Русские завоевали и колонизовали Север в IX и X веках. Балтийские славяне и финны расширили владения Новгородской республики и расселились по берегам Онеги и Двины. Местные жители бежали перед ними в чащи лесов, где многие погибли от холода и голода или были разорваны медведями и волками. На реке Мезени и на берегах отдалённой Печоры живет дикий первобытный народец, и даже русский язык не связывает его с западом. Это самоеды, зыряне, лопари, древние обитатели Северной Европы, дикие дети земли и лесов, (ещё) язычники. Может быть, когда-нибудь в далёком прошлом эти дикие племена были сильны и воинственны, может быть, они пришли из какой-нибудь могущественной южной орды; но, поселившись здесь, они были сломлены суровой стужей зимы и зачарованы дремлющими соснами. И если бы даже не явились сюда русские с мечами и копьями, с вином и воинственными песнями, их покорила бы природа. В долгие годы они забыли о христианстве и даже о Перуне и своих северных богах и сделались поклонниками духов, следы которых они нашли в мрачных лесах. Копья и мечи были отложены в сторону и дикари обратились в бедных рыбаков и охотников, живущих сетью и луком. Может быть, так же, как и теперь, они сеяли рожь, собирая скудный, скудный урожай с мёртвой песчаной почвы. Они приручили дикого оленя, питались его мясом и в длинную тёмную зиму запрягали его в сани. Некоторым наскучило жить в этой стране и они вернулись к шумной жизни Средней Европы, к борьбе с турками и монголами, другие расселились по лесам, подобно глубокому мху. Никто никогда не добирался до них, никакие войны не смущали их мира, только зимой дул холодный ветер, и странное северное сияние делало тёмную ночь похожей на день, а летом задумчивые белые ночи тихо трепетали над деревьями. Это был обширный материк лесов, среди которых бродили небольшие кучки человеческих существ, и серебристые реки прорезали ни для кого не нужные широкие равнины. За исключением дикарей, живущих подобно диким зверям небольшими группами по болотам, ни одно человеческое существо не попадало в этот лес. Люди селились по рекам, где стремительный поток подмывал лес и пробивал себе дорогу; являлись люди и строили себе глиняные и деревянные жилища. Всё осталось и доныне так, лишь чистины стали шире, да больше людей расселилось по обширным луговинам.
Балтийские славяне и по сие время держатся рек и озёр; они знакомы уже с христианством, хотя языческие обряды ещё прочно сохраняются в народе. Они удержали свой древний язык и свои наречия и слабо понимают язык образованного человека. И при новых лучших условиях существования они рубят лес, варят смолу, ловят рыбу запрудами или большими сетями — это всё то же старое крестьянство, живущее под тенью тех же самых хмурых сосен.
Первым селением, с которым мне пришлось познакомиться в Архангельской губернии, была Боброва гора. Это куча изб, расположенных на глинистом обрыве над Северной Двиной. Я нанял квартиру в доме меховщика. Две белые медвежьи шкуры висели на верёвках, протянутых там, где должен быть сад, а у передних дверей в клетке, сделанной из свиного хлева, сидел огромный коричневый орёл, случайно попавший в руки мужика. Так как русские не гонятся за чистотой, я ожидал встретить очень грязное помещение, но, к своему большому удивлению, я очутился в хорошо содержимой, опрятной спальне с чистым полом и стенами; в стороне стояла высокая на четырёх ножках кровать, очень похожая на английскую, но на ней лежала перина, белые подушки и сшитое из лоскутков ватное одеяло. Я был уверен, что насекомых здесь не найду, так как все они были уничтожены нафталином.
В комнате было множество разнообразных вещей, большей частью набитых чучел птиц, вырезанных из дерева игрушек, икон. Со стены глядели пятнадцать старинных икон, частью нарисованных на дереве, частью гравированных на металле. Рядом с дверью, ведущею ко мне, находилась кухня с большой открытою печью; здесь же на разложенном на полу матраце спала служанка Наташа. На чердаке надо мною было навалено сено и солома, сложены семужьи сети, топоры, ружья; на протянутых от стены к стене верёвках были развешаны для проветривания звериные шкуры — медвежьи, волчьи, нерпичьи. На кровати, устроенной наподобие громадной конуры с крышей и заложенной со всех сторон сеном и соломой, спал хозяин с женой; чтоб вползти в неё, сбоку было сделано небольшое отверстие вроде прохода в нору или берлогу дикого зверя. Хозяева очень любили эту кровать, потому что в ней они были защищены от укусов комаров. Меня приняли очень сердечно, и хозяйка предложила мне похлёбки, молока и рыбы, изжаренной так хорошо, как только хозяйка умела. Григорий, её муж, работал наверху, выскабливая тупым ножом мяздру кож или топча ногами чистый мех в бочонке с опилками. Я любил подолгу наблюдать за работой хозяина и его молодой служанки. Особенно интересным представлялось мне смотреть, как Григорий, стоя в бочке, топтал своими огромными сапожищами дорогую чёрную медвежью шкуру. Он уверял меня, что медвежья шкура от подобного обращения не терпела никакого вреда.
Здесь также и продавали меха. Крестьяне постоянно приносили шкуры убитых ими лисиц и волков и старались продать их через Епифанова — такова была фамилия моего хозяина. Медвежью шкуру можно было достать за суверен или 30 шиллингов, хотя за лучшую брали 4 или 5 фунтов (стерлингов), нерпичьи кожи продавались за 2, 3 или 4 шилл., волчьи шкуры стоили от 10 шил. до фунта. За 2 ф. можно сшить верхнюю одежду из хорошего оленьего меха, и такую одежду носят все в этой местности, что делает их похожими на диких зверей.
Внизу в кухне хозяйка шила меховые туфли из меха северного оленя, пимы, бахилы, малицы. Хозяева должны быть богатой парой, так как всегда были завалены работой, не пили водки и не имели детей — очень редкое исключение, ибо архангельский мужик пьёт, как рыба, и не может пожаловаться на недостаток в детях. Я приехал в Петров пост, и потому никто не употреблял в пищу молока. Однако, они не имели ничего (не выражали никакого протеста) против того, чтоб я пил молоко. Я интересовался, не пропадало ли у них молоко; но нет — ни капли. Часть его шла на масло, остаток оставляли закисать, и делали из него кислый сыр, «сметану» или простоквашу. Русский человек думает, что молоко становится лучше после того, как оно скиснет. Профессор Мечников, выступивший горячим сторонником простокваши, попросту звал Западную Европу назад, к обыкновенной пище русских крестьян.
В каждой избе в Боброве есть корова, как вообще во всех селениях по Северной Двине. Коровы проводят всё лето на большом песчаном заросшем травой острове на Двине. Весной они плывут туда с материка, а осенью перед замерзанием реки возвращаются обратно. Должно быть, это великолепное зрелище, когда прекрасный скот погружается в воду и борется с течением посреди реки. Зимой коровы заперты в хлеву.
Я проводил мечтательно счастливые дни в Боброве, дыша красотой реки и неба. Здесь точно вне мира. Я купался в реке и сидел полуодетый на солнце около воды, наблюдая, как волны бегут и рассыпаются на рыхлом песке. Как из сердца птицы поднимались песни к губам, и в эти мгновения я понимал представление поэтов об одушевлённых предметах, славящих Создателя.
В 4 часа пополудни я шёл с хозяйкой и Наташей к лодке, мы отправлялись на остров доить коров. В этот час всё женское население деревни на воде, и в своих разноцветных платьях женщины представляют весёлую картину. Через час мы плыли назад, шли парами по длинному тинистому берегу и поднимались по ступенькам, которые ведут от берега к вершине горы, где расположены избы. Попадался навстречу Переплётчиков с своими работами, и я отправлялся в его жилище против моего, смотрел его новые этюды: берега Двины, группу сосновых деревьев около старой водяной мельницы. Если он был серьёзен, то читал мне стихотворения русских поэтов или рассказывал (мне) шутливые дневные происшествия, если им овладевало весёлое настроение.
Становилось поздно, как видно было по часам, хотя на небе ничего не было заметно. Наступали эти дивные бесконечно долгие вечера, пять часов сумерек. Я возвращался домой и, если хозяин был наверху, вёл с ним разговор о длинных-длинных зимних ночах, когда он при свете лампы вырезал из мягкой сосны богатый пышный кремль, или хрупкие маленькие модели церквей, или иконные рамки для украшения своей тесной маленькой спаленки.
Каждое утро Григорий убивал ворону и бросал её орлу. Я удивился, почему он не стреляет голубей, которых было гораздо больше и которых было легче застрелить, но оказалось, что голубь — священная птица.
— Орёл ест только сырое мясо, — сказал мужик, тыкая птицу палкой. — Злая старая птица! Посмотрите, как она впилась своими когтями. Вы не сможете вырвать эту ворону из когтей, будь вы даже в три раза сильнее.
— Что вы даёте ему пить? — заинтересовался я.
Крестьянин усмехнулся хитро и ответил: «он пьёт только кровь».
— Что? — переспросил я.
— Он пьёт только кровь; мы вначале пытались поить его водой, так боялись, что он может (умереть) околеть. Двое из нас держали открытым его клюв, а другие лили воду на его голову. Но, я уверен, он не пил ничего… Злая птица! — заключил крестьянин и ударил орла палкой по голове. Орёл захлопал тяжёлыми связанными крыльями и запрыгал по клетке, не выпуская из когтей мёртвой вороны. Глаза его не обращали никакого внимания ни на крестьянина, ни на наши действия и, казалось, застыли в тупой угрюмой боли.
Однажды в моё отсутствие пришёл посетитель, купил птицу за два рубля и выпустил её на волю.
— Кто это был? — спросил я.
— О, хороший охотник, барин, но я не знаю, почему он отпустил её.
— Он выпустил её потому, что орёл могучая, прекрасная, благородная птица. И вы, вы сами должны были сделать то же самое, — сказал я. — Если б это должностное лицо, оно приказало бы вам отпустить орла на волю и ничего бы не заплатило вам. Почему? Да потому, что это было позором для русского флага — орёл в свином хлеву и медвежья шкура на верёвке!