Записки 1842 (Глинка)
Материал из Викитеки — свободной библиотеки
| ← | Записки 1842 автор Михаил Иванович Глинка (1804—1857) |
→ |
| Фрагмент из «Записок», из главы: «Период 9. От оставления службы в Певческой капелле до первых представлений оперы «Руслан и Людмила». |
<1842 год.>
Танцы же 3-го действия вполне предоставил Титюсу. Обед удался и вино произвело своё действие: после обеда Каменский проплясал лезгинку, которая не очень понравилась французу Титюсу, но он согласился поставить этот танец по моему желанию.
Вина было вдоволь[1], так что когда после театра возвратились Гедеоновы и Каменский ко мне, то я их употчевал отличнейшим хересом.
По этому поводу в эпитафии, сочиненной ими на меня впоследствии, помещены следующие стихи:
- Любил он музыку и юбки;
- Чужие люди для него
- Вакштаба набивали трубки,
- И жил в Давыдова он доме,
- Не обижая никого,
- Бутылок хереса окроме.
Оставлю на время театр и оперу, чтобы упомянуть о приезде Листа в Петербург.
Появление его у нас в феврале 1842 года переполошило всех дилетантов и даже модных барынь. Меня, отказавшегося от света со времени разрыва моего с женою, т. е. с ноября 1839 года, снова вытащили на люди; и забытому почти всеми русскому композитору пришлось снова являться в салонах нашей столицы по рекомендации знаменитого иностранного артиста. Несмотря на всеобщее и отчасти собственное мое увлечение, я могу теперь еще дать полный отчет в впечатлении, произведенном на меня игрою Листа. Мазурки Chopin, его Nocturnes и этюды, вообще всю блестящую и модную музыку он играл очень мило, но с превычурными оттенками (à la française) [2]. Менее удовлетворительно, однако же (по моему мнению), играл он Баха (которого «Clavecin bien tempéré» знал почти наизусть) , симфонию Бетховена, переписанную им самим (transcrite) для фортепиано; в сонатах Бетховена и вообще в классической музыке исполнение его не имело надлежащего достоинства и в ударе по клавишам было нечто отчасти котлетное. Исполнение Септуора Гуммеля отзывалось каким-то пренебрежением, и, по-моему, Гуммель играл его несравненно лучше и проще. Бетховена концерт Es-dur исполнил он гораздо удовлетворительнее. Вообще способ игры Листа в оконченности не сравню с Фильдом, Карлом Мейером и даже Тальбергом, в особенности в скалах.
Кроме графов Вельегорских и Одоевского я бывал с Листом У графини Растопчиной и у Палибиной. У Одоевского Лист сыграл à livre ouvert [3] несколько номеров «Руслана» с собственноручной, никому еще не известной моей партитуры, сохранив все ноты, ко всеобщему нашему удивлению.[4]
Обращение и приемы Листа не могли не поразить меня странным образом, ибо я тогда не был еще в Париже и юную Францию знал только понаслышке. Кроме очень длинных волос, в обращении он иногда прибегал к сладкоразнеженному тону (mignаrdisе), по вренам в его обращении проявлялась недменная самоуверенность (arrogance). Впрочем, несмотря на некоторый тон покровительства, в обществах, особенно между артистами и молодыми людьми, он был любезен, охотно принимал искреннее участие в общем веселии и не прочь был покутить с нами.
Когда мы встречались в обществах, что случалось нередко, Лист всегда полсил меня спеть ему один или два моих романса. Более всех других нравился ему «В крови горит». Он же, в свою очередь, играл для меня что-нибудь Chopin или модного Бетховена.
Великим постом того же 1942 года я познакомился с семействами Табаровских и Серовых. Александр Николаевич Серов был в то время очень молодой человек, образованный (он учился в Училище правоведения) и очень хороший музыкант; от играл на фортепиане, несколько на виолончели, в особенности же бойко играл с листа.
