Зимнее солнце глядѣло мнѣ прямо въ окно. Широкій снопъ золотыхъ лучей падалъ на коверъ и яркимъ зеленымъ пятномъ выдѣлялся на моемъ письменномъ столѣ.
Я предложилъ доктору М., который сидѣлъ возлѣ стола прямо подъ падавшими на его лысину лучами, отодвинуться въ тѣнь.
— Нѣтъ, зачѣмъ-же!.. Я люблю солнечные лучи. Солнце — здорово, отвѣтилъ онъ, возвращаясь къ нашей прежней бесѣдѣ.
Въ это время на улицѣ заиграла шарманка. Докторъ съ видимымъ удовольствіемъ вслушивался въ дребезжащіе, мало-по-малу удалявшіеся, звуки.
— Я люблю музыку, люблю звуки вообще, — сказалъ онъ.
— Какіе деликатные вкусы у человѣка, привыкшаго рѣзать людей: звуки и лучи! Докторъ, ты, очевидно, по ошибкѣ попалъ въ свою профессію, — сказалъ я шутливо.
— Неронъ любовался римскимъ пожаромъ и игралъ на арфѣ! Одно не мѣшаетъ другому, — проговорилъ мнѣ въ тонъ докторъ.
— Значить, ты идешь сегодня вечеромъ на концертъ въ Славянскую Бесѣду?
— Думалъ, было, пойти: артистъ — европейская знаменитость, но пришлось отказаться отъ этого удовольствія.
— Жаль! Но почему же?
— Изъ за программы концерта.
— Чѣмъ же она тебѣ не понравилась? — спросилъ я, удивленный, потому что программа заключала въ себѣ отрывки изъ лучшихъ оперъ.
— Да тамъ есть кое-что изъ Травіаты.
— Тѣмъ лучше!
— Я не могу выносить Травіату, прямо не могу… — и, видя мое недоумѣніе, прибавилъ:
— Травіата — божественная музыка; такъ ее и называютъ русскіе: „божественная Травіата“. Я кода-то страшно любилъ ее… Но въ одну ночь я возненавидѣлъ ее на всю свою остальную жизнь.
— Въ какую ночь?
— Возненавидѣлъ я ее въ ночь на 30 мая 1891 года, и съ тѣхъ поръ я не могу слышать ее безъ ужаса, безъ того чтобы волосы не становились дыбомъ у меня на головѣ.
— Но что же это за ужасная ночь на 30 мая 1891 года?
— Въ эту ночь, въ 11 часовъ меня перевели изъ 4-го полицейскаго участка, въ которомъ я провелъ тринадцать мѣсяцевъ, въ 3-й… Ты знаешь, конечно, что я былъ заключенъ въ тюрьму по Бѣлчевскому дѣлу[1].
Лицо доктора болѣзненно сморщилось, но онъ продолжалъ:
— Третій полицейскій участокъ помѣщался тогда на Алабинской улицѣ, въ домѣ, смежномъ съ „Люксембургомъ“. Часовые-стражники ввели меня въ большую темную комнату, въ которой едва мерцала маленькая лампочка на стѣнѣ. Я началъ обдумывать свое положеніе. Не къ добру перевели меня сюда: репутація третьяго участка была, ты знаешь, самая ужасная. Въ комнатѣ не было ни постели, ни подушки, ничего, кромѣ голыхъ досокъ, покрытыхъ толстымъ слоемъ пыли. Воздухъ былъ тяжелый, наполненный міазмами… Я ходилъ изъ угла въ уголъ, предаваясь своимъ печальнымъ предположеніямъ, какъ вдругъ до меня отчетливо донеслись звуки музыки, это играли „Травіату“ въ „Люксембургѣ“. Какъ ни печально было мое настроеніе, эти божественные звуки подѣйствовали на меня успокоительно. Я страшно любилъ тогда эту оперу. Я весь обратился въ слухъ, боясь пропустить малѣйшую ноту… Съ одной стороны, меня тревожила неизвѣстность, ожидавшая меня на новомъ мѣстѣ; съ другой, — я радовался при мысли о томъ, что отнынѣ всякій вечеръ буду наслаждаться люксембургскими концертами, которые помогутъ, мнѣ разсѣивать мрачныя мысли, навѣваемыя тюремною жизнью… Подумай самъ: въ 4-мъ участкѣ я въ теченіе 13-ти мѣсяцевъ не слышалъ не то, что музыки, но и простого уличнаго шума, простого человѣческаго голоса: надзирателю, который приносилъ мнѣ пищу, было строго запрещено говорить со мною!.. Когда пѣвица окончила свою арію, я чуть не присоединился къ доносившимся изъ за стѣны апплодисментамъ…
Лицо доктора омрачалось все болѣе и болѣе. Онъ задумался, охваченный воспоминаніями, и замолчалъ.
— Изъ того, что ты разсказалъ, я вижу наоборотъ, что ты долженъ быть признателенъ этой „Травіатѣ“, — прервалъ я его размышленія.
Докторъ взглянулъ на меня значительнымъ взглядомъ, какъ бы желая сказать: „погоди, я еще не кончилъ!“, и продолжалъ свой разсказъ свойственнымъ ему спокойнымъ, ровнымъ, свободнымъ отъ риторическихъ украшеній, тономъ.
— Публика рукоплескала, требовала повторенія, и я приготовился слушать пѣвицу во второй разъ. Она запѣла, но въ этотъ самый моментъ, совершенно неожиданно, до меня донесся откуда-то близко, какъ будто изъ подъ земли, тяжелый, глухой крикъ: „ой-ой"! и затѣмъ: „бухъ“!, потомъ опять „ой-ой“! и опять: бухъ!, и такъ послѣ каждаго вопля „ой-ой“ неизмѣнно слышался звукъ удара: „бухъ“!.. Травіата пѣла свою арію, но я уже не слушалъ ее. Волосы стали у меня дыбомъ, капли холоднаго пота выступили у меня на лбу. Подошелъ къ окошечку, которое надзиратель позабылъ запереть, высунулъ въ него голову, и Боже! что я увидѣлъ! Оконце погреба, выходившее въ корридоръ, было освѣщено и черезъ него ясно было видно, что дѣлалось внизу, въ погребѣ, изъ котораго доносились эти звуки. Въ погребѣ было четыре человѣка въ стоячемъ положеніи — городовые, а на полу, между ними, лежалъ связанный пятый, такъ обвитый веревками и потому неподвижный, что не кричи онъ, я пожалуй и не принялъ бы его за человѣка. Этого человѣка били, и онъ ревѣлъ. Кто былъ онъ? Не знаю. Я стоялъ у окошечка и смотрѣлъ, что будетъ дальше. Гнусно было это зрѣлище средневѣковаго звѣрства, но я не могъ оторваться отъ него. Потъ лилъ съ меня ручьемъ. Я ожидалъ такой же участи и для себя. Теперь только я понялъ, зачѣмъ перевели меня сюда. Этотъ погребъ быль, очевидно, застѣнкомъ полицейскихъ инквизиторовъ. Не забудь надзиратель запереть мое оконце, я не услышалъ бы ничего черезъ толстую стѣну, при всемъ моемъ остромъ слухѣ охотника… Благодаря этому слуху я ясно слышалъ теперь эти подземные стоны и сопровождавшіе ихъ удары по человѣческому тѣлу. Это были удары знаменитыми песочными мѣшками[2], о которыхъ такъ много слышалъ я еще будучи на свободѣ. Теперь я видѣлъ собственными глазами и слышалъ собственными ушами эти ужасы: среди ночи, подъ землею передо мною жестоко истязали связаннаго человѣка! Голова моя кружилась. Я чувствовалъ себя такъ, какъ если бы былъ со всѣхъ сторонъ окруженъ чудовищами и страшными гадами, готовыми разорвать меня на куски…
— На нѣсколько минутъ въ погребѣ воцарилось молчаніе. „Окончили, сказалъ я себѣ, теперь очередь за мною!..“ Но немного погодя до меня снова начали доноситься: „бухъ! ой-ой!“ и глухіе стоны… „Милю! — крикнулъ одинъ изъ бывшихъ (хорошо помню, что онъ крикнулъ „Милю“), — заткни ему глотку! И ему заткнули глотку! Несчастный не кричалъ болѣе, и звуки ударовъ доносились теперь до меня безъ всякихъ перерывовъ. А въ „Люксембургѣ“ раздавались рукоплесканія. Знаменитая арія Травіаты разливалась нѣжными звуками въ тихомъ ночномъ воздухѣ. И эти рукоплесканія, и эти сладостные звуки казались мнѣ теперь ужаснѣе и отвратительнѣе, чѣмъ скрежетъ зубовный, которымъ наполненъ адъ. Такіе ужасы и такіе восторги рядомъ! По одну сторону стѣны дѣйствуетъ палочка капельмейстера, по другую песочный мѣшокъ палача! Глубочайшее варварство бокъ-о-бокъ съ пѣнками цивилизаціи! Да, эта цивилизація только горькая насмѣшка, богохульство, позоръ!.. Травіата стала для меня отвратительною. Отвратительною стала для меня и сама Болгарія! Надо было пролить столько болгарской крови, надо было уложить двѣсти тысячъ русскихъ труповъ по нашимъ полямъ и горамъ, чтобы увидѣть въ свободной Болгаріи, въ ея столицѣ, въ самомъ центрѣ этой столицы, повтореніе сценъ варварскаго правосудія мрачныхъ среднихъ вѣковъ!
Докторъ съ омерзеніемъ плюнулъ. Начавъ свой разсказъ спокойно и ровно, онъ не выдержалъ до конца и теперь кипѣлъ, какъ вулканъ. Его глаза блестѣли отъ негодованія и слезъ. Онъ постоянно вытиралъ платкомъ потѣвшій лобъ и быстро ходилъ взадъ и впередъ по тѣсному пространству между моимъ письменнымъ столомъ и окномъ. Моя комната казалась ему тѣсною. Онъ снова переживалъ страданія той страшной ночи.
— Потомъ опять наступило молчаніе — продолжалъ онъ, — а немного спустя въ корридорѣ послышались шаги. Я задрожалъ. Слышно было, что идетъ много народа, и что несутъ что-то тяжелое. Прошли мимо моихъ дверей, вошли въ сосѣднюю комнату, и тамъ бросили на полъ что-то мягкое и тяжелое, какъ человѣческій трупъ. Слышно было, какъ булькала вода, выливаемая изъ кувшина. Голосовъ никакихъ не было слышно. Я все ждалъ, что вотъ вотъ подойдутъ къ моей двери, отворятъ ее и повлекутъ меня въ погребъ. Ни живъ ни мертвъ стоялъ я, какъ вдругъ изъ сосѣдней комнаты послышались слабые стоны. Несчастный мученикъ стоналъ и задыхался, какъ человѣкъ, находящійся въ состояніи агоніи. Я нашелъ довольно широкую щель въ деревянной перегородкѣ, раздѣлявшей наши комнаты, и припалъ къ ней глазомъ. На полу сосѣдней комнаты лежалъ развязанный теперь человѣкъ. Лицо его было мнѣ незнакомо. Ротъ его былъ запачканъ чѣмъ то краснымъ. Очевидно несчастнаго рвало кровью. Его били въ грудь; только отъ этого можетъ случиться подобная вець… Онъ тихо, стоналъ и агонизировалъ… Только на завтра вошелъ къ нему докторъ, да и то на одну минуту. И вотъ все, что этотъ господинъ сказалъ ему: „Такъ тебѣ проклятому, и надо! Лопни!“ Потомъ выругалъ его, и вышель, даже не взглянувъ на него. Я былъ возмущенъ! Его поведеніе было безчеловѣчнѣе, чѣмъ самихъ палачей. Только у насъ въ Болгаріи среди представителей нашей священной науки могутъ попадаться такіе негодяи!.. Прошелъ еще день, и больной исчезъ изъ комнаты…
— Что съ нимъ случилось?
— Узналъ послѣ, черезъ цѣлые пять мѣсяцевъ, когда былъ оправданъ военнымъ судомъ и освобожденъ. Это былъ несчастный, который былъ арестованъ по тому же дѣлу, что и я, такъ же какъ и я — невинно. Въ ту самую ночь онъ былъ также переведенъ изъ другого участка. Потомъ, ночью, перенесли его въ больницу, а изъ больницы, опять таки ночью, на кладбище, гдѣ и закопали неизвѣстно въ какомъ мѣстѣ.
— Понимаешь теперь, почему я не могу идти на концерть, на которомъ поютъ что нибудь изъ „Травіаты“?
Докторъ былъ правъ.
- ↑ Дѣло объ убійствѣ министра Бѣлчева во время диктатуры Стамбулова,
убійствѣ, которое, по мнѣнію многихъ, было устроено самимъ же Стамбуло-
вымъ, чтобы оправдать послѣдовавшія репрессаліи.
Прим. Перев.
- ↑ Узкіе мѣшки, какъ бы кишки, наполненные пескомъ. Во времена
Стамбулова употреблялись предпочтительно передъ палками, потому что убивали,
не оставляя на тѣлѣ никакихъ слѣдовъ…
Прим. Перев.