Я разговаривалъ съ бабой о духовномъ состояніи деревни. Баба была недовольна имъ. „Народъ очень грубъ“, сказала она. Вѣроятно, потому, что въ ихъ деревнѣ мало совершали церковныхъ службъ. „Но, возразилъ я, у васъ такая прекрасная недавно выкрашенная деревянная церковь. Я думалъ было, что вы всѣ очень религіозны“. „Да, баринъ, церковь то у насъ есть, но она всегда заперта, такъ какъ здѣсь нѣтъ священника. Онъ долженъ приходить сюда, а живетъ онъ за 6 верстъ, къ тому же часто бываетъ пьянъ. Это — большое горе. Мы начали постройку церкви уже давно, т. е. мужики начали. Созвали сходъ, и мужики согласились сдѣлать — одинъ одно, а другой другое, каждый предложилъ, что могъ: кто нарубить деревья, кто обдѣлать ихъ, кто довезти сюда и помочь въ постройкѣ. Работу начали не спѣша: это было святое дѣло, и Богъ не требовалъ, чтобы мы торопились. Прошло два съ половиною года, прежде чѣмъ церковь была выстроена, т. е. церковныя стѣны и двери, тогда начали украшать ее внутри; нѣкоторые изъ насъ дали иконы. Мы сберегли немного денегъ на покупку красокъ — краски очень дороги — и окрасили, какъ вы видите, всю церковь въ бѣлый цвѣтъ, а крышу въ красный. Собрали еще денегъ и пріобрѣли сперва маленькую колокольню, потомъ большую, наконецъ, купили колоколъ. Это было прекраснымъ приношеніемъ Богу. Все время, пока шла постройка, мужики вели болѣе благочестивую жизнь, чѣмъ когда бы то ни было. Когда же работа была окончена, всѣ почувствовали себя очень счастливыми; устроили большой праздникъ, на который пригласили крестьянъ изъ Трепухова[1], изъ Лявли, изъ Коскова и изъ сосѣднихъ деревень, и въ концѣ концовъ всѣ ужасно перепились. Худшаго праздника я не припомню. И кончилось это не добромъ, такъ какъ я говорила: непристойно пить такъ много водки. Но никто не обращалъ на меня вниманія, повторяя „Слава Тебѣ, Господи! Всѣ пили, не отставая, и были увѣрены, что Богъ очень доволенъ. Мы, женщины, были, однако, умнѣе: ни одна изъ насъ не коснулась и капли напитка; по временамъ мы крестились и молились Богу: „Боже, благодаримъ Тебя“.
„И послѣ всего этого въ вашей церкви не совершается богослуженія?“ — бросилъ я ей сочувственно.
„Нѣтъ, баринъ; они думали достать своего собственнаго священника, но вышло совсѣмъ по иному. Мы должны зависѣть отъ косковскаго священника. Ему приходится совмѣщать обѣ деревни, и, такъ какъ онъ бываетъ слишкомъ пьянъ, чтобъ по настоящему исполнять службу даже въ своемъ собственномъ приходѣ, сомнительно, чтобъ онъ приходилъ служить еще въ нашей церкви. Я говорю, это точно проклятіе“.
„И онъ никогда не приходитъ?“ — спросилъ я, — „совсѣмъ никогда?“.
„Когда онъ является, его приходится возить въ телѣгѣ. Кто-нибудь изъ мужиковъ отправляется за нимъ и объясняетъ, зачѣмъ его зовутъ: т. е., когда у насъ бываетъ свадьба или есть умирающій, который желаетъ видѣть священника. Но батюшка очень добрый человѣкъ. Я видѣла его нѣсколько разъ въ церкви совершенно трезвымъ, и онъ служилъ превосходно. Какъ жаль, что дьяволъ всегда проводитъ его“.
„Я думаю, не придетъ ли священникъ завтра сюда? — задалъ я вопросъ“.
„Завтра вѣдь большой праздникъ, не правда ли?“.
„Завтра — св. Ивана. Онъ долженъ придти благословить поля, но онъ не дѣлаетъ этого даже и въ Косковѣ, прости его Господь Небесный! Какъ вы знаете, все идетъ хорошо, травы и хлѣба превосходны, и, если только въ теченіе трехъ недѣль не хватятъ морозы, мы соберемъ хорошую жатву. Слава тебѣ, Господи! Но я боюсь проклятья. Если не окропить полей въ день св. Ивана святою водой, неизвѣстно, какое несчастіе можетъ постигнуть насъ. Вѣдь вся наша жизнь зависитъ отъ сѣна и хлѣбовъ“.
Я рѣшилъ переправиться на слѣдующій день черезъ рѣку въ Кехту, посмотрѣть тамъ крестный ходъ по полямъ и окропленіе хлѣбовъ святою водой. А канунъ Иванова дня я могъ бы провести въ Бобровѣ и наблюдать праздникъ, сдѣлавшійся, какъ утверждала старая женщина, болѣе языческимъ, чѣмъ христіанскимъ.
Это величайшая ночь русскаго лѣта, ночь чудесъ и очарованій! Обычная жизнь міра въ эту ночь останавливается, невидимое становится реальнымъ. Это необыкновенная ночь — кто выйдетъ въ эту ночь изъ дому, увидитъ странныя вещи.
Встарину этотъ праздникъ былъ днемъ поклоненія огню и водѣ или праздникомъ Иваны Купалы, до-историческаго пророка, который, какъ мнѣ передавали, не имѣлъ ничего общаго съ Іоанномъ Крестителемъ, хотя народное сознаніе неизмѣнно смѣшиваетъ его съ послѣднимъ. Кто былъ Ивана Купала, никто не знаетъ: онъ принадлежитъ къ тому времени, когда само христіанство было только далекимъ слухомъ. Но старые обычаи живутъ, и 23 іюня деревенская молодежь зажигаетъ костры и прыгаетъ черезъ нихъ, а дѣвушки купаются въ рѣкѣ и надѣваютъ на головы вѣнки. Кто ищетъ счастья, идетъ въ лѣсъ въ надеждѣ найти цвѣтокъ, который распускается въ полночь. Поэтъ Бальмонтъ пишетъ:[2]
„Кто былъ Иванъ Купала,
Я многихъ вопрошала,
Но люди знаютъ мало,
И какъ тому помочь.
Кто былъ онъ, мнѣ безвѣстно,
Но жилъ онъ здѣсь тѣлесно,
И если сердцу тѣсно,
Иди на волю въ ночь.
О, въ полночь на Ивана
Купалу, сердце пьяно,
Душѣ тутъ нѣтъ изъяна,
А прибыль красоты.
Живымъ въ ту ночь не спится
И кладъ имъ колотится,
И папороть звѣздится,
Горятъ смѣясь цвѣты.
Мы, дѣвушки, съ глазами,
Горящими, какъ въ храмѣ,
Мы съ жадными губами,
Съ волнистостью волосъ.
Дома, покинувъ наши,
Въ лѣсу мы вдвое краше,
И сердце въ насъ зажглось.
По чащѣ мы блуждали,
Какъ дѣти, безъ печали
Мы травы собирали.
И былъ душистъ ихъ рой.
Въ стихійномъ очищеньи
И въ огненномъ крещеньи
Пропѣли мы въ смущеньи
Напѣвъ завѣтный свой.
Ту пѣснь съ напѣвомъ пьянымъ
Припоминать нельзя намъ,
Да будетъ скрытъ туманомъ
Тотъ свѣтъ, что свѣтитъ разъ,
Но мы, какъ травы знаемъ,
Чѣмъ умъ мы опьяняемъ,
И каждый бредитъ раемъ
При видѣ нашихъ глазъ.
И Наташа, бѣдная работница, нарвала двѣнадцать различныхъ травъ и сдѣлала себѣ вѣнокъ, чтобъ надѣть его на голову передъ сномъ: изъ маргаритокъ, лютиковъ, Ивановской травы, дикой петрушки, клевера…
Ей хотѣлось помечтать подъ этимъ волшебнымъ вѣнкомъ и увидѣть видѣніе своего счастья. Они подразумѣваютъ судьбу, но счастье и судьба синонимы въ этихъ мѣстахъ.
Я заговорилъ съ Наташей, и она сказала мнѣ. „Это правда, такъ какъ въ Евангеліи написано, что въ 12 часовъ въ сегодняшнюю ночь двѣнадцать цвѣтовъ расцвѣтаютъ въ лѣсу, и одинъ изъ нихъ цвѣтокъ счастья. Много людей пойдетъ искать его“.
Порогъ нашего дома весь былъ заваленъ травой, что, должно быть, не мало удивило бѣднаго орла. Хозяйка объяснила мнѣ, что эту траву надо разсортировать на 12 кучъ, чтобы домъ получилъ благословеніе. Затѣмъ она сама составитъ кучку изъ 12 сортовъ и пойдетъ въ полночь кормить свою корову.
„Корова больна“, продолжала она, „вздуло у ней бока. Она реветъ, не какъ корова, а словно какая-нибудь машинная часть. Говорятъ, это политики, студенты и безбожники, которыхъ присылаетъ сюда правительство, отравляютъ коровъ, но я не вѣрю этому“.
„А я вѣрю“ — заявила Наташа, „я вѣрю; у нихъ дурной глазъ. Въ нашихъ мѣстахъ я никогда не видала людей, похожихъ на нихъ“.
„Что за глупости“! — воскликнула хозяйка, считавшая себя болѣе знающей, такъ какъ она жила нѣкоторое время въ предмѣстьѣ Архангельска. „Что за глупости: отъ политиковъ нѣтъ никакого вреда; наоборотъ, они страдаютъ за насъ, они желаютъ, чтобы мы жили лучше, и говорятъ, что правительство и помѣщики должны дать намъ больше земли. Я знаю“.
„Все равно“ — возразила Наташа, когда я встрѣчаюсь съ кѣмъ-нибудь изъ нихъ, меня охватываетъ страхъ, я бѣгу. Они — непріятный народъ, они никогда не молятся Богу. И Богъ не помогаетъ имъ. Въ прошломъ году въ Кехтѣ было очень много опухлыхъ и вздутыхъ коровъ, и фельдшеръ сказалъ, это, можетъ быть, отъ колдовства. Мужики поколотили студента, и, хотя полиція отправила одного изъ нихъ въ тюрьму за это, всѣ были очень довольны, и батюшка не счелъ этого за грѣхъ, по крайней мѣрѣ, Ушка не подумалъ, что ему слѣдуетъ исповѣдываться“.
„Пустяки! Колдовствомъ ничего не подѣлаешь. Коровы часто бываютъ больны подобной болѣзнью, и самое лучшее — это окропить ихъ святой водой и помолиться. Я отвезу на островъ травы, покормлю корову, и она быстро выздоровѣетъ“.
„Кстати“, — спросилъ я, — „что въ Кехтѣ попъ трезвый“?
„Да“, отвѣтила женщина, „необыкновенно трезвый“.
„Въ такомъ случаѣ“, — сказалъ я, — „я завтра отправлюсь въ Кехту и посмотрю, что тамъ будетъ“.
Длиннымъ вечеромъ я долго разговаривалъ съ хозяйкой, и она показывала мнѣ кусокъ стали и кремень, которымъ она пользовалась ещё до сихъ поръ, когда случался недостатокъ въ спичкахъ. Хозяйка разсказывала мнѣ о временахъ своей матери, когда спички были еще очень дороги, и раннимъ утромъ можно было видѣть старую бабушку, сидѣвшую полуодѣтой на порогѣ своего дома; межъ ногъ она держала горшокъ съ горячимъ пепломъ, который она раздувала для всѣхъ, кому нужно было достать огонь.
Совсѣмъ уже поздно добрая женщина отправилась на берегъ рѣки къ лодкѣ съ большой охапкой травы, которой она думала покормить свою больную корову, а я наблюдалъ, какъ она гребла по молчаливой рѣкѣ въ таинственныхъ полуночныхъ сумеркахъ.
Деревня не спала. Изъ многихъ бань шелъ дымъ. Въ деревнѣ нѣсколько бань, и каждой пользуются двѣ-три семьи сообща. Старики и больные парились въ этихъ жарко натопленныхъ баняхъ. Я видѣлъ, какъ изъ одной выскочилъ мужчина совсѣмъ нагой и вновь вбѣжалъ туда — вѣроятно, выгналъ его ѣдкій дымъ. Знаетъ ли читатель, что такое черная баня? Онъ счастливъ въ своемъ невѣдѣніи. Но мужикъ сказалъ бы ему, что попариться часокъ въ этомъ маленькомъ дымномъ и парномъ аду лучше всякаго лѣкарства, особенно, когда одной рукой держишь на головѣ двѣнадцать травъ, а другой поливаешь на нихъ горячую воду, такъ чтобъ драгоцѣнная сила ниспадала сверху дождемъ.
Я взобрался на обрывъ и пошелъ отъ деревни вдоль по опушкѣ лѣса; издалека доносилось странное тоскливое пѣніе дѣвушекъ, распѣвающихъ праздничныя пѣсни, и непріятный звукъ гармоники. Полуночное гулянье началось. Веселье и пьянство царило въ деревенскихъ домахъ, гдѣ водка, болѣзнь современной Россіи, замѣстила древніе обычаи и суевѣрія. Но въ тихихъ домахъ и мужчины и женщины съ минуты на минуту ждали видѣнія, подъ покровомъ двѣнадцати лѣсныхъ цвѣтковъ; можетъ быть, они думали, что каждый цвѣтокъ представлялъ символически одного изъ апостоловъ. Въ лѣсу бродили ищущіе счастья, и среди нихъ я, обвѣянный легкой грезой. Сосны бросали унылыя тѣни на мшистую землю, дикія розы горѣли на кустахъ шиповника, и только одно отдаленное пѣніе нарушало нѣмую тишину. Ночь была необыкновенно теплая, и всякій разъ, какъ я останавливался, комары покрывали мои руки и лицо.
Я не рѣшился идти далеко. Опасно даже на короткое разстояніе углубиться въ этотъ лѣсъ, который, не прерываясь, тянется на тысячу верстъ къ востоку: его сѣдыя сосны способны сбить съ дороги путника и зачаровать его. Неожиданно лѣсъ сталъ гуще, деревья прислонились другъ къ другу, плечо къ плечу, подобно сомкнутымъ рядамъ солдатъ, ожидающихъ непріятеля ночью на холмѣ. Такъ плотно стояли деревья, что вѣтви ихъ переплетались между собой, образуя густой покровъ, сквозь который не только теперь, въ полночь, но даже и въ яркій день не могъ проникнуть лучъ свѣта.
Глубоко въ лѣсу въ темнотѣ расцвѣтали цвѣты судьбы, цвѣтокъ счастья. Весь міръ искалъ счастья въ лѣсу въ эту ночь, и если люди не находили его, то не потому, что не было самого цвѣтка, а потому, что глаза ихъ не могли различить его, или потому, что они не прониклись сознаніемъ вмѣстѣ съ Наташей и ея сестрами, что судьба синонимъ счастья.
Примѣчанія
- ↑ В оригинальном тексте упоминается как «Tripusovo», название «Трепухово» — явная опечатка или ошибка перевода. Верное название деревни — Трепузово. — Примѣчаніе редактора Викитеки.
- ↑ S. Graham передалъ это стихотвореніе („Купальницы“) прозою, но переводчикъ счелъ нужнымъ дать подлинный текстъ.