Аравийское восстание и его перспективы.
В самом начале июня 1916 года телеграммы, под заглавием «Восстание в Аравии», широко оповестили, что шейх Хосейн, шериф святого города Мекки в Аравии, отложился от турецкого султана, отверг его верховные «халифские» права над всеми правоверными и овладел также Таифом (городком вблизи к югу от Мекки, о существовании которого большая часть читателей едва и подозревала до того времени; это, собственно, летняя резиденция того же шерифа). Другой священный город Медина, в котором находится гробница пророка Мохаммеда, осажден, — гласили телеграммы, — окрестными бедуинами, действующими согласно с мекканским шерифом, и близок к падению. Телеграммы добавляли, что шериф Мекки, этой великой и главной мусульманской святыни, уже давно был недоволен младотурецкой политикой и находил Энвера-бея и других нынешних турецких заправил людьми, ведущими ислам к гибели. Одновременно сообщалось об антитурецком движении в другой аравийской области, в Йемене, к югу от свв. городов; к концу июня пришли сведения, что йеменский шейх Яхья овладал пунктами на красноморском побережье между Йеменом и Хиджазом (тою областью, где лежат Мекка и Медина), поюжнее хиджазского города Джиды, служащего гаванью для Мекки.
Могут ли иметь события в Аравии известное влияние на ход нынешней мировой войны? Если да, то какое? Газетами высказывались надежды самые блестящие; авторы статей толковали об арабском халифате, об отнятии сана халифа у султанов Турции, находили, что Турция, для подавления восстания, должна будет оттянуть часть своих военных сил в Аравию и этим, так или иначе, обессилить себя на фронтах...
Благоразумие требует, чтобы мы не слишком переоценивали значение событий, разыгравшихся в свв. городах и в Йемене. Конечно, не зачем думать, что Порта с совершенным равнодушием встретит аравийские осложнения; но было бы иллюзией полагать, что ей непременно надо будет отвлечь в Аравию свои военные силы, по крайней мере сколько-нибудь значительные. С чрезвычайной осторожностью приходится также учитывать возможность замены в мусульманском мире халифата турецкого халифатом арабским. Большинство ближайшего к нам мусульманского мира — это турко-татары, и можно ручаться, что никто из татар или турок не переменит своего воззрения на турецкого султана потому лишь, что произошло против него восстание в святых местах. Лишний раз вспомнится ходячая пословица: «В святых городах чорт живет» — и только. Вообразим, что греческий христианско-вселенский патриарх у высшей христианской святыни, гроба Господня в Иерусалиме, дерзнул бы объявить низложенным кого-нибудь из православных государей, например России. С чем, кроме иронической улыбки, встречена была бы русскими подобная выходка? Турки отнесутся к выходке мекканского шерифа с еще большим презрением. Значение турецкого султана для мусульманского мира основывается вовсе не на твердости его религиозных прав, а на реальном соотношении сил. Из всех мусульманских правоверных (соннитских) государств Турция была до сих пор единственным, к которому, без крупных ограничений, можно было применить эпитет «независимое», — и весь духовный авторитет султана имеет свой подлинный корень исключительно в этом обстоительстве. Правда, существует басня, довольно позднего происхождения (ХVIII в.), теперь впрочем общепринятая, будто последний потомок аббасидских багдадских халифов передал свои духовные права над мусульманским миром султану Селиму I Грозному в 1517 году при завоевании им Египта. Но ведь всегда продолжали существовать на свете другие, подлинные потомки самого пророка Мохаммеда, которые во всяком случае имели и имеют больше прав притязать на халифство, чем султан-турок; и если мусульманский мир, зная это, до сих пор все же не считался с ними, а видел «повелителя правоверных» только в лице османского султана, то это значит, что всем хотелось считать своим духовным главою именно османского султана, сильного владыку, а никого другого. Например, весь мусульманский мир превосходно до сих пор знал и знает, что существуют на свете султаны мароккские, что они потомки пророка Мохаммеда, что они носят оффициальный титул халифов и повелителей правоверных, что они, эти мароккские халифы, не перестают указывать на незаконность присвоения халифских титулов и прав турецким султаном. Всем это известно, — а душа тянется к султану турецкому!... И нет никаких оснований думать, что турок переменит свой взгляд на султана оттого, что анафему, произносившуюся до сих пор на османского повелителя шерифом Мароккским, произнес теперь шериф мекканский, бунтовщик. А если вдобавок, турок прочитает в газетах, что пособниками бунтовщика-шерифа явились такие люди, как бедуины, разбойники, заведомые нечестивцы, грабители паломнических караванов, то он может испытать по отношению к восставшему даже чувство гадливости.
Совершенно иной вопрос: как должна отнестись к восстанию в Мекке народность арабская, талантливая, прославившаяся культурой нация, ненавидящая турок? Но при решении этого вопроса надо отличать арабов от Аравии: понятия эти не совпадают.
Всех на свете арабов — около 45 миллионов, но их главная страна вовсе не Аравия, и не в Аравии живет их подавляющее большинство. Арабская жизнь национальная, культурная, экономическая, протекает в старых цивилизованных не-аравийских странах: в Египте (в гг. Каир, Александрия), в Сирии (Бейрут, Дамаск), в Месопотамии (Багдад, Мосул), в северной Африке (Алжир, Марокко). А Аравия, этот огромный полуостров, отрезанный пустынями от всей Азии, представляет собою по большей части опять-таки лишь колоссальную пустыню. По величине полуостров составить приблизительно ¼ Европы, а населения — хорошо, если окажется миллионов пятнадцать, притом очень разрозненного пространственно. Восставшие Хиджаз и Йемен — это только западная полоса Аравии, вдоль Красного моря.
Внутренность Аравии — плоскогорие Неджд. Частью это травянистая степь, частью — жгучие пески. Она до того отрезана от всего мира, что представляет собою самое неисследованное место на всем земном шаре. — «Нам получше известна карта луны, чем центральной Аравии!» — жалуется один английский исследователь, много лет живущий в Аравии. Кочевые («бедуинские») племена, населяющие Неджд, ведут под управлением своих старшин («шейхов») образ жизни даже не средневековый, а еще более древний, архаически патриархальный. Глубокий индифферентизм по всяким вопросам религии составляет характерную черту этих разбойников-номадов. Пророк Мохаммед в VII веке постоянно жаловался на бедуинскую глухоту к его проповеди, — и дело ни на чуточку не изменилось до настоящего времени. Доныне удобнейшим предметом бедуинских грабежей остаются паломнические караваны, двигающиеся сквозь пустынную страну из Месопотамии в Мекку и Медину для поклонения высшим мусульманским святыням. В XVIII веке основалось в Неджде так-называемое «ваххабитское» государство, продолжающее существовать до сих пор и основанное при содействии особого религиозного (реформаторскаго) принципа. Как религия, ваххабизм сразу же восстал против паломничества к свв. местам, объявляя пилигримство за идолопоклонство. Этой точкой зрения грабительские нападения на паломников узакониваются, освящаются: бедуинский грабеж, при помощи священной ваххабистской идеи, превращается в «богоугодное» дело. В начале прошлого столетия ваххабисты, налетая, как коршуны, подвергли жесточайшему разорению и хищению неприкосновеннейшие места своих мусульманских толков: шиитскую святыню Кербелу вблизи Багдада (1801), соннитскую Мекку и Медину (1803—1804). Гробница пророка Мохаммеда, гробницы его родных не были пощажены. Спрашивается: если бы нынешние военные события начали развиваться вблизи средней Аравии (что довольно сомнительно), на чью сторону стали бы хищные бедуины Неджда? Ответ прост: на их помощь с одинаковым успехом могла бы рассчитывать каждая сторона, которая лучше могла бы гарантировать хищникам добычу. Допустим, что арабы Неджда (в частности главный государь Шаммарский) пойдут теперь вместе с мекканским шерифом; — без малейшего колебания они затем отхлынут в турецкую сторону, если успех обнаружится на той стороне. Вероятнее думать, что центральная Аравия совсем не будет затронута текущими событиями. А если бы случилось иначе, то во всяком случае нельзя ждать из Неджда крупных сил: участие в борьбе принять могли бы только ближайшие племена, и если бы число воинов оттуда достигло 40.000 человек, то и это считалось бы очень крупным количеством. Для Турции это не страшно.
Крайне мало осложнений для Турция предстоит и на востоке Аравийского полуострова, со стороны Персидского залива и Индийского океана, по той простой причине, что там Турция почти и не имеет действительных владений. Там две области: Бахрейн и Оман. Бахрейн лежит по аравийской стороне Персидского залива. Страна эта бесплодная, малолюдная, и главную экономическую ценность составляют здесь знаменитые жемчужные ловли на прибрежных Бахрейнских островах. Номинально в Бахрейне признается турецкое владычество, но местные шейхи крайне мало сообразуются с настроениями своего сюзерена, турецкого султана. Выделяется, не очень далеко от Басры, т. е. от Месопотамии, гавань Ковейт, но от его шейха Порта и в довоенные времена ничего не могла требовать, так что и терять ей нечего. Симпатии же здесь, безусловно, на стороне англичан. Другая восточно-аравийская область, Оман, выходит за пределы Персидского залива и омывается водами уж Индийского океана. Здесь про власть турецкого султана и помину нет, и не было. Фактические хозяева здесь — англичане, но область составляет владение секты хариджитов, демократической секты, которая управляется своим собственным имамом (в г. Маскате) и принципиально отрицает чьи бы то ни было наследственные или благодатные права на халифство. Халифские притязания турецкого султана, понятно, не признаются Оманом, но и за мекканским шерифом Оман не пойдет.
Итак, задавшись вопросом о размерах, какие может принять в Аравии начавшееся антитурецкое движение, мы почти с безошибочностью можем утверждать, что средняя и восточная Аравия останутся от этого движения совершенно в стороне. События, по-видимому, ограничатся на полуострове пределами той невыносимо жгучей полосы Красного моря, где они начались и где они для турок далеко не новинка. Иначе сказать, восстание разыграется на западно-аравийском побережье, тянущемся вдоль Красного моря от Синая до выхода в Индийский океан, в областях: Хиджаз — на севере и Йемен на юге, или, как говорилось в греко-римские времена — в Аравии Каменистой и Аравии Счастливой. Классическая терминология — чрезвычайно удачна: она метко выражает разницу между Хиджазом и Йеменом в топографическом и экономическом отношении. Этнографически обе области тоже несходны: арабы-хиджазцы и арабы-йеменцы исстари смотрели друг на друга, как на два различных племени. По своим идейным настроениям Хиджаз и Йемен тоже разнятся, и антитурецкие движения в Хиджазе и Йемене всегда развивались независимо одно от другого. Под турецкую власть они тоже попали в разные времена. Хиджаз, с его свв. городами, завоеван султаном Селимом I Грозным в 1517 году (одновременно с Сирией и Египтом), и в продолжение 400 лет турки владели этими местами сравнительно прочно, по крайней мере до 19-го столетия. Йемен же, хоть также был завоеван Селимом Грозным, но в 17-м веке освободился, и вновь попал под турецкую власть только в 19-м веке, во второй его половине (1872). До того времени в Йемене властвовали шейхи-имамы очень старой еретической династии, из секты зейдитов, шиитской, не соннитской, и, доныне, несмотря на сорокалетнее господство здесь османов, еретический Йемен крайне непрочно связан с правоверной Османской империей.
Из названных обеих западно-аравийских областей в экономическом отношении безмерно богаче и ценнее, конечно, Йемен, «Счастливая Аравия», земля легендарной «царицы Савской»; с Йеменом тесно соединена область Хадрамаут, выходящая в сторону Индийского океана. Некогда, во времена вавилонской культуры, Счастливая Аравия была высокоцивилизованная, цветущая страна, окутанная в представлении народов востока дымкой волшебного романтизма. Библия для доказательства величия Соломонова (Х век до Р. Х.) заставляет царицу Савскую явиться к Соломону во всей славе своей и состязаться с ним в мудрости; и Иисус Христос вспоминал царицу Савскую в своих притчах (Еванг. Луки, XI, 31). Главный местный продукт, который из Йемена поставлялся на весь древний мир и служил всюду для богослужений, это был ладан. Вместе с тем Йемен был складочным местом пряностей и иных индийских товаров, которые уж отсюда развозились караванами на север: в Египет, в Сирию и далее. Во времена Римской империи, объединившей мир, корабли с индийскими товарами направились прямо в Египет, к одной из египетских гаваней Красного моря, — и с тех пор торговое значение и богатство Йемена пало. Во времена арабского халифата, т. е. после VІІ века, Йемен был совсем второстепенная область и никогда больше не выдвигался; большей частью, однако, в силу отдаленности своей от крупных переднеазиатских столиц, он мог вести независимое политическое существование, со своими местными династиями. В настоящее время культура ладанного дерева заглохла и очень ограничена, но страна продолжает сохранять свою плодоносность и, в хороших руках, не турецких, могла бы дать многое. Прежде всего ценно здесь присутствие воды. С нашей точки зрения Йемен, положим, очень безводен, но сравнительно с остальною Аравией это орошеннейшая страна. Здесь есть даже реки, которые продолжают течь и летом и бывают даже судоходны; остальная Аравия знает речки, текущие только зимой, т.е. в дождливую пору года. Исстари унаследована здесь в Йемене и система искусственного орошения: через колодцы, водоемы, дождевые цистерны. Главное богатство края теперь кофе, лучший в мире. Его возделывают или им торгуют особенно у Мохи («мокко»), Ходейды, Адена, Макаллы в Хадрамауте и других портов, связанных подъездными путями с городами внутренними; так, Ходейда — порт г. Санаа (резиденции турецкого паши) и лежащей между ними Манахи, главного кофейного складочного места. Вывозится из Йемена и аравийская камедь (гумми-арабик). Многие растения и деревья, привезенные из Индии, прекрасно здесь акклиматизируются. Богатые виды обещает табаководство. Растет в Йемене и пшеница, которая в других местах Аравии появляется разве как предмет роскоши. Ощущается в экономических отношениях здесь сильное влияние Англии, которая тут сильна и политическим влиянием. Англия здесь имеет свои укрепленные пункты, она сторожит проливный выход в Индийский океан, и местные жители чувствуют к ней огромное почтение. Прорытие Суэсского канала, которое позволило Турции наложить руку на Йемен (сухим путем отправка солдат в Йемен и их прокормление затруднительны), вместе с тем содействовало здесь и усилению Англии: канал попал в заведывание англичан, и Красное море заперто было англичанами и с сквера и с юга. До русско-турецкой войны 1877—1878 годов турки могли быть уверены в дружбе и сочувствии Англии. С начала 1880-х годов, когда англичане заняли Египет, всякие противотурецкие движения в Йемене были для англичан лишь приятны, особенно в ХХ веке. Йемен волнуется часто, и всегда молва утверждает, что со стороны англичан смутьянам оказывается поддержка. Ни в ком не вызывало сомнения сочувствие англичан йеменскому восстанию во время недавней балканской войны. Немедленно справиться с йеменским восстанием Порта не может: она лишена возможности послать сюда, для укрощения этой отдаленной страны, военные силы. Однако, и особенных тревог йеменские события туркам не принесут. Порте просто придется ждать дальнейшего течения дел. И если бы, паче чаяния, военное счастье в борьбе с Россией и ее союзниками вдруг оказалось на стороне Турции, то с Йеменом она затем управилась бы легко, как это уже было после балканской войны.
Будут ли антитурецкие действия арабов в Йемене согласованы с действиями арабов в другой восставшей западно-аравийской области, в соседнем Хиджазе, этого предвидеть покамест невозможно. В Йемене найдется достаточное количество своих собственных претендентов на халифство, отыщется довольно своих собственных «имамов» и священно-родовитых «шейхов», чтобы не пойти по указке Хиджаза и, в частности, под руководством мекканского шерифа. Соседние географически, Хиджаз и Йемен историческою жизнью бывали всегда чрезвычайно разобщены, и не раз в истории приходилось видать даже взаимную антипатию между обеими областями. Мы отмечали, что йеменцы и хиджазцы искони были склонны считать себя даже за две разных народности; это отчасти поддерживалось и разницею в самом языке обеих областей; там два разных арабских наречия.
А что такое представляет собою Хиджаз, та область, которая наиболее приковывает теперь собою всеобщее внимание своим восстанием и которая важна для всего мусульманского мира своими священными городами Меккой и Мединой? Правду сказать, кроме этих двух святых городов с их гаванями Джиддой и Янбу, больше ничего в Хиджазе, этой «Каменистой Аравии» в сущности и нет ценного. Страна бедная, подлинная «Каменистая Аравия». Та часть населения, которая ведет образ жизни бедуинский, ничем не отличается по своему внутреннему облику от бедуинов Неджда, т. е. оказывается разбойничьим элементом, всегда готовым пограбить паломнические караваны, или по крайней мере взять с них окуп за пропуск. Городская часть населения Хиджаза, особенно обитатели свв. городов, живет тоже грабежом паломников, только иным, полюбовным, т. е. обирают пилигримов так, как это умеют люди делать во всех святых местах в мире. Ощипываются богомольцы при самом посещении святынь, ощипываются они и погонщиками или собственниками верблюдов, причем слышат ссылку на то, что верблюжатники в свою очередь обязаны выплатить колоссальные налоги в пользу шерифа. По богатству ставят шерифа выше султана. У паломников давно уж сложилась пословица: «В обоих заповедных городах чорт живет» («Аль-хараман — фи хима ш-шайтан»). Так как в Мекку доступ европейцам строго воспрещен, то здесь процветает торговля невольниками: в других местах европейцы работорговлю отменили и строго преследуют, а здесь ничего поделать не могут. Продаваемые — обыкновенно негры, по религии мусульмане; цена одной головы — рублей сто и меньше. В управлении Хиджазом установилась при турках двойственность: есть власти арабские, и есть власти турецкие. Медина управляется советом шейхов («мюшесхет»), притязающих на происхождение от сподвижников пророка Мохаммеда; в Мекке резидирует пресловутый великий шериф, из потомков самого Мохаммеда (летом он переезжает в горный городок Таиф, невдали от Мекки). Шериф получает инвеституру свою от султана, а наряду с ним, для контроля над ним, живет в Мекке турецкий генерал-губернатор (валий). Оба правителя, арабский и турецкий, исстари находятся в постоянной, нескончаемой вражде. Симпатии народа, конечно, на стороне шерифа, потому что, каковы бы ни были его вымогательства, он все же свой, единоплеменник и что-нибудь доброе сделает; а со стороны турецких властей хиджазцам приходится видеть только дурное. Лет десять тому назад в окрестностях Джидды отыскался источник; для безводного города это было бы благо. Но тогдашний валий Ахмед Редиф-паша преспокойно распорядился завалить источник щебнем и камнями, потому что эта вода послужила бы подрывом для его дождевых цистерн, доставляющих наш огромный доход. Арабы народ вообще очень умный и талантливый, и среди шерифов мекканских не раз оказывались большие умницы. Нынешний шериф Хосейн — очень тонкая личность. Человек, полный гордого сознания, что он — араб, потомок основателя ислама, от природы стоящий выше турок, он с изумительной ловкостью умел всегда ладить с турецкими заправилами. Во времена султана Абдул-Хамида он еще не правитель Мекки, жил долго в Константинополе, состоял в ежедневных отношениях с главными сановниками Йылдыз-киоска, — и превосходно присмотрелся к людям. Когда состоялась младотурецкая революция, Хосейн очень искусно сошелся с новыми хозяевами положения, и, утвержденный вскоре на мекканском шерифстве, он считался ставленником младотурок и верным их приверженцем. Свои арабы тоже считали его хорошим сторонником арабской идеи — и, как видно из нынешнего момента, не ошиблись. Судя по всем признакам, он нанес туркам удар врасплох. Военно-гражданская власть османов поддерживалась в Хиджазе солдатскими гарнизонами. Считалось в Порте вполне достаточным иметь в разных местах Каменистой Аравии солдат 20.000, чтобы держать страну в должном повиновении. Очень возможно, что во время нынешней войны, когда турецкие войска имеют достаточно работы и на балканском полуострове и, особенно, в Малой Азии, гарнизоны в Хиджазе были значительно ослаблены и уведены на позиции. По крайней мере, известия о ходе восстания мекканского шерифа против турок в Мекке, Медине и Таифе упоминают лишь о каких-нибудь 2.000 турецких солдат, с которыми пришлось иметь дело сторонникам шерифа. Подвоз новых турецких сил в Хиджаз, с севера через Сирию, теперь затруднен. Железная дорога, которая проведена по Хиджазу от Сирии (кстати сказать, дорога омерзительной постройки, наполовину испорченная муравьями-термитами), теперь разобрана восставшими. А пешком продвинуться теперь по накаленному хиджазскому побережью, полторы тысячи верст, без еды и без воды, дело очень тяжелое.
Поднимая восстание против Турции, мекканский шериф обращается ко всей арабской нации и рассчитывает на ее объединение в общем воссоздании арабского халифата. Если на помощь арабов полуострова (кроме, быть может, Йемена) надежда, как мы видели, слаба, то это не значит, что с таким же равнодушием могут отнестись к мекканским событиям арабы прочих стран. Иметь в виду нужно прежде всего Египет (занятый англичанами) и Сирию, потом Месопотамию.
Бедная экономически, Каменистая Аравия зависит от ввоза из двух соседних стран: Египта и Сирии, с которыми она тесно связана и географически. Исстари и вплоть до недавних времен все три страны составляли всегда одно неделимое целое: какой государь владел Египтом, тот владел и Сирией (по крайней мере, южной Сирией, с Палестиною) и владел также Хиджазом. Не пускаясь в воспоминания поры египетско-ассирийской или греко-римской, напомним, что во всяком случае так дело всегда бывало в мусульманский период: династия ихшидов в Х веке, фатымидов в Х—ХІІ веках, династия Саладина в ХІІ—ХIII веках, мамлюки в XIII—XVI веках — все они, сверх Египта, были обладателями и Сирии и свв. городов. Турки-османы, которые в начале ХVІ в. сменили здесь мамлюков, отняли у них все три области одновременно. Когда в 19-м веке Египет получил известную самостоятельность под властью своих первых хедивов, он тоже прихватил было к себе и Сирию, и Мекку с Мединой; лишь сила европейских держав в 1841 году расстроила это триединство, оставивши за хедивом только Египет и возвративши Турции Сирию с Хиджазом. Однако, внедренное веками и поддерживаемое экономическими отношениями сознание своей триединой общности не искоренилось у арабского населения этих трех стран, и тесный обмен идей между ними не прекращался. Содействовало этой общности и то обстоятельство, что Египет, с тех пор как в нем водворились англичане и установили свободу печати, сделался арабским Пьемонтом: в странах, оставшихся под властью Турции, свирепствовала самая дикая цензура, и Египет явился арабским литературным центром и местом независимой арабской прессы. Настроение арабов нисколько не изменилось и после того, как в Турции объявлена была младотурками в 1908 году конституция с парламентом. Давшие представителей в турецкий парламент Сирия и Хиджаз продолжали чувствовать свою живую связь с Египтом; а когда в 1910 году египетский хедив совершил путешествие в Мекку, народные массы в Хиджазе восторженно толковали о нем, как о будущем арабском халифе. Правда, образовавшаяся тогда же конспиративная лига «Арабская родина» в своих прокламациях рисовала другой тип арабского халифата, составленный из земель, которые должны оторваться от Турции, с границами от Месопотамии до Суэса (значит, без Египта) и от моря Средиземного до Индийского океана; столицей этого арабского халифата, мечталось, будет тот город Хиджаза, где имел свою столицу сам основатель ислама.
И вот, наконец, наступил вожделенный для арабских националистов момент, когда арабский халифат громко провозглашен, с оружием в руках. Нельзя считать особенно благоприятным то обстоятельство, что восстание началось не где, как в святом городе, и под священным знаменем мусульманской религии. Это обстоятельство может, вместо объединения, внести в среду арабов даже разъединение. Арабов-претендентов на халифство найдется ведь много. Если мекканский шериф провозглашает халифом себя, то немало арабов, вероятно даже большинство их, предпочли бы видеть в этом сане другое лицо, именно хедива египетского (отдаленного султана марокского, имамов йеменских и др. мы оставляем в стороне)... Но, к счастью для арабской нации, у арабов есть и в народных массах то сознание, которого лишены прочие жители востока: уменье понимать национальность вне сферы религии. Для турка-неинтеллигента национализм отождествляется с религией. Турок-азербейджанец, исповедывающий шиитство, считает себя персом и ожесточенно ненавидит одноязычного с ним турка-османа, соннита по религии. Греки считают турецко-подданных православных, говорящих по-турецки, за чистых греков и титулуют их «fΈλληνες βαρβαρόφωνα», «Έλληνες τουρκόφωνα» («эллины варвароязычные», «эллины туркоязычные»), и, наоборот, если родной язык человека — греческий, а религия — ислам, то это для грека уж не грек. Пример — остров Крит, где и мусульмане и христиане говорят только по-гречески, но считают себя людьми разных наций: одни — турками, другие — греками. Для арабов напротив: критерий национальной принадлежности сперва есть язык, а потом уж вероисповедное совпадение. Араб-христианин с гордостью величает себя арабом, высоко ценит старо-арабскую литературу, тщеславно позволяет себе думать, что в говорах арабов-христиан язык гораздо ближе к идеальному классическому типу, чем в говорах арабов-мусульман. Равным образом араб-мусульманин считает араба-христианина за члена своей нации, а к турку, верному собрату по мусульманству, относится с чрезвычайной отчужденностью и презрением, как к существу низшей расы, варвару, чуть животному. — «Араб ест, пока насытится, турок жрет, пока лопнет», говорит общеизвестная арабская пословица... И вот в этой-то общей всем арабам высокомерной ненависти к туркам и лежит залог того, что арабы культурных областей, под какими бы разными знаменами ни восстали, в конце-концов сумеют не разъединиться из-за этих религиозных знамен, а объединиться в своих действиях ради достижения национального идеала.
Турки превосходно понимают эту опасность. Ни Сирия, ни Месопотамия еще не примкнули к Аравийскому восстанию, а уже турецкое правительство производит там прямо массовые казни, заранее стараясь истребить наиболее неблагонадежных представителей турконенавистнической арабской национальности. И не будет ничего неожиданного, если вскоре дойдут до нас известия, что арабское восстание из Хиджаза перекинулось и севернее.
В каком именно порядке будет далее подвигаться арабская революция, предсказывать это было бы, конечно, вещь крайне рискованная. Если судить по аналогии прежних лет, то можно предположить, что даже прежде чем из всего Хиджаза будут турки изгнаны, за оружие могут взяться чрезвычайно беспокойные, свободолюбивые хауранские друзы в каменистой, малодоступной Сирийской пустыне у Дамаска. Друзы исповедуют особую религию, враждебную правоверному исламу, и идти заодно с мекканским шерифом им, собственно, не подобало бы; однако, ненависть к туркам и разбойничья любовь к свободе, несомненно, позволит друзам без угрызений совести действовать совместно с прочими восставшими арабами. Далее восстание может распространиться по всей горной области Сирии, т. е. и Ливану, и Антиливану, где живут частью те же друзы, частью разные другие сектанты мусульманского происхождения, частью (в очень большом количестве) горцы-христиане, совершенно не имеющие той робости и страха, какими вообще отличается христианское население в подчиненных туркам странах. У всех горцев есть оружие, и более чем полувековое существование Ливанской автономии сильно укрепило врожденную их арабскую гордость и чутье независимости. Всюду в этих местах огромные успехи сделала европейская цивилизация через школы, основанные французами, американцами, англичанами, частью даже русскими. В случае успеха горцы могут овладеть и городами торгового побережья (Бейрут, Триполи и др.). Само по себе, городское население не рискнет подняться: городские арабы Сирии это люди мирные, спокойные, трусливые, и боязнь поголовной резни со стороны турецкого правительства заставит их терпеливо ждать разрешения событий. Быть может, какую-нибудь помощь сирийскому восстанию сумеет оказать средиземный флот французов и англичан. При намечающемся успехе арабского восстания заволнуется и Месопотамия с Багдадом, куда направляются и русские войска, и англо-индийские...
Все это вполне вероятно. Да только, повторяем, крайне рискованная вещь — пророчествовать заранее, теперь же.
Но если бы действительно оказалось, что нынешнее аравийское восстание разрастется в отпадение всех арабских стран от Турции и в создание арабской державы, то цивилизованный мир мог бы с облегчением вздохнуть и задушевно приветствовать новый арабский халифат. Умная, талантливая, старокультурная, интеллигентная арабская нация поведет ислам согласно с духом европейского прогресса, и воспоминание о тех временах, когда во главе ислама стояла малодаровитая и грубо некультурная турецкая нация, будет представляться тяжелым кошмаром.