Литературныя „свѣтила“ столицы собрались на интимномъ собраніи.
Въ первый разъ комната одного изъ софійскихъ домовъ съ гордостью видѣла въ своихъ четырехъ стѣнахъ десятокъ писателей, безъ какой бы то ни было примѣси представителей другихъ профессій, — десятокъ кандидатовъ на славу!
Ледъ былъ скоро сломанъ, чувство стѣсненія прошло, и гости цѣликомъ вошли въ интимную бесѣду, охваченные сознаніемъ духовнаго и матеріальнаго общенія. Профессіональная зависть, обиженныя самолюбія, мелкая вражда и глухая взаимная ненависть уступили, казалось, мѣсто дружественнымъ и братскимъ чувствамъ. Казалось, атмосфера сердечной теплоты и искренности водворилась тутъ и крѣпко связала между собою эти непримиримые элементы.
Поклонникъ поэзіи, господинъ Пенелов, цѣною великихъ усилій успѣлъ вселить взаимное довѣріе этимъ соперничавшимъ звѣздамъ литературнаго небосклона Болгаріи и соединилъ ихъ теперь подъ своимъ гостепріимнымъ кровомъ.
Ему первому удалось совершить это чудо, и онъ былъ теперь на верху блаженства отъ своего успѣха.
Онъ съ радостью предоставилъ этимъ еженедѣльнымъ литературнымъ четвергамъ свой домъ, свое гостепріимство, свой чай, свои улыбки.
Онъ съ удовольствіемъ принесъ бы и гораздо большія жертвы, чтобы сдѣлать изъ своего дома нѣчто вродѣ болгарскаго, „Отеля Рамбулье“!
Бесѣда велась очень оживленно. Темою была, конечно, литература.
Говорили о всѣхъ современныхъ явленіяхъ умственной жизни столицы, пересмотрѣли, одно за другимъ, послѣднія творенія всѣхъ присутствовавшихъ собратьевъ — писателей и единогласно ихъ расхвалили.
Комплименты сыпались, какъ изъ мѣшка.
Много таланта, силы и выразительности найдено было въ высоко-музыкальныхъ и звучныхъ стихахъ поэта Кушаева.
Отмѣтили задушевность и искреннее чувство въ новомъ стихотворномъ сборникѣ Церилова, этого „болгарскаго молодого Гейне“.
Восторгались мраморною пластичностью и буйностью фантазіи въ новой поэмѣ элегантнаго Чучаргова.
Расхвалили чистый языкъ и высокую художественность въ разсказахъ Дурманджіева, „нашего молодого Гоголя“.
Превознесли философскую глубину доктора Джанъ-Джана, глубину новой драмы доктора Дигонорова, силу, логику и несокрушимость аргументаціи молодого критика Правдова, легкость изложенія романиста Драйчева, новый романъ котораго сравнили, по психологической вѣрности изображенія страсти, съ „Notre Dame de Paris“ Виктора Гюго… и такъ далѣе, и такъ далѣе.
Любезности слѣдовали одна за другою; вѣнки плелись за вѣнками; взаимныя симпатіи крѣпли подъ вліяніемъ одуряющаго фиміама льстивыхъ рѣчей… Хозяинъ восхищался и съ наслажденіемъ слушалъ эту пріятную, гармоничную музыку, подъ звуки которой его гости пили его ароматный чай.
Часамъ къ одиннадцати ночи поэтъ Кушаевъ и драматургъ Дигоноровъ поднялись, чтобы уходить.
— При всемъ томъ, надо сказать по правдѣ — началъ Чучарговъ, когда они простились и вышли — нѣкоторыя достоинства, которыми обладаетъ, пожалуй, Кушаевъ, не могутъ загладить громадныхъ недостатковъ его стихотвореній. Я считаю ихъ тяжелыми, даже болѣе — скучными.
— Это вѣрно, — отозвались сочувственно присутствовавшіе.
— Главное, чего не достаетъ его поэзіи — проговорилъ Правдовъ, — это жизни, души… Его поэзія — мертвая поэзія!
Съ этимъ всѣ согласились.
Между тѣмъ докторъ Джанъ-Джанъ поспѣшилъ съ своей стороны пустить желѣзную стрѣлу въ драматурга Дигонорова.
— Драмы Дигонорова лишены нѣкоторыхъ, такъ сказать, свойствъ… Въ сущности, вы напрасно будете искать въ нихъ драматическаго: какіе-то сухіе діалоги, произносимыя маріонетками… Пародія на драму!..
— Въ этомъ отношеніи докторъ Джанъ-Джанъ правъ, — поспѣшили подтвердить остальные. — Какъ драматургъ, Дигоноровъ, несомнѣнно, слабъ.
— Даже ничтоженъ! — пробормоталъ изъ своего угла Гейне, опрокинувъ въ порывѣ негодованія свою чашку съ чаемъ.
Пришло время уходить Драйчеву и Дурманджіеву, — романисту и популярному разсказчику, котораго собесѣдники называли „нашимъ Гоголемъ“.
— Коснулись мы, между прочимъ, новаго романа Драйчева, и, кажется, большинство изъ насъ оцѣнили его довольно высоко, — сказалъ Правдовъ, когда шаги ушедшихъ заглохли вдали. — Что касается меня, я положительно не могу объяснить себѣ незаслуженный успѣхъ этого творенія… Герои его блѣдны; фабула — неправдоподобна… Впрочемъ, я еще не успѣлъ прочесть его… Чучарговъ! что собственно можно похвалить въ немъ?
— Я тоже не читалъ его, но мнѣ говорили, что деревянная работа…
— Но почему же его хвалятъ?
— Умственная незрѣлость и безвкусіе нашего образованнаго общества… Печальный фактъ! — строго замѣтилъ докторъ Джанъ-Джанъ, глубокомысленно поглаживая свою длинную бороду.
— Что касается до Дурманджіева, нельзя отрицать у него нѣкотораго талантика популярнаго разсказчика, — проговорилъ Правдовъ, — но этотъ человѣкъ рѣшительно чуждъ и литературнаго развитія и эстетическаго пониманія. Его тысячи разъ повторяемыя излюбленныя фразы несносны, а его безчисленныя многоточія утомляютъ даже глаза…
— Онъ, къ тому же, крадетъ, — замѣтилъ поэтъ Цериловъ.
— Да, крадетъ, страшно крадетъ, — подтвердили другіе.
— Кто это назвалъ Гоголемъ этого жалкаго кропателя?
Такое безпощадное развѣнчиваніе удалявшихся начало, видимо, пугать присутствовавшихъ. Охотниковъ уходить болѣе не оказывалось. Но Цериловъ, поэтъ, сдѣлалъ надъ собою усиліе и, простившись, пошелъ домой.
— Симпатичный талантикъ у этого Церилова, — произнесъ, поглаживая свою лысину, Чучарговъ, когда шаги „Гейне“ перестали доноситься, — жаль только, что стихъ и языкъ у него какіе-то вымученные. Когда читаешь его, кажется, что ходишь по турецкому кладбищу… Это, впрочемъ, мое личное мнѣніе…
— Да и чувства у него придуманныя, иными словами — фальшивыя, — прибавилъ кто-то.
— Онъ безнадеженъ — проговорилъ мрачно докторъ Джанъ-Джанъ.
Въ комнатѣ осталось лишь пятеро — самъ хозяинъ давно вышелъ и не возвращался, задержанный, вѣроятно, по хозяйству и каждый изъ оставшихся рѣшилъ уйти послѣднимъ.
Вошелъ слуга и сказалъ Чучаргову, что его зовутъ домой.
Чучарговъ нахмурился и отвѣтилъ, что сейчасъ придетъ, но продолжалъ сидѣть, какъ ни въ чемъ не бывало.
Бесѣда теряла свою оживленность и прерывалась все болѣе и болѣе продолжительными паузами.
Докторъ Джанъ-Джанъ спокойно и какъ будто бы случайно напомнилъ Чучаргову, что его ждуть дома.
— Знаю зачѣмъ… Изъ за такихъ пустяковъ я не оставлю пріятной компаніи, — отвѣтилъ Чучарговъ, закуривая новую папиросу.
Сосѣди посмотрѣли на него изподтишка свирѣпыми взорами.
Докторъ Джанъ-Джанъ взглянулъ на часы. На его челѣ появились три поперечныя морщины. Оказалось, онъ запоздалъ гораздо дольше, чѣмъ расчитывалъ. Ему предстояло еще этою же ночью закончить одну спѣшную работу.
— Предлагаю расходиться, господа, — сказалъ онъ, поднимаясь, — уже болѣе часа ночи.
Но, увы, никто не поддержалъ его предложенія. Одни находили, что еще вовсе не поздно; другіе, что надо подождать хозяина; третьи, что имъ совсѣмъ еще не хочется спать.
Докторъ Джанъ-Джанъ съ улыбкою на устахъ, но съ яростью въ сердцѣ, простился и ушелъ.
Первый послѣ его ухода заговорилъ Чучарговъ:
— Что вы думаете, господа, насчетъ доктора Джанъ-Джана? Одно время онъ какъ будто подавалъ нѣкоторыя надежды, а что вышло въ концѣ концовъ? — упрямый педантъ и надутый индѣйскій пѣтухъ, и ничего больше… А между тѣмъ, подавалъ вѣдь надежды… Впрочемъ, это мое личное мнѣніе…
— И совершенно справедливое, — подтвердилъ Гулевъ.
— Кто это назвалъ его въ журналѣ „Новъ Зракъ“ геніемъ? — Вѣроятно, въ насмѣшку.
— Совсѣмъ не въ насмѣшку! Онъ самъ написалъ эту статью и подписалъ ее буквою Х. Я знаю это самымъ положительнымъ образомъ, — сказалъ Петровскій, вѣрный пріятель доктора Джанъ-Джана.
Всѣ разсмѣялись.
— Петровскій знаетъ всѣ его тайны, — сказалъ Чучарговъ; — Докторъ Джанъ-Джанъ такой грандоманъ, какого не найдете ни въ одномъ сумасшедшемъ домѣ… Болѣнъ, бѣдняга, а вѣдь могло и изъ него выйти что нибудь… Но, господа, не пора-ли трогаться и намъ?…
Чучарговъ поднялся, но тотчасъ же раскаялся въ своей опрометчивости, потому что никто другой не послѣдовалъ его примѣру. Однако, дѣлать было нечего: надо было идти.
Когда шумъ отъ его шаговъ на лѣстницѣ утихъ, Гулевъ сказалъ:
— Не знаю, почему это находятъ новую поэму Чучаргова превосходною! Чѣмъ больше я думаю о ней, тѣмъ рѣшительнѣе прихожу къ заключенію, что это просто наборъ словъ, безъ капли чувства. У этого человѣка въ груди не сердце, а какая-то подушка… Поэма совершенно бездарное произведеніе…
— Бездарное, машинально повторилъ успѣвшій задремать Черновичъ. — Я всегда видѣлъ въ немъ только словоизвергателя, — сказалъ Правдовъ.
— И пустого риѳмоплета, — прибавилъ Петровскій.
Очевидно, веѣ были согласны въ этомъ. Полная гармонія въ мысляхъ и чувствахъ царила въ нѣдрахъ этого интимнаго собранія кандидатовъ на безсмертіе. Послѣ доктора Джанъ-Джана больше всего досталось отъ нихъ Чучаргову, потому что онъ такъ долго испытывалъ ихъ терпѣніе.
Скоро ушелъ и Правдовъ.
Не пощадили и его.
Въ комнать оставалось лишь трое: позтъ Гулевъ, нувелисть Черновичъ и филологъ Петровскій.
Никто изъ нихъ не хотѣлъ уходить. Напротивъ, нувелистъ снова задремалъ въ своемъ углу, а филологъ началъ читать новый номеръ газеты „Единомысліе“, огромной, какъ простыня.
Гулевъ рѣшилъ воспользоваться этимъ психологическимъ моментомъ, чтобы уйти незамѣченнымъ. Онъ пробормоталъ: „съ Богомъ“ и вышелъ. На порогѣ онъ исподтишка обернулся и успокоился: Черновичъ дремалъ, а Петровскій уткнулся носомъ въ „Единомысліе".
Но едва за нимъ закрылась дверь, они подняли головы и взглянули другъ на друга…
Бѣдный Гулевъ, если бы ты услышалъ, что говорила о немъ эта парочка!.. Нѣтъ, лучше не знай этого! Покойной ночи!
Петровскій и Черновичъ вышли вмѣстѣ, сознавая съ чувствомъ радостнаго удовлетворенія, что не оставляютъ за собою никого.
Такъ окончился этотъ знаменитый литературный вечеръ, первый и послѣдній въ столицѣ.
Въ слѣдующій четвергъ гости нашли домъ Пенелова запертымъ.
Пенеловъ слышалъ ихъ бесѣду изъ сосѣдней комнаты.