Я разговаривал с бабой о духовном состоянии деревни. Баба была недовольна им. «Народ очень груб», — сказала она. Вероятно, потому, что в их деревне мало совершали церковных служб.
— Но, — возразил я, — у вас такая прекрасная недавно выкрашенная деревянная церковь. Я думал было, что вы все очень религиозны.
— Да, барин, церковь-то у нас есть, но она всегда заперта, так как здесь нет священника. Он должен приходить сюда, а живёт он за 6 вёрст, к тому же часто бывает пьян. Это — большое горе. Мы начали постройку церкви уже давно, т. е. мужики начали. Созвали сход, и мужики согласились сделать — один одно, а другой другое, каждый предложил, что мог: кто нарубить деревья, кто обделать их, кто довезти сюда и помочь в постройке. Работу начали не спеша: это было святое дело, и Бог не требовал, чтобы мы торопились. Прошло два с половиною года, прежде чем церковь была выстроена, т. е. церковные стены и двери, тогда начали украшать её внутри; некоторые из нас дали иконы. Мы сберегли немного денег на покупку красок — краски очень дороги — и окрасили, как вы видите, всю церковь в белый цвет, а крышу в красный. Собрали ещё денег и приобрели сперва маленькую колокольню, потом большую, наконец, купили колокол. Это было прекрасным приношением Богу. Всё время, пока шла постройка, мужики вели более благочестивую жизнь, чем когда бы то ни было. Когда же работа была окончена, все почувствовали себя очень счастливыми; устроили большой праздник, на который пригласили крестьян из Трепухова[1], из Лявли, из Коскова и из соседних деревень, и в конце концов все ужасно перепились. Худшего праздника я не припомню. И кончилось это не добром, так как я говорила: непристойно пить так много водки. Но никто не обращал на меня внимания, повторяя «Слава Тебе, Господи!» Все пили, не отставая, и были уверены, что Бог очень доволен. Мы, женщины, были, однако, умнее: ни одна из нас не коснулась и капли напитка; по временам мы крестились и молились Богу: «Боже, благодарим Тебя».
— И после всего этого в вашей церкви не совершается богослужения? — бросил я ей сочувственно.
— Нет, барин; они думали достать своего собственного священника, но вышло совсем по-иному. Мы должны зависеть от косковского священника. Ему приходится совмещать обе деревни, и, так как он бывает слишком пьян, чтоб по-настоящему исполнять службу даже в своём собственном приходе, сомнительно, чтоб он приходил служить ещё в нашей церкви. Я говорю, это точно проклятие.
— И он никогда не приходит? — спросил я, — совсем никогда?
— Когда он является, его приходится возить в телеге. Кто-нибудь из мужиков отправляется за ним и объясняет, зачем его зовут: т. е., когда у нас бывает свадьба или есть умирающий, который желает видеть священника. Но батюшка очень добрый человек. Я видела его несколько раз в церкви совершенно трезвым, и он служил превосходно. Как жаль, что дьявол всегда проводить его.
— Я думаю, не придёт ли священник завтра сюда? — задал я вопрос. — Завтра ведь большой праздник, не правда ли?
— Завтра — св. Ивана. Он должен придти благословить поля, но он не делает этого даже и в Коскове, прости его Господь Небесный! Как вы знаете, всё идёт хорошо, травы и хлеба превосходны, и, если только в течение трёх недель не хватят морозы, мы соберём хорошую жатву. Слава тебе, Господи! Но я боюсь проклятья. Если не окропить полей в день св. Ивана святою водой, неизвестно, какое несчастье может постигнуть нас. Ведь вся наша жизнь зависит от сена и хлебов.
Я решил переправиться на следующий день через реку в Кехту, посмотреть там крестный ход по полям и окропление хлебов святою водой. А канун Иванова дня я мог бы провести в Боброве и наблюдать праздник, сделавшийся, как утверждала старая женщина, более языческим, чем христианским.
Это величайшая ночь русского лета, ночь чудес и очарований! Обычная жизнь мира в эту ночь останавливается, невидимое становится реальным. Это необыкновенная ночь — кто выйдет в эту ночь из дому, увидит странные вещи.
В старину этот праздник был днём поклонения огню и воде или праздником Ивана Купалы, доисторического пророка, который, как мне передавали, не имел ничего общего с Иоанном Крестителем, хотя народное сознание неизменно смешивает его с последним. Кто был Иван Купала, никто не знает: он принадлежит к тому времени, когда само христианство было только далёким слухом. Но старые обычаи живут, и 23 июня деревенская молодёжь зажигает костры и прыгает через них, а девушки купаются в реке и надевают на головы венки. Кто ищет счастья, идёт в лес в надежде найти цветок, который распускается в полночь. Поэт Бальмонт пишет[2]:
„Кто был Иван Купала,
Я многих вопрошала,
Но люди знают мало,
И как тому помочь.
Кто был он, мне безвестно,
Но жил он здесь телесно,
И если сердцу тесно,
Иди на волю в ночь.
О, в полночь на Ивана
Купалу, сердце пьяно,
Душе тут нет изъяна,
А прибыль красоты.
Живым в ту ночь не спится
И клад им колотится,
И папороть звездится,
Горят смеясь цветы.
Мы, девушки, с глазами,
Горящими, как в храме,
Мы с жадными губами,
С волнистостью волос.
Дома, покинув наши,
В лесу мы вдвое краше,
И сердце в нас зажглось.
По чаще мы блуждали,
Как дети, без печали
Мы травы собирали.
И был душист их рой.
В стихийном очищеньи
И в огненном крещеньи
Пропели мы в смущеньи
Напев заветный свой.
Ту песнь с напевом пьяным
Припоминать нельзя нам,
Да будет скрыт туманом
Тот свет, что светит раз,
Но мы, как травы знаем,
Чем ум мы опьяняем,
И каждый бредит раем
При виде наших глаз.
И Наташа, бедная работница, нарвала двенадцать различных трав и сделала себе венок, чтоб надеть его на голову перед сном: из маргариток, лютиков, Ивановской травы, дикой петрушки, клевера…
Ей хотелось помечтать под этим волшебным венком и увидеть видение своего счастья. Они подразумевают судьбу, но счастье и судьба синонимы в этих местах.
Я заговорил с Наташей, и она сказала мне: «Это правда, так как в Евангелии написано, что в 12 часов в сегодняшнюю ночь двенадцать цветов расцветают в лесу, и один из них — цветок счастья. Много людей пойдёт искать его».
Порог нашего дома весь был завален травой, что, должно быть, не мало удивило бедного орла. Хозяйка объяснила мне, что эту траву надо рассортировать на 12 куч, чтобы дом получил благословение. Затем она сама составит кучку из 12 сортов и пойдёт в полночь кормить свою корову.
— Корова больна, — продолжала она, — вздуло у ней бока. Она ревёт, не как корова, а словно какая-нибудь машинная часть. Говорят, это политики, студенты и безбожники, которых присылает сюда правительство, отравляют коров, но я не верю этому.
— А я верю, — заявила Наташа, — я верю; у них дурной глаз. В наших местах я никогда не видала людей, похожих на них.
— Что за глупости! — воскликнула хозяйка, считавшая себя более знающей, так как она жила некоторое время в предместье Архангельска. — Что за глупости: от политиков нет никакого вреда; наоборот, они страдают за нас, они желают, чтобы мы жили лучше, и говорят, что правительство и помещики должны дать нам больше земли. Я знаю.
— Всё равно — возразила Наташа, — когда я встречаюсь с кем-нибудь из них, меня охватывает страх, я бегу. Они — неприятный народ, они никогда не молятся Богу. И Бог не помогает им. В прошлом году в Кехте было очень много опухлых и вздутых коров, и фельдшер сказал, это, может быть, от колдовства. Мужики поколотили студента, и, хотя полиция отправила одного из них в тюрьму за это, все были очень довольны, и батюшка не счёл этого за грех, по крайней мере, Ушка не подумал, что ему следует исповедываться.
— Пустяки! Колдовством ничего не поделаешь. Коровы часто бывают больны подобной болезнью, и самое лучшее — это окропить их святой водой и помолиться. Я отвезу на остров травы, покормлю корову, и она быстро выздоровеет.
— Кстати, — спросил я, — что в Кехте поп трезвый?
— Да, — ответила женщина, — необыкновенно трезвый.
— В таком случае, — сказал я, — я завтра отправлюсь в Кехту и посмотрю, что там будет.
Длинным вечером я долго разговаривал с хозяйкой, и она показывала мне кусок стали и кремень, которым она пользовалась ещё до сих пор, когда случался недостаток в спичках. Хозяйка рассказывала мне о временах своей матери, когда спички были ещё очень дороги, и ранним утром можно было видеть старую бабушку, сидевшую полуодетой на пороге своего дома; меж ног она держала горшок с горячим пеплом, который она раздувала для всех, кому нужно было достать огонь.
Совсем уже поздно добрая женщина отправилась на берег реки к лодке с большой охапкой травы, которой она думала покормить свою больную корову, а я наблюдал, как она гребла по молчаливой реке в таинственных полуночных сумерках.
Деревня не спала. Из многих бань шёл дым. В деревне несколько бань, и каждой пользуются две-три семьи сообща. Старики и больные парились в этих жарко натопленных банях. Я видел, как из одной выскочил мужчина совсем нагой и вновь вбежал туда — вероятно, выгнал его едкий дым. Знает ли читатель, что такое чёрная баня? Он счастлив в своём неведении. Но мужик сказал бы ему, что попариться часок в этом маленьком дымном и парном аду лучше всякого лекарства, особенно когда одной рукой держишь на голове двенадцать трав, а другой поливаешь на них горячую воду, так чтоб драгоценная сила ниспадала сверху дождём.
Я взобрался на обрыв и пошёл от деревни вдоль по опушке леса; издалека доносилось странное тоскливое пение девушек, распевающих праздничные песни, и неприятный звук гармоники. Полуночное гулянье началось. Веселье и пьянство царило в деревенских домах, где водка, — болезнь современной России, — заместила древние обычаи и суеверия. Но в тихих домах и мужчины и женщины с минуты на минуту ждали видения под покровом двенадцати лесных цветков; может быть, они думали, что каждый цветок представлял символически одного из апостолов. В лесу бродили ищущие счастья, и среди них я, обвеянный лёгкой грёзой. Сосны бросали унылые тени на мшистую землю, дикие розы горели на кустах шиповника, и только одно отдалённое пение нарушало немую тишину. Ночь была необыкновенно тёплая, и всякий раз, как я останавливался, комары покрывали мои руки и лицо.
Я не решился идти далеко. Опасно даже на короткое расстояние углубиться в этот лес, который не прерываясь тянется на тысячу вёрст к востоку: его седые сосны способны сбить с дороги путника и зачаровать его. Неожиданно лес стал гуще, деревья прислонились друг к другу, плечо к плечу, подобно сомкнутым рядам солдат, ожидающих неприятеля ночью на холме. Так плотно стояли деревья, что ветви их переплетались между собой, образуя густой покров, сквозь который не только теперь, в полночь, но даже и в яркий день не мог проникнуть луч света.
Глубоко в лесу в темноте расцветали цветы судьбы, цветок счастья. Весь мир искал счастья в лесу в эту ночь, и если люди не находили его, то не потому, что не было самого цветка, а потому, что глаза их не могли различить его, или потому, что они не прониклись сознанием вместе с Наташей и её сестрами, что судьба — синоним счастья.
Примечания
- ↑ В оригинальном тексте упоминается как «Tripusovo», название «Трепухово» — явная опечатка или ошибка перевода. Верное название деревни — Трепузово. — Примечание редактора Викитеки.
- ↑ S. Graham передал это стихотворение («Купальницы») прозою, но переводчик счёл нужным дать подлинный текст.