Предупреждаю, моя задача очень скромная: я буду говорить не о постановке медицинского дела, не о врачебной этике, не о военно-медицинской этике, я хочу лишь познакомить с той атмосферой, в которой приходилось нам, запасным врачам, работать в только что истёкшую кампанию. Я хочу познакомить с нравами, господствовавшими у нас во врачебном деле.
Мой доклад носит до некоторой степени анекдотический характер, но не я виноват, что быт военных врачей похож скорее на анекдот, чем на действительность. Прибавлю только, что приводимые мной анекдоты — чистейшие факты.
Нам, запасным врачам, когда мы попали в военную среду, казалось всё таким диким, бессмысленным, что стоило большого труда, чтобы внешне приспособиться к обстановке. Мы, запасные, не так говорили, как военные. Относительно же внутренних переживаний и говорить, конечно, нечего. Тут было два мира: мир военный и мир «штафирок», как презрительно штатских называют в своей среде военные.
Врачебный военный быт и военный быт вообще ничем по существу не отличаются. И там и тут колоссальный бумажный разврат, неописуемая безалаберность и моральное убожество.
Уже моё вступление в военную среду не предвещало ничего хорошего. В первый же день я получил замечание за то, что я говорил со своими фельдшерами на вы. «В военном мире, — поучал меня один офицер, — врач тот же начальник, что и офицер, и обязан говорить нижним чинам ты». Таким образом, с первых шагов я почувствовал, что к военному врачу предъявляются совсем другие запросы, чем к врачу вообще. Пропасть между обычной и военной медициной начала открываться с первых же дней. Вскоре нас, запасных, приказано было даже обучать тайнам военной медицины.
Так уже в апреле 1904 г. полевой военно-медицинский инспектор манджурской армии разослал следующий приказ за № 1156:
«В деле снабжения войск и военно-врачебных заведений в военное время предметами медицинского довольства имеет важное значение правильное расходование этих расходов. Они положены в определённом количестве, рассчитанном на удовлетворение только самых существенных требований. Со стороны врача требуется обстоятельное знакомство как с характером военных болезней, так и с средствами к удовлетворению нужд по лечению и призрению этих больных, что приобретается только более или менее продолжительной службой в военном ведомстве, между тем почти половина врачей манджурской армии принадлежит к числу призванных из запаса, не служивших вовсе в войсках и военно-врачебных заведениях. Прямым следствием их незнания военного быта и военно-медицинской службы может быть быстрое израсходование наиболее употребительных средств на таких больных, которые, представляя одни только жалобы на болезненные явления вместо действительных страданий, подтверждаемых объективными данными, не нуждаются вовсе в лечении. В результате получаются жалобы на недостаточность медикаментов вследствие скудности военно-медицинского снабжения, тогда как в действительности будет только незнакомство врачей с военными больными и неумение пользоваться предоставленными в их распоряжение средствами.
Обращая внимание подведомственных мне врачей на это нежелательное явление в расходовании предметов медицинского довольства, прошу опытных военных врачей ознакомить своих младших только что призванных из запаса товарищей с особенностями военно-медицинской службы в деле лечения больных.
Кроме того, необходимо иметь в виду, что обращение к помощи Красного Креста может подать повод к обвинению военно-медицинского ведомства в скудости снабжения армии предметами медицинского довольства. В случаях обращения врачей к Красному Кресту, уведомить меня».
В переводе на обыкновенный язык этот приказ гласит следующее: лекарств у нас немного. Большая часть «больных» солдат — это лодыри, симулянты, а потому прежде всего надо иметь это в виду и не тратить зря лекарств.
Надо объяснить не военным врачам, какими мы обладали средствами. Нам полагалось на батальон 5 ящиков «медицинского снабжения». Из них 1½ было с лекарствами. Эти лекарства набирал не сам врач, они уже были заранее определены. Врач должен был приспосабливаться к ним. Но это ещё не беда для врача, если выбор лекарств большой. В наших же ящиках лекарств было мало, не было, напр., codein'а, t‑rae opii, йодистого калия, cocain’а, ipecacuanhae, креозота, мышьяка, мазей, зелёного мыла и пр., словом, самых необходимых для амбулаторного и околодочного лечения. Военно-медицинское ведомство нашло, впрочем, что лекарств слишком много, а потому во второй половине кампании начальство выбросило из списка полагающихся нам средств несколько NN (прекратили нам выдачу глицерина, collodi’я, salol’а и др.). Те же лекарства, которые у нас были, находились в таких минимальных количествах, что не истратить их можно было только леча больных словами, гипнозом или выпроваживая их из околодка как симулянтов. Напр., на 1.000 человек касторового масла 2 фунта. Посылать же в центральную аптеку за вышедшими лекарствами было нелегко. Наш батальон, напр., стоял обычно верстах в 100−125 от Муждена, в стороне от железной дороги. Не так-то легко было ездить в Мукден. И сколько ещё надо было потратить бумаги, чтобы получить какой-нибудь фунт касторки! Не обращаться на сторону, т. е. в склад Красного Креста, было невозможно.
После этих предварительных замечаний вы уже можете оценить всё великолепие приведённого мной приказа. В этом приказе ярко очерчены характерные особенности военной медицины.
Прежде всего бросается в глаза выделение военных больных от других больных. Здесь подразумеваются не особые специфические заболевания, находящиеся в зависимости от профессии, а указывается на симуляцию больных. Нам внушается недоверие к солдату, пришедшему за помощью. Обычный врач, как бы он опытен ни был, не может, по мнению военно-медицинской инспекции, подойти к больному солдату со своими обычными методами исследования и со своими знаниями. Из этого приказа видно, что на больного солдата смотрят прежде всего как на симулянта. Второе, о чём свидетельствует приказ, это начальственный тон. «В случаях обращений в Кр. Кр. уведомить меня!» и т. д. Из этого уже видно, что никаких коллегиальных отношений между врачами военными нет. Есть только отношения начальства и подчинённых! Далее, из приказа следует, что военная медицина есть придаток строевой службы. Не больные сами по себе должны интересовать врача; он должен иметь в виду интересы военного дела, строя. Четвёртой характерной чертой военной медицины — это бумажный характер её. От нас требовали не столько лечения больных, не столько санитарного досмотра, сколько отчётности и бумажного выполнения требуемого. Отписываться — лозунг военных врачей! Пятая характерная черта военной медицины — это дисциплина. Живые отношения врачей, живая постановка дела заменены дисциплиной. Ни критики, ни рассуждений не полагается! Мы должны были подчиняться всей дикости дисциплины, которая на каждом шагу вредила делу. Я наметил основные черты военной медицины. В дальнейшем я постараюсь рядом примеров, фактов иллюстрировать все эти положения.
Военный врач относится к больному солдату с недоверием. Это недоверие сквозит везде — и на амбулатории, и в госпитале. Когда нижний чин приходит в околодок (это первый этап военно-медицинской помощи), то первый вопрос, который выплывает в душе военного врача — это вопрос о симуляции. Нам, запасным врачам внушалось это при каждом удобном случае. Помню в первые дни моей службы такую сцену: один товарищ принимал прибывших из запаса на укомплектование полка. К нему собралось человек 30 на приём. Как раз проходил старший врач и, увидев такую массу больных, ужаснулся. Он вызвал коллегу и сказал ему: «Вы, батенька, не знаете ещё, как смотреть больных. Разве мыслимо так много? Ведь это на половину здоровые. Вот я сейчас вам покажу!» И начался опрос: «Что у тебя?» — «Животом маюсь» — «Ну иди домой» — «Ты что?» — «Из уха течёт». — «Покажи. Ну, ладно. Вот этого надо принять, осмотреть», и т. д. Словом, в две-три минуты из 30 человек осталась небольшая кучка!
Мой бригадный врач Астраханкин с достоинством рассказывал, что, когда он заходил в околодок к своим врачам, всегда поражался обилием больных. «Я их обыкновенно просмотрю, и после моего осмотра добрая половина прогонялась в роты»!..
У военных врачей выработались изумительные приёмы для борьбы с симуляцией. Один врач рассказывал, что он припечатывал повязки для того, чтобы симулянты-больные не могли искусственно ухудшить течение раны! Один военный врач давал больным, приходящим к нему на приём, свою «смесь», состоящую из таких доз рвотных, чтобы не рвало, а только тянуло к рвоте. «Если больной лодырь, то другой раз не пойдёт и другим расскажет!» Такова была его философия.
Врач Астраханкин никогда не верил больному, что у него открытый геморрой или кровавый понос, если на одежде не оказывалось признаков крови. Один из ген. — врачей не стеснялся проверять у больных дизентерию посредством исследований per rectum. Если он находил твёрдые комочки, он устанавливал симуляцию и т. д. Когда военный врач обходит палату своего ординатора, он никогда не преминет посоветовать выписать того или другого больного.
Из приведённого в предисловии приказа видно, что необходимо обращать внимание только на объективные признаки. На жалобы больных не обращать внимания! Это одна из заповедей военной медицины. Медицинский инспектор Быстров, смотря истории болезней и видя, как много жалоб записано на одном из моих листков, заметил: «У нас в военном ведомстве на жалобы больных не обращают внимания. Был даже приказ не записывать субъективных жалоб в историю болезни». Был приказ и не доверять субъективным симптомам больных. Но в борьбе с симуляцией и объективных признаков уже стало мало. И вот мы имеем следующий приказ главного начальника тыла: «В госпитали тыла поступило большое число нижних чинов с поранениями пальцев на руках. Из них с пораненными только указательными пальцами 1200. Отсутствие указательного пальца на правой руке освобождает от военной службы. Поэтому, а также принимая во внимание, что пальцы хорошо защищаются при стрельбе ружейной скобкой, есть основание предполагать умышленное членовредительство с целью эвакуироваться в Россию. В виду вышеизложенного главнокомандующий приказал отнюдь не эвакуировать в Россию таких раненых, а назначать следствие для привлечения виновных об умышленном членовредительстве к законной ответственности».
В ответ на это в приказах по госпиталю мы читаем: «Главный начальник тыла приказал возвращать по выздоровлении нижних чинов, у которых пальцы правой руки повреждены пулей или иным подозрительным способом, в свои части или назначать на нестроевую должность, но ни в каком случае не эвакуировать, так как многих из них можно заподозрить в умышленном членовредительстве».
На почве отношений к больным между запасными и военными врачами происходили постоянно недорозумения. Особенно много приходилось спорить в разных комиссиях по освобождению нижних чинов от службы. Военный врач руководствовался психологией: лучше ошибиться, признав больного здоровым, и оставить его в строю, чем освободить. Это делалось бессознательно, и, может быть, военные врачи будут отрицать это, но я вынес такое впечатление из всех своих столкновений. Медицинская объективность далеко не предостерегала от субъективных отношений к данному больному. А субъективность чаще была в сторону симуляции.
Вопрос о симуляции очень сложный вопрос. Врачам военным приходится иметь то и дело с симуляцией. Это вырабатывает известную психологию. Но главное то, что врачам, как мы видим из приведённых приказов, приказывают так или иначе смотреть на больного. В силу этого ещё более вырабатывается специфическое отношение к больному.
Я уже сказал во вступлении, что характерной чертой этих отношений служит неколлегиальность. Это, конечно, очень слабая, как вы увидите, характеристика. В отношениях врачей царит тот же иерархический принцип, как и в офицерстве. Медицинская лестница начинается с младшего врача и кончается главным военно-медицинским инспектором. На этом расстоянии тянутся старшие, главные, бригадные, дивизионные, корпусные врачи, инспектора 1, 2 и 3 армий, тыловые военно-медицинские инспектора и, наконец, главный военно-полевой медицинский инспектор. Каждая низшая ступень подчиняется следующей высшей. У всех есть своё ближайшее и отдалённое начальство. Этот принцип проводится очень строго. Вы имеете право сноситься только со своим ближайшим начальством. Напр., младший врач может обращаться только к своему старшему. К бригадному у вас не может быть никаких непосредственных отношений. Вы должны их иметь через своего старшего врача. Иначе вы совершаете преступление, именно преступление, так как вас за это могут наказать. Вас могут за это посадить под арест. Таков закон за обращение не по команде. Незнанием этой команды врач отговариваться не может.
Старший по должности врач может наказывать своих подчинённых врачей, может делать им выговор в приказе. Медицинское начальство может посадить врача под арест.
Старший по должности врач даёт характеристику младших своих врачей два раза в год. Высшая же инспекция сообразуется с ней, награждает, переводит на высшую должность и т. д…
Все сношения врачей ведутся через бумагу. При этом старшие пишут младшим предписания, приказания, а младшие старшим рапорты. Старший врач предлагает, предписывает, младший — доносит.
В госпиталях ведутся журналы постановлений или, как они официально называются: приказы. Эти приказы своего рода законы. Им обязаны врачи подчиняться. Неисполнение их есть нарушение закона.
Врачи госпиталя обязаны читать и знать приказы своего госпиталя.
Из всего сказанного ясно, что никаких не только товарищеских, но и простых врачебных отношений не существует между военными врачами, если они не одного ранга. Тут не коллеги, а начальство и подчинённые. Ни знания, ни способности ни при чём, если вы младший по должности. Для военных врачей как бы аксиома, что высший по чину более понимает. Вовражений не допускается с вашей стороны, если с вами говорит медицинское начальство по медицинским даже вопросам. Очень характерен следующий случай. Инспектор В., обходя госпиталь, спросил у ординатора:
— Увеличена ли у больного селезёнка?
— Как прикажете, ваше превосходительство? — ответил находчивый ординатор.
Может быть, это и анекдот, но очень ярко характеризует отношение медицинского начальства. Если бы врач сказал, что селезёнка мала, а инспектор считал бы её большой, то ваши возражения повели бы только к взрыву со стороны его превосходительства, и он бы вам ответил, что раз он говорит, что селезёнка увеличена, то значит она увеличена. Что это я не утрирую, приведу следующий факт:
Медицинский инспектор обходит госпиталь и, видя, как врач разрезает повязку на ноге больного, обращается к нему: «Что это вы режете фланелевый бинт? Не жалеете казённого имущества. Везут за тысячи вёрст!..» — «Это не фланелевый, в марлевый», — возразил ординатор. — «Когда я говорю фланелевый, то фланелевый»!
Медицинское начальство, начиная со старшего врача, нисколько не стеняется вас проверять: оно без всякого вашего разрешения может осматривать общих больных. Однажды мой бригадный врач Астраханкин пришёл в моё отсутствие в околодок и приказал фельдшеру доложить мне, чтобы я выписал одного больного. У больного был периостит люэтический. Бригадный выругал его за «дурную» болезнь и велел выписать. Когда я пошёл к своему начальнику и заметил, что крайне неудобно в моём околодке выписывать больных не мне, он мне ответил: «Но я бригадный врач, и имею право!» В 15 сводном госпитале в Харбине главный врач, человек выдающийся среди военных врачей своими знанияни, человек не глупый, с критическим настроением, нисколько не смущался проверять листки у ординаторов и при этом обнаруживал непонимание самых элементарных коллегиальных отношений. Что же говорить о менее умных наших начальниках! Главный врач 91‑го полевого госпиталя требовал, чтобы ординаторы консультировали с ним по поводу серьёзных больных, так как по XVI т. Зак. полагается, «чтобы младшие врачи приглашали на консультации старших». Осмотр его ограничивался тем, что он смотрел язык, щёлкал по животу, иногда по голове, чтобы узнать, болит ли голова и т. п. Этот врач приказал раз ординатору вспрыснуть больному morphium, и когда ординатор заявил, что это не его палата и что у больного пульс очень плохой, а потому нужно послать за ординатором палаты, главный врач стал настаивать: «Я главный врач, я приказываю вам!» До чего нелепо вмешательство начальственных отношений в лечение больных, трудно представить не военным врачам. Это несовместимо ни с какой этикой! Как можно квалифицировать, спрашиваю я вас, такой факт: главный медицинский инспектор Горбацевич требовал, обходя один подвижной госпиталь, чтобы дизентериков лечили Natr. sulfor. Когда ему ординатор заметил, что ведь в разных фазах болезни разное лечение, его превосходительство сделал выговор дерзкому ординатору, осмелившемуся возражать самому военно-медицинскому инспектору!
В медицинском начальстве есть всё, что угодно, только не медицинское. Пред вами стоит начальство. Почему это медик, вы не понимаете. Если бы на его месте был офицер — безразлично. Ничего общего с медициной начальство не имело. Для него вся медицинская деятельность важна с точки зрения канцелярии и карьеры. Всё остальное — чепуха. Посмотрите, чем живёт это начальство! Главный врач 4‑го запасного госпиталя требовал, чтобы больные вставали не долько тогда, когда он входил в палату, но и когда входила его жена. Или вот вам приказ по Красноярскому № 1‑й запасному госпиталю. № 43:
«10-го и 11-го февраля Красноярский № 1‑й запасный госпиталь представлен на смотру в очень хорошем состоянии, за что считаю долгом от лица службы выразить сердечную благодарность и. д. старшего ординатора коллежскому ассесору Павскому, (исполняющему) и. д. управляющего аптекой Штейнбергу и всем хозяйственным членам госпиталя за их старания и труды, которые будут оценены по достоинству. Благодарю также и всех сестёр милосердия за их сердечное попечение и заботливый уход за больными и ранеными.
К сожалению, должен поставить на вид младшему ординатору Цейтлину и прикомандированному врачу Норкевичу то обстоятельство, что в день смотра военно-медицинского инспектора они, невзирая на накануне мною отданное приказание — собраться всем (а, стало быть, и начать визитацию) 10-го числа к 9-ти часам утра, — не закончили визитации к 11-ти часам и в халатах не могли быть мною представлены, как то следовало бы, его превосходительству при вступления его в госпиталь. Подлинный подписал и. д. главного врача коллежский советник Чудковский.»
Этот документ интересен во многих отношениях. Госпиталь посетил тоже врач, но этому посещению другой врач — и. д. старшего врача госпиталя, почему-то придаёт какое-то особенное, торжественное значение и считает возможным затем своим сослуживцам, таким же врачам, как и он, приказом выдавать аттестаты по поведению и одних благосклонно хвалить, других порицать.
Вот вам ещё приказ по 32‑му подвижному госпиталю, также хорошо характеризующий склад военных врачей и в частности отношение начальствующих врачей в своим подчинённым врачам.
«Младшие ординаторы A и B, управляющий аптекой провизор C, коллежский секретарь D и делопроизводитель E не присутствовали на молебствии по случаю высокоторжественного дня тезоименитства Её Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны, хотя были совершенно свободны от каких бы то ни было служебных обязанностей, так как госпиталь был свёрнут. На обязанности людей, стоящих по образованию и воспитанию неизмеримо выше массы нижних чинов, особенно людей высшего образования, полагаю, должно было бы лежать высокое понимание своего долга и ясное сознание почётного обязательства служить примером окружающей нас массе нижних чинов, куда они призваны и школой и долгом службы проводить кроме света своей специальности, свет правды, справедливости, равно высокое понятие и истинно святое служение долгу. Нарушая эту первую и самую высокую свою обязанность они могут дать повод и другим последовать их примеру. Поэтому ни у обедни, ни у молебствия, ни у водосвятия я не видел наряду с означенными лицами ни фельдшеров, как медицинских, так и аптечных, равно и ни одного писаря. Вменяю последнее упомянутым лицам в нарушение их долга.
Всё изложенное заставляет меня напомнить означенным выше чинам вверенного мне госпиталя о том, что их привилегированное во всех отношениях положение налагает на них и нравственную ответственность и достойные всякого уважения обязательства, которые подобает свято помнить и никогда не забывать о них. За неисполнение же служебного долга им, как призванным из запаса и, как видно, недостаточно уяснившим и усваившим себе круг своих обязанностей и размеры ответственности, налагаемой на них положением, объявляю на первое только лишь время от лица службы строжайший выговор.
Дисциплинарную же оценку поступка делопроизводителя возлагаю на смотрителя госпиталя. Гл. врач 32 подвижного полевого госпиталя Порков.»
Медицинское начальство никогда не упускает из виду, что оно начальство. Это видно в частных отношениях.
В одном из госпиталей идёт разговор за чаем. Один из ординаторов что-то сыронизировал насчёт „Станислава“. Главный врач сделал замечание ординатору; тот ответил: «Здесь идёт частная беседа, и замечание ни к чему».
Главный врач вспылил: «Я вам главный врач, когда мы чай пьём, обедаем и спим!» Я потому привёл этот случай, что он не исключение, а характерен.
Да, начальство никогда не забывает, что оно начальство. К врачам одного госпиталя пришёл коллега и ночевал две ночи. Об этом заявили главному врачу Д. Так требовала политическая мудрость начальника тыла Надарова. Через 2 дня доктор ушёл. Придя на четвёртый день в гости, он столкнулся с Д. Последний, вообразив, что он всё ещё живёт в госпитале, грубо попросил его оставить госпиталь. Теварищи возмутились и пошли объясняться с главным врачом. Тот раскричался на ординаторов, и когда те стали возражать ему, он крикнул: «Да я вас сгноить могу!»
— «Руки коротки», — ответил один из ординаторов. — «Вон от меня». И назавтра уже приехал медицинский инспектор Быстров разбирать дело. Кончилось тем, что врачей посадили под арест. В военном ведомстве лицо, заведующее отдельной частью, имеет много прав и власти. Главный врач госпиталя, напр., не только хозяин всего госпиталя, но и начальник над всем персоналом госпиталя. Оскорбление его или неповиновение ему инкриминируется как отношения к командиру отдельной части, и влечёт большое наказание. Этого не позабывают врачи и в нужный момент каждый не преминет напомнить, что он «командир отдельной части». Какие могут быть последствия от этого, каждый может видеть из истории врачей Норкевича и Цейтлина с доктором Чудновским. Возникшие между ними недоразумения кончились преданием военному суду обоих коллег!
Медицинское начальство оканчивается главными военно-медицинскими инспекторами. Это уже не люди, а боги в военно-медицинском мире. Трудно без отвращения вспомнить о них. Вы посмотрели бы, что делается в госпитале, когда приезжает военно-медицинский инспектор. Все бегут навстречу; дежурный врач рапортует о состоянии госпиталя, главный врач трясётся в ожидании выговора; ординаторы уже приготовляются к возможным издевательствам. Всё находится под знаком возможного наказания и, что ещё хуже, оскорбления. О человеческих отношениях не может быть тут речи. При виде инспекторов ты только спрашиваешь себя: где в них медик, где в них человек? И для тебя ясно, что это бывшие люди и бывшие медики. Теперь в них всё человеческое вытравлено. Пред вами помпадуры и только. Да, помпадуры!
Является, напр., инспектор в госпиталь и видит чашки для отхаркивания мокроты.
«Что вливаете в чашки?» — опрашивает он ординатора. — «Известковую воду, Ваше Превосходительство».
«Как! Ещё врачи! Обязательно карболку. Чтобы у меня была карболка в чашках!»
А пред этим за день в госпитале было другое начальство и, узнав, что в чашки льётся карболка, приказало: «Чтобы этого не было, чтобы известковая вода была!»
Заходит в госпиталь медицинский инспектор, и рапортовавший ему врач рано отпустил руку ото лба. Сейчас же выговор и чуть не арест!
А вот не угодно ли полюбоваться следующим циркуляром военно-медицинского инспектора от 22‑го мая 1905 г. за № 3277.
«…Предлагаю принять к непреклонному исполнению следующее:…» — следуют пункты 1, 2 и 3 и затем заключение: «К сему считаю нужным присовокупить, что в последнее время некоторые врачи, получая вполне основательные отказы от отделения аптеки в отпуске предметов медицинского снабжения по таким требованиям, удовлетворять которые отделение не имеет возможности, позволяют себе затруднять высшее начальство жалобами на действия отделения полевой аптеки. Все подобные жалобы оказались по рассмотрении совершенно неосновательными. В виду сего прошу выяснить подведомственным врачам всю служебную некорректность подобного рода жалоб, а также предупредить, что виновные в возбуждении подобных жалоб в случаях, когда последние окажутся несоответственными, будут подвергнуты соответствующим взысканиям со включением, в случае повторения, смещения на низшие должности».
Нечего, конечно, удивляться, что в отношениях врачей к своему медицинскому начальству красной нитью проходит раболепие и боязнь. Только на такой психологии могут создаваться такие приказы, как следующий приказ д‑ра Чудновского по первому запасному госпиталю в Красноярске:
«Всем фельдшерам и нижним чинам команды вверенного мне госпиталя за отличное поведение и усердие к царской службе, выразившееся в хорошем состоянии госпиталя на смотру Его Превосходительства окружного военно-медицинского инспектора 10‑го сего февраля объявляю „спасибо“ и разрешаю выдать каждому по полуфунту белого хлеба и по чарке, а хлебопёкам и кашеварам, кроме того, по 50 коп. каждому из собственных моих средств. Подчёркивая выдающееся усердие и знание службы фельдшеров Цирулина и Донца, предписываю всем прочим фельдшерам следовать их отличному примеру, памятуя, что „За Богом молитва, а за царём служба не пропадает!“».
Что это за «служба», мы сейчас увидим.
Я уже указывал, что медицинское дело в военном ведомстве состоит всецело на службе у строевого. Медики обязаны не только лечить, но и сообразоваться с необходимостью солдат для строя и других военных надобностей (им же нет числа). На войне это выделялось особенно ярко. Врачи помогали строевому начальству в поддержке военной чести, в борьбе против демократизации армии, в насаждении патриотизма в армии и пр. Врачи были помощниками во всех проделках военного начальства.
Я не видел нигде ни малейшего протеста. Медицина всецело подчинялась военному начальству. Стоило начаться какой-либо эпидемии в войсках, сейчас медицинский штаб принимал все меры к тому, чтобы не распространялись слухи о ней. Начинается укрывательство, летят приказы врачам об осторожности в диагностике. Словом, видно желание скрыть эпидемию, замазать её. Так было с брюшным тифом, так было и с дизентерией. Когда у нас появились на позициях кровавые поносы, то мы начали получать ряд предписаний о том, что у нас не дизентерия, что дезинтерией мы должны называть только тот случай поноса, когда обнаружена бацилла Шига. Если же нет её, то мы должны называть понос — pseudo dysenteri'ей. Кстати, микроскопические исследования возможны были только в тылу. Нигде на позициях, конечно, не могло быть и речи об этом! Сколько возни и скандалов было с этой дизентерией.
Насколько зависимы врачи от строевого начальства, показывает и заключительный аккорд военных действий. Кому-то пришла «гениальная» идея продезинфицировать армию при отправке её домой. Дикость этой мысли и невозможность её выполнения понимали все врачи, даже генералы-врачи. Тем не менее никто не протестовал. Началась разработка проекта, назначен был штат врачей-дезинфекторов и пр.
Во всех действиях врачей ярко сквозила служебная роль медицины. Вечное стремление выписывать скорее в строй больных; вечное подозрение в симуляции. Военные врачи всё это считали нормальным явлением и нисколько не смущались, напр., принимать участие в так называемой «вышибательной комиссии».
Надо заметить, что наше «доблестное воинство» было великолепно вообще, а пред боями в частности. В этот период начинался всегда Sehnsucht nach Харбин». Офицеры массами под видом разных болезней уезжали с позиций в тыл и поступали здесь в госпиталя. Офицерские отделения были переполнены перед боями офицерами.
Чтобы бороться с этим «патриотизмом», придумана была вышибательная комиссия. В госпиталь внезапно являлись военно-медицинский инспектор и строевой генерал по санитарной части (Езерский или Трепов). Они начинали осматривать больных и выписывать их в строй. Трудно сказать, кто больше ставил диагноз: военно-медицинский инспектор или генералы Езерский и Трепов.
Строевое начальство и смотрит на медицину свысока, так как она находится в полном подчинении у него. Отсюда происходит вмешательство не столько медицины в строевую жизнь, сколько строевиков в медицину. Каждый начальник части, начиная с командира батальона и полка уже считает для себя возможным как начальство вмешиваться в медицинские дела.
Смелость военных безгранична. Командир батальона, где я служил, однажды, осматривая освобождённых комиссией солдат, стал проверять их болезни.
Один товарищ рассказывал, как ему «облегчали» приём больных. Когда собирались нижние чины в околодок, заведующий хозяйством приходил к больным и спрашивал: «Чем ты болен»? Больной отвечал. Тогда бравый капитан обращался к нему:
— Ну-ка возьми метёлочку и помети.
Больной, не имея права ослушаться, брал метёлочку и мёл. И когда кончал своё дело, заведующий хозяйством говорил ему: «Ну ты можешь идти домой — здоров, а ты оставайся». И таким образом, ко времени прихода врача амбулатория наполовину или больше уменьшалась.
До какого цинизма может дойти в этом отношении строевое начальство, я приведу один разговор генерала Ш. с врачом хирургом: генерал осматривает устроенный хирургический кабинет в фанзе и не доволен, почему он не в юрте.
Врач отстаивает своё мнение; генерал спорит. Когда он возразил, что в фанзе воздух грязный, то врач ему ответил: «Исследования знаменитых хирургов Кохера, Микулича, Бергманна и др. показали, что меньше всего надо бояться бактерий воздуха; важно, чтобы были чистые руки, инструменты и т. п.».
Генерал выслушал ординатора-хирурга и ответил: — «Ну, знаете, я с этим не согласен!» Абсурдам начальства не было конца.
Начальник тыла Надаров приказал от 12−VIII О5 г., за № 570 для оправдания расхода на довольствие тифозных больных прилагать к посылаемым в интендантство отчётам не только количество тифозных больных, но и копии истории болезней! Надо заметить, что на тифозных решено было отпускать с 1‑го августа 905 г. повышенный суточный оклад. Чтобы врачи не злоупотребили, приказано было доставлять копии. Интенданту, по-видимому, пришлось бы проверять верность диагнозов. Надо, впрочем, прибавить, что нелепость приказа была сознана, и он был отменён.
Главнокомандующий Линевич, осматривая госпиталя, сделал в числе замечаний следующее: «Отсутствует вентиляция. Мало свету. Можно было бы вентиляцию устроить в крышах, наконец, возможно провести прямоугольные трубы, обшитые кисеёй или марлей из одного окна в другое через всё помещение». Это было отдано в приказе инспектора госпиталей, которые идут, конечно, по всем госпиталям, и все врачи должны были начать думать об устройстве подобной вентиляции.
Самодурство генералов не имело границ. Приезжает начальник тыла в госпиталь и спрашивает, почему нет циновок на полу. Ему врач отвечает, что от них много пыли и т. д. На это г. Надаров заявляет: «Я говорю циновки! А вы возражаете!» Этот генерал Надаров — типичное высшее начальство. Разница с другими только в оттенках. Все наши Треповы, Надаровы, Езерские и др. — всё это один тип, выработанный современными русскими военными условиями. Ренненкампфы, Меллер-Закомельские и др. — всё это типы того же порядка. Чтобы понять, до чего Надаровская, Треповская и т. п. атмосфера была тяжела, я приведу ещё несколько фактов из Nadariad’ы. 5‑го августа привезли 9 нижних чинов в 9‑ый госпиталь на транспортной колонне имени Е. И. Вел. Имп. М. Ф. Больные не были приняты по распоряжению главного врача, так как не было мест. Тогда сопровождавший их поехал с ними к Надарову во двор и там пожаловался. На это Надаров разразился такой резолюцией: Больные ждали несколько часов. Дежурный врач не вышел. За это объявлено замечание инспектору госпиталя, временно исполняющему должность медицинского инспектора, выговор начальнику местного госпиталя. Главного врача на 10 дней домашнего ареста, дежурного ординатора и смотрителя на 30 дней.
Все с исполнением служебных обязанностей.
А вот история Надарова с одним лазаретом Красного Креста. Санитар обидел сестру В. Она пожаловалась жене Надарова. Тот явился в лазарет. Распушил старшего врача, и приказал сегодня же уволить санитара. Старший врач просил на завтра убрать сестру доносчицу; когда это было сделано, она побежала к Надарову. Тот приказал определить её в один сводный госпиталь и дал записку ей об этом. Та принесла её старшей сестре, заведующей распределением сестёр. Последная заявила В., что она в распределении сестёр подчиняется своему начальству. Сестра В. снова побежала к Надарову. Тот явился в главное управление Красного Креста и вызвав помощника главного уполномоченного, приказал убрать старшую сестру из пределов Манджурии в 24 часа. При этом разразился следующей тирадой: «Что у вас за порядки. Вы забываете, кто я. Кто мне попадётся под ноготь, раздавлю. На вас креста нет! Я в этот лазарет каждый день буду ездить. Выведу грязь!..» Вся эта история очень типична для Надаровских нравов.
В 23-ем госпитале кухонная сестра поздно вставала, так что обед поспевал в два часа. Главный врач сделал ей замечание, и когда та не исполнила его требований, он приказал будить её. Это стало известно Надарову и он прискакал. Осмотрев кухню, он сказал сестре при врачах: «На вас тут гонения, помните, что я вас поставил сюда и никто не может уволить!» Можно положительно целый вечер перечислять подобные факты.
Трепов, Езерский и пр. дают обильный материал для психологии военного. Но что всего ужаснее, к этому самодурству прислушивались военные врачи и всеми силами старались его предупредить. До каких геркулесовых столбов доходило это раболепие, видно из следующих фактов.
Один госпиталь, напр., стоял 3 месяца без циновок. Должен был приехать Линевич, и когда главный врач узнал от сестёр, что главнокомандующий любит циновки и обращает внимание на них, а также на рукомойники и матрацы, то купили циновки, перебили матрацы и пр.
Когда в Харбин приезжал главнокомандующий Линевич, и когда он в одном госпитале сделал замечание, что нет градусников в достаточном количестве и что краска облезла с рукомойника, то главные врачи в тот же день приобрели достаточное количество градусников, а в одном сводном госпитале за ночь покрасили все рукомойники, в ожидании, что назавтра может главнокомандующий посетить и этот госпиталь.
Вообще, картина посещения харбинских госпиталей главнокомандующим была умилительна. За несколько дней начиналась чистка. Приказано было вырвать весь бурьян около госпиталей. Начальник госпиталей полковник Неведомский, обходя госпиталя, всюду бросал лозунг: сёстрам не возражать главнокомандующему. При этом рассказывал случай, что в Куанчендзах, где сестра осмелилась возражать Линевичу, досталось всем. Инспектор госпиталей Ашихманов рекомендовал главным врачам назначить «на этот день» дежурными по госпиталю врачей, умеющих хорошо рапортовать. Главные врачи бегали друг к другу узнавать коньки Линевича и т. д.
Главные врачи вообще изучали всю психологию строевого начальства. Вырабатывался ряд бессознательных действий, привычек, воспитанных начальством. Так, один генерал любит циновки, надо иметь их в запасе, хотя бы в госпитале это было и негигиенично. Другой любит заглядывать под печь и в печь; каждый день главный врач смотрит, нет ли в печи окурка, спички. Третий постоянно осматривал при обходе палаты ящички в столах, и главные врачи ежедневно выдвигают эти ящики, чтобы убедиться, что в них нет ничего лишнего и т. д. Ко всему надо было приспособиться и главные врачи были виртуозами в этом отношении.
В госпиталях и вне госпиталей всё устраивалось так, чтобы не прогневить начальства. Не беда, если больные страдают от этого. Лишь бы от начальства не получить выговора.
Классическим останется выражение главного врача 1 запасного госпиталя в Красноярске д‑ра Чудновского: «Если даже больной истекает кровью, то врач обязан оставить больного, когда его зовёт высшее начальство. Можно передать фельдшеру, прижать пока кровоточащий сосуд».
Думаю, что приведённых мною фактов вполне достаточно, чтобы выяснить взаимное отношение строевого начальства и медицинского.
Насколько военная медицина носила, благодаря всему этому, ненормальный характер — само собой ясно. Но это станет ещё яснее, если мы обратимся к вопросу, на чём зиждилось врачебное дело на войне.
А зиждилось оно на бумаге. Бумага заела всё медицинское дело. Бумагописание отвлекало от работы, а главное успокаивало совесть врачей. Самое главное — написать, куда следует, бумажку, донести по команде — и только. Врач должен прежде всего помнить об отчётности, о рапортах, а не о больных. И начальство сместит с должности врача неисправного в ведении бумаг, тогда как будет терпеть плохого медика, лишь бы он искусился в бумагописании.
Телеграммой от 1-го сентября за № 1529 полевой военно-медицинский инспектор 1‑й армии предписал предупредить всех врачей корпуса, чтобы они принимали все меры к своевременному доставлению срочной санитарной отчётности, а равно и разных других донесений по санитарной части, так как невыполнение только что сказанного должно будет навлечь нежелательные служебные взыскания, включительно даже до смещения с должности оказавшихся неисправными в этом отношении врачей.
У Чехова есть одна учительница, для которой первое дело было не просвещение, а экзамены, так и у военных врачей — первое дело отчётность, рапорт, а не медицина.
Как-то у одного больного в 4‑й дружине государственного ополчения оказался брюшной тиф. Больной солдат жил изолированно около линии железной дороги. Когда донесли о случае тифа, моментально пришла телеграмма: принять меры против распространения тифа. Врач ответил медицинскому инспектору, что больной был изолирован, жил отдельно в избушке, вдали от других жилых мест, что он отправлен в больницу, что в этой избушке уже никто не живёт, что никакой эпидемии тифа нет, а это заносный случай, но на эту телеграмму снова приказ: «Принять немедленно меры и телеграфировать». Врач был в недоумении, что делать, но ему случайно попался на станции какой-то бригадный врач. Последний и порекомендовал: «Телеграфируйте, что меры приняты — и только». Действительно, после этой телеграммы уже не беспокоили никого.
Дело кончено: у военно-медицинского инспектора есть бумага, что меры приняты. Доказательство о его радении тоже осталось в виде нескольких телеграми. А сущность? Сущность не важна.
Мой бригадный врач доходил до виртуозности в своём бумагопечении. Ни одной мелочи он не мог не закрепить бумагой. Стояли мы в деревне N. Пришёл приказ передвинуться на 12 вёрст. Бригадный врач сам мне сообщил об этом и просил, всё-таки, написать ему, когда мы выедем на место стоянки. Он прекрасно знал куда, сам указал место. Знал, когда мы выступаем, и всё же ему надо было получить бумажку.
На этих бумагах и кончалось всё дело. Врачу приходится не столько думать о лечении, санитарии, сколько об отчётности, о донесениях. Каждый день несколько бумаг получаешь и пишешь. И всё это совершенно ни к чему. Зато вырабатывается психология бумажного человека. Первая твоя мысль, что бы ни случилось, это донести по команде.
Надо при этом заметить ещё, что ты должен знать точно правила письмоводства. Нам, запасным, просто было мучение писать бумаги. Миллионы тонкостей! И как страдало от этого дело. Прошу я выслать лекарств и посылаю для этого в Мукден за 120 вёрст своего фельдшера. Приежает обратно. Не выдали, потому что не точно составлена бумага. Не по форме. Коллега Ш. получил выговор за «невнимательное отношение к медицинскому делу, выразившееся в незнании правил письмоводства». Врач просил командира разрешить отправить фельдшера в Мукден за лекарством. Было крайне необходимо и, из-за того, что он не так правильно написал рапорт, получил выговор. Дело же требовало немедленной распорядительности.
Врач 6-го Енисейского батальона подал рапорт своему бригадному врачу, где написал сокращённо слово Енисейский. На это он получает следующий ответ:
«Настоящий рапорт возвращается врачу 6‑го Енисейского батальона, во-первых, вследствие неправильно составленного рапорта, в котором не видно названия части, в есть какой-то намёк на часть в виде сокращения, не видно места стоянки части (см. форму служебных бланков)» и т. д…
До какой глубины заели бумаги военных врачей, видно из следующего предписания ст. сов. корпусного врача Автономова за № 680 от 20‑го июня 1905 г.
«В копии телеграммы, разосланной при № 652, пропущено „а“ перед словами „за пятидневный период“. Сообщается об этом для исправления».
Это письмоводство заело буквально всё живое дело. Несчастная почта то и дело возила предписания об исправлении ошибок в письмоводстве, вроде тех, какие мы видели. И это в такое время, как война!
Что будет со всеми этими бумажными медиками, когда придёт конец этому бумагописанию? Трудно представить. Манифест 17‑го октября сильно встревожил их. На нашего бригадного врача, поистине бумажного человека, манифест, несомненно, повлиял, и он под свежим впечатлением «свободы личности», написал одному врачу, подведомственному ему, приказ в новом стиле: виесто обычных — предписываю, предлагаю и т. п. было написано следующее: «Многоуважаемый товарищ, вы прислали месячную ведомость в 2‑х экземплярах, а надо в одном, почему вам посылаю один экземплар и т. д. Будьте любезны, примите уверение в искренней преданности».
Я думаю, что много здоровья стоило нашему бригадному врачу так резко изменить форму писания, и теперь он, вероятно, опять нормально вздыхает от возможности писать по-старому.
Если бы вы могли прочесть ту огромную кучу бумаг, которую мы получали от своего начальства, то поистине вы увидели бы, что у нас было так много прав и власти, что мы могли бы всё делать при добром желании. Военно-медицинский инспектор, главнокомандующий, медицинские инспектора, командующие армиями, санитарные инспектора и пр. — все твердили об одном: Врач — всё! Сколько лирики потрачено в бумагах. Особенно этим отличался начальник санитарной части 1 армии генерал Алексеев. Он не раз писал нам: «Имейте в виду благо солдата, и тогда, я уверен, каждый из врачей чаще заглянет в его внутреннюю жизнь. Дружней все за работу, приложите свои познания к практике, и строевое начальство вас поддержит и сторицей вознаградит за заботу на общую пользу».
Подобные бумаги мы получали чуть не еженедельно. И главнокомандующий всё время настаивал, чтобы врачи заботились о санитарном состоянии армии, чтобы они вникали во всё. Мы могли следить не только за пищей, одеждой, но за всей внутренней и духовной жизнью солдата. Прав у нас было масса. Но всё это только на бумаге, всё это только бумажные права. В действительности мы были пешкой, чиновником, совершенно не могущим сделать ничего серьёзного. Всё разбивалось при первой нашей попытке. Нам предоставлялось право критиковать только природу, ссылаться на метеорологические и климатические причины, но беда, если мы затрагивали крупицу из «святая святых» военного ведомства. Если в батальоне развился понос, ссылайтесь на климат, на дождевые осадки, но не на хлеб и не на кашу. Иначе — скандал. Сейчас же зашевелятся военные мракохранители, и всё будет направлено к тому, чтобы свести ваши «причины» на нет. Если у вас хороший командир полка, вы ещё можете немного с ним поговорить; но если командир полка или батальона не хочет согласиться с вами, вы можете быть спокойны: в результате будет для вас «неприятность», выражаясь военным языком «затушуется». Тут рука руку моет. Началась у нас в батальоне дизентерия. Надо было, конечно, доносить чуть не каждые 5 дней, сколько у нас больных поносом. Затребовали причину. Один из коллег указал на плохой хлеб, как на этиологический момент. Так как это требование шло непосредственно от военно-медицинского инспектора первой армии, то плохой хлеб шокировал нашего бригадного и корпусного врача и всё строевое начальство. Началась горячка. Немедленно телефонограммой спрашивали, чем хлеб плох. Ответили. На завтра приехала комиссия из бригадного, отрядного врачей и начальника отряда. Осмотрели хлеб и нашли его доброкачественным. На наше категорическое заявление и на отдельные заявления солдат, что хлеб сегодня лучше, что до сегодняшнего дня был плохой, не было обращено никакого внимания. Само собой, командир полка, зная, что приедет комиссия, постарался испечь хлеб лучше на показ. Корпусный врач донёс полевому медиц. инспектору 1 армии, что он, узнав о хлебе, немедленно поехал на место убедиться, в каком состоянии там санитарные условия. В батальоне пища оказалась вполне доброкачественной. Врачи N и N заявили, что они считают хлеб плохим, потому что он выпечен не из чистой пшеничной муки, а с примесью кукурузной, гаоляновой и бобовой, что в остальных отношениях хлеб хорош. Действительно, хлеб, который мы застали в батальонах, был хорошо выпечен, но не из одной пшеничной муки. В нём легко было заметить присутствие кукурузной и гаоляновой муки. Такой же хлеб и во всех других частах отряда. Отрядный интендант заявил, что вследствие недостатка в пшеничной муке, он не может снабжать отряд мукой без примеси других хлебов. В ответ на это медицинский инспектор Богушевский приказал «поставить на вид старшему врачу N‑скаго батальона несостоятельность его донесений».
Один товарищ нашего отряда поднял дело о применении телесных наказаний в его батальоне. Зная, что командир батальона полковник генерального штаба Глобычев два раза порол солдат, он заявил ему и бригадному врачу, что считает это недопустимым как врач, и когда увидел полное несочувствие, он заявил, что донесёт медицинскому инспектору. Медицинский инспектор прежде всего направил бумагу в 1 армию и сделал запрос: на каком основании врач Ш. написал бумагу не по команде? По закону он должен был сначала подать рапорт своему бригадному, тот отрядному и т. д. Началось дело, но не о порке, а о неправильности подачи рапорта. Кончилась история тем, что врач Ш. был арестован на 7 суток. Во всей истории выплыла одна только сторона, — это подача рапорта не по команде. Из вышеприведённого видно, что наши права — это просто миф.
Военный врач обязан подчиняться дисциплине, как военный человек. Он обязан козырять своему начальству, рапортовать ему, стоять пред ним известным образом, говорить и писать, как полагается по правилам и т. д. Его могут посадить под домашний арест, на гауптвахту. На войне было ещё одно наказание, которого в мирное время нет. Это посылка на позиции. Доблестное воинство считало это наказанием. Врачи в тылу жили под дамокловым мечом позиции. Чуть что-нибудь начальству не понравится — вас ссылают на позиции, т. е. переводят в полк.
За какие же проступки переводили на позиции? Недоразумения между ординатором и главным врачом, между врачом и высшим медицинским начальством — вот главные категории преступных дел.
Инспектор Быстров любил экзаменовать врачей при обходе госпиталя. Один врач ему заметил при этом, что он уж кончил курс и 2‑ой раз экзамена держать не должен. За это врача перевели в полк. Одного товарища перевели из 1‑го сводного госпиталя в 10‑ый (худший) за то, что он на приказание медицинского инспектора Быстрова класть на рану юту заметил, что юта абсолютно не всасывающий материал. Этого же врача перевели из 10‑го харбинского госпитали в Куанчендзы за то, что он уехал во Владивосток. Уехал же он с разрешения главного врача, так что имел полное право. В 27‑м госпитале уволили коллегу за помещение статьи об эвакуации больных в Мужден. Другой врач 27‑го харбинского госпиталя был переведён на позиции также за статью о порядках в 27‑м госпитале, напечатанную в «Варш. Курьере». Из Хабаровска перевели в полк одного врача за то, что он писал рецепты не нюренбергским весом, а десятичным, тем не исполнив приказания военно-медицинского инспектора.
Главный врач одного запасного госпиталя донёс, что его врачи-ординаторы — социалисты. За это расформировали врачей госпиталя.
Чтобы закончить о нравах военных врачей, я не могу не сказать несколько слов о возмутительных отношениях врачей и главных медицинских инспекторов к больным коллегам. Заболевшим в Манджурии было нелегко выбраться домой. Нелегко было попасть с позиции в тыл, госпиталь или нестроевую службу. Особенно это трудно было врачам. Врачей было много на войне, но благодаря нецелесообразной организации их не хватало часто в том или другом месте. И когда поэтому врач подавал рапорт о болезни и хлопотал о переводе его в тыл, его обычно свидетельствовали на позициях в комиссии, в потом свидетельство должен был утвердить корпусный врач, медицинский инспектор той армии, где был врач и, наконец, главный медицинский инспектор. Или врач попадал в Харбинский госпиталь и здесь его представляли на комиссию. Но этого казалось мало высшему медицинскому начальству, и вот для врачей была образована особая комиссия, куда назначали людей надёжных, которые будут «объективны» и постараются всё сделать, чтобы остался данный врач в строю, если есть в этому хоть какая-нибудь возможность.
Что касается последней инстанции, где утверждались все свидетельства, т. е. военно-медицинских инспекторов, то здесь мы наталкиваемся на такое безобразие, что я удивляюсь только, как могут врачи дойти до такого разврата! Эти медицинские инспектора Быстров, Горбацевич, Завадский и пр. за глаза судили о больном, т. е. нарушали первую заповедь врача. Привожу один из многочисленных фактов.
Младший врач L призван из запаса 29‑го января 1904 г., назначен младшим ординатором в госпиталь. В Ляояне летом заболел колитом. Во время болезни по распоряжению главного медицинского инспектора, Горбацевича, переведён в полк. Вследствие затянувшегося кишечного процесса больной был эвакуирован в Харбин. Колит, очевидно, осложнился аппендицитом и процессом в печени, больной пролежал месяца 1½ и отправился в полк. Участвовал в боях при р. Шахе в сентябре, под Сандепу, под Мукденом. Во время отступления от Муждена был контужен, остался на поле, попал в плен. В плену пробыл более двух недель. Ввиду резкого расстройства нервной системы, по возвращении из плена, поступил в Харбинский госпиталь. Комиссия ввиду констатированной неврастении и резкой гипертрофии печени вследствие перенесённого кишечного процесса, пришла к заключению перевести врача L на тыловую службу. Но помощник инспектора Завадский нашёл достаточным только двухнедельный отдых («Врачебная газ.» № 23, 1905 г.).
Если вы хотите убедиться в знаниях этих инспекторов, об этом свидетельствует следующий факт: коллега Ш. имел порок сердца. Его осмотрел один из медицинских инспекторов и ничего не нашёл, а потому не считал возможным перевести его с позиций в тыл или отпустить домой. Вскоре Ш. заболел дизентерией и быстро умер от паралича сердца. На вскрытии нашли cor bovinum и перерождение мышцы!
Мне кажется, вышеизложенное достаточно характеризует тип военного врача. Если бы я коснулся того, что сделали в медицинской области на войне военные врачи и что они могли бы сделать — картина получилась бы очень поучительная. Но это не входит в мою задачу. Мне хотелось бы в заключении показать только, почему у нас вырабатываются из военных медиков — Быстровы, Горбацевичи и пр. quasi homines, quasi medici! Основная причина та, что военная медицина не самостоятельная отрасль, а придаток к военному ведомству, к строю. Это накладывает печать на всю деятельность военного врача, и под влиянием этого создаётся особая психология. Ведь все эти маленькие и большие Быстровы когда-то учились в академии, имели другие взгляды. Я не знаю жизни военно-медицинской академии, а потому не могу судить, насколько в ней уже закладываются зёрна будущих помпадуров, я возьму уже окончившего курс молодого военного врача. Он поступает на службу и с первых же шагов попадает в атмосферу безрассудной дисциплины, в атмосферу бумаги, чинопочитания. Он волей-неволей начинает чувствовать весь медицинский разврат и начинает на первых порах бороться с ним, но с первых же шагов он натыкивается на препятствия. Ему приходится в качестве орудия борьбы выбрать бумагу, рапорт. Толку не получается никакого, и пред ним дилемма: или махнуть на всё рукой, или уйти совсем из военного ведомства. Если он пошёл по первой дороге, то этим он стал уже на наклонную плоскость, и очень быстро из него вырабатывается обычный тип военного врача! Прежде всего будет подавляться на каждом шагу его индивидуальность.
Далее, врачу придётся заботиться о том, чтобы всё было сделано по форме. Это будут от него требовать прежде всего. И волей-неволей он начнёт думать прежде всего о том, чтобы вовремя написать отчёт, послать тот или другой рапорт, исполнить ту или другую формальность. Сначала всё это будет делаться с раздражением, с некоторым протестом, но мало-помалу среда возьмёт верх. Постепенно в этом приспособлении из горизонта врача начнёт исчезать больной, а его место займёт рапорт, приказ, отчёт, начальство… Искренность будет исчезать всё более и более; начнут развиваться следующие чувства: желание отписаться, выполнить формальности, провести начальство, не разгневать, угодить и пр. и пр. Словом, в несколько лет сформируется тип тех врачей, каких я описываю здесь. Я знаю, что есть исключения среди военных врачей; есть немало людей, которые понимают всё безобразие военно-медицинской обстановки, но они не могут делать того, что хотели бы. Дело не в личных качествах военных врачей, а в том, что условия военно-медицинской деятельности таковы, что волей-неволей развиваются типы, подобные описанным мной. Эти именно типы накладывают свою печать на медицинское дело в армии, а лучшая часть военных медиков — раздражается, страдает, иногда протестует бесплодно и только. Торжествует же тот тип, на котором я останавливался. Чтобы уничтожился этот тип, недостаточно реформ военной медицины в смысле большей самостоятельности военных врачей. Создание института «главных» врачей госпиталя — есть попытка в военно-медицинском ведомстве обособить медицину от непосредственного вмешательства строевого начальства в дела госпиталя. Вместо начальника-офицера — главным начальством госпиталя является врач. Но вся деятельность главных врачей показывает, что ничего существенного от этой реформы не вышло. Эти главные врачи по существу те же строевики, и они нисколько не ослабили влияния строевого начальства. Дело не в том, чтобы военные врачи получили известную самостоятельность, а в том, чтобы они были совершенно независимы в медицинском отношении от строевого начальства. А это возможно только тогда, когда медицину совершенно вырвут из военного ведомства, и лечение солдат будет устроено на новых началах. Над этим военные врачи должны задуматься.