Молодой дьяконъ Владыкѣсвоемушуйцулобызященскій озабоченно разбиралъ на столѣ груду записочекъ, сортировалъ ихъ, откладывалъ стопками.
— Пятнадцать анаѳемъ, да четыре онамедняшнихъ, которыя, значитъ, онамедни поступили… да еще десять старыхъ анаѳемъ…
— Ты чего, отецъ, ругаешься? — съ упрекомъ сказала дьяконица.
Дьяконъ бросилъ на нее вскользь удивленный взглядъ и продолжалъ свою работу.
— Да казенныхъ анаѳемъ… Гришка Отрепьев… боляринъ графъ Левъ Толстой, иже написа „Анну Каренину“, да частнаго поступленія раз… два… о, Господи!.. восемь… одиннадцать анаѳемъ! Однѣхъ частныхъ анаѳемъ одиннадцать!
— А ты бы отобралъ, отецъ. Можетъ, которыя не къ спѣху, такъ и отложить можно.
— Не отложишь! Это, братъ, матушка, не пустякъ. Служба!
— Ну, отваляй какъ-нибудь. Чего там!
— Отваляй? Нѣтъ, братъ, не отваляешь! Это вы промежъ себя, по женскому дѣлу, такъ у васъ все въ скороговорку идетъ. „Ахъ, ты, такая, молъ, сякая, анаѳема! Отъ анаѳемы и слышу!“ У насъ эдакъ нельзя. Дѣло отвѣтственное. Нужно голосомъ вывести.
Вонъ еще двѣ какія-то записочки. Эти-то что? „О здравіи болящей Макриды“. Нашли время!.. Лѣзутъ съ Макридой! Тутъ отъ одной анаѳемы не продохнуть. Вонъ, господинъ пѣвецъ Собиновъ прислалъ анаѳему на всѣхъ собинистокъ „иже фа діезъ не пріемлютъ…“ Кажись, такъ, ежели я не спуталъ чего.
— Трудно нынче жить стало! — вздохнула дьяконица. — Все какъ-то по особенному…
— Отъ Луриха… „Сатирикону анаѳема, иже не пятяся задомъ, подобно Симу и Іафету, прикры наготу чэмпіонову, но яко Хамъ надругался. И будьте добры, отецъ діаконъ, ежели возможно, до седьмого колѣна…“ Опытная рука писала. Посовѣтуюсь.
— Охъ! Дѣла, дѣла!
— Отъ тайнаго совѣтника Акимова… Государственному Совѣту анаѳема! Господи! И съ чего бы это? Вотъ, ужъ, именно, какъ сказано: сами себя и другъ друга. Буквально — весь животъ свой! Неисповѣдимо! Вотъ сама посуди, діаконица, исповѣдимо-ли это?
— Какъ быдто нѣтъ. Казенная анаѳема-то?
— Нѣтъ, приватнаго свойства.
— Мудреное дѣло! Какъ кончишь — пойди на кухню, тамъ тебя баба спрашиваетъ.
— Баба? Скажи, что теперь не до молебновъ. Ежели покойничекъ доспѣетъ, такъ пусть на погребкѣ полежитъ. Небось, не убѣжитъ. Не разорваться же. Крестины? Я на крестины поѣду, а анаѳемы ждать будутъ? Нѣтъ, это не дѣло. Позови-ка бабу сюда. Тебѣ чего? А? Крестить? Соборовать?
— Батюшка, — кланялась баба, — яви таку божеску милость! Хушь немножечко! Хушь одинъ разокъ. Свѣтильникъ ты нашъ! Хушь шопоткомъ въ полчаса!
— Да, ты насчетъ чего?
— Да, насчетъ этой самой… насчетъ анаѳемы! Ужъ такая-ли она анаѳема, что и произнесть нельзя! Ужъ эдакой анаѳемы и свѣтъ не производилъ! У кого хочешь спроси. Нашъ волостной писарь тоже человѣкъ, а уж и тотъ говоритъ, что ежели она…
— Да, кто анаѳема-то?
— Да свекровушка моя! Вся деревня знаетъ. Кого хошь спроси! Ужь эдакой анаѳемы… Прослышаны мы, что теперь можно въ церкви, ну и порѣшили промежъ себя. Анъ, думаю, пойду къ отцу дьякону, поклонюсь ему курицей. Потому, такъ ее сколько ни гвозди, она и ухомъ не поведетъ. А ежели церковнымъ порядкомъ — это дѣло крѣпкое!
Діаконъ задумался.
— Нѣтъ, тетка, это дѣло неподходящее.
— Ужъ вѣрь, батюшка совѣсти! Ужъ ежели это не анаѳема, такъ ужь и не знаю.
— Не лезь тетка, — вмѣшалась дьяконица. — Говорятъ тебѣ, нельзя. Ужасно балованный народъ пошелъ. Распущенность! Сегодня прихожу въ кухню, а Ксюшка, анаѳема, сидитъ и толстовскую книжку про мужика читаетъ. Ты это, говорю, что читаешь? Ты, говорю, анаѳема, анаѳему читаешь?..
— Явите божеску милость, — захныкала баба. — Ну хоть разокъ! Курицей поклонюсь.
— Хоть пѣтухомъ, а ежели нѣтъ указа.
— Какъ нѣтъ?
— А такъ. Разрѣшеніе отъ полиціи имѣешь? Докторское свидѣтельство есть? Да еще правильно-ли твоя анаѳема прописана? Можетъ, у нея документъ не въ порядкѣ. Тутъ вонъ, матушка, какія лица анаѳематствуютъ. Можно сказать, личности! А ты съ пустякомъ лѣзешь. Развѣ можно!
— Можно! Сама слышала. Вся деревня знаетъ. Графа-то, намедни какъ проклинали? А? Анаѳема! Распроанаѳема. И чтобы трижды проклятъ и дважды заклятъ, тьфу, тьфу и тьфу! Всѣ знаютъ! Думаешь, темный народъ, такъ и правъ своихъ не понимаетъ? Графу такъ и то, и се, и на всѣхъ амвонахъ, а какъ простому человѣку, такъ и сунуться некуда! Видно господамъ-то вездѣ не то, что нашему брату.
Ну, Богъ съ тобой, коли тебѣ, дьяконъ, сиротская слеза не солона. Пойду домой. Ужъ я жъ ее анаѳему облаю. Хошь мы и темный народъ, на попа, на дьякона не учены… Сиди безъ курицы!