двадцать лет в победах
	пролетали,

до самого
	последнего листка

я отдаю тебе,
	планеты пролетарий.

Рабочего
	громады класса враг —

он враг и мой,
	отъявленный и давний.

Велели нам
	идти
		под красный флаг

года труда
	и дни недоеданий.

Мы открывали
	Маркса
		каждый том,

как в доме
	собственном
		мы открываем ставни,

но и без чтения
	мы разбирались в том,

в каком идти,
	в каком сражаться стане.

Мы
	диалектику
		учили не по Гегелю.

Бряцанием боёв
	она врывалась в стих,

когда
	под пулями
		от нас буржуи бегали,

как мы
	когда-то
		бегали от них.

Пускай
	за гениями
		безутешною вдовой

плетётся слава
	в похоронном марше —

умри, мой стих,
	умри, как рядовой,

как безымянные
	на штурмах мёрли наши!

Мне наплевать
	на бронзы многопудье,

мне наплевать
	на мраморную слизь.

Сочтёмся славою —
	ведь мы свои же люди, —

пускай нам
	общим памятником будет

построенный
	в боях
		социализм.

Потомки,
	словарей проверьте поплавки:

из Леты
	выплывут
		остатки слов таких,

как «проституция»,
	«туберкулёз»,
		«блокада».

Для вас,
	которые
		здоровы и ловки,

поэт
	вылизывал
		чахоткины плевки

шершавым языком плаката.

С хвостом годов
	я становлюсь подобием

чудовищ
	ископаемо-хвостатых.

Товарищ жизнь,
	давай быстрей протопаем,

протопаем
	по пятилетке
		дней остаток.

Мне
	и рубля
		не накопили строчки,

краснодеревщики
	не слали мебель на́ дом.

И кроме
	свежевымытой сорочки,

скажу по совести,
	мне ничего не надо.

Явившись
	в Це Ка Ка
		идущих
			светлых лет,

над бандой
	поэтических
		рвачей и выжиг

я подыму,
	как большевистский партбилет,

все сто томов
	моих
		партийных книжек.