Перейти к содержанию

Выставка «Мира Искусства» (Бенуа, 1911)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Выставка «Мира Искусства» // Художественные письма
автор Александр Бенуа
Опубл.: 1911. Источник: Речь, № 6 (1602), 7 января 1911; № 13 (1609), 14 января 1911; № 20 (1616), 21 января 1911. — Санкт-Петербург, 1911.

Выставка «Мира Искусства».

I.

Не легко мне было писать о выставках «Союза», ибо мучительно высказывать мнение о близких людях. В конце концов, часть этих близких (наименее близких) попробовала даже мне запретить критиковать себя, и это привело к распаду нашего товарищества. Но ныне положение мое, как критика, стало еще труднее, ибо нужно говорить о моих ближайших товарищах, о тех исключительно, которые не пожелали остаться в «Союзе» после моего ухода и сгруппировались в новое общество, возникшее (хотя бы косвенно и без моей воли) — из-за меня.

Я бы и предпочел не говорить вовсе о нашей выставке, но это значило бы положить оружие. Ведь из «Союза» я вышел потому, что не пожелал подчиниться требованиям «корпорации» и замкнуться в молчании. Как же теперь мне молчать? Почему? Разве это не значило бы, что я сознал правильность протеста товарищей? Или я бы молчал, чтобы не «обижать» своей группы? Но не было ли бы это обиднее для последней, готовой принять меня и как художника, и как критика, и так горячо запротестовавшей против первых протестантов? Ведь смысл моего молчания был бы тогда таков: не могу говорить, потому что нечего сказать, или потому, что приходится огорчить суровым приговором людей, которых любишь.

Вообще, трудно быть одновременно и критиком, и художником. С каждым годом хочется все сильнее и сильнее найти выход из этого положения: или прекратить если не самое творчество, то, по крайней мере, показывание его результатов публике, или же бросить писание о художественных произведениях. Однако, и к тому, и другому тянет непреодолимой силой, и в том и другом видишь свой долг перед обществом, а, кроме того, еще сознаешь, что лишь художник-творец, при известных данных особенностях, способен быть и настоящим критиком.

Лишь человек, имеющий возможность на собственном «эмоциональном аппарате» перечувствовать все колебания художественной мысли, лишь человек, по опыту знающий муки творчества, его противоречия, его странную, таинственную логику, может судить и о творчестве других. Возможно, что его критика будет всегда, и несмотря на все старания сохранить полную беспристрастность, носит оттенок узкой субъективности. Но, если иногда и по отношению к известным категориям он будет несправедлив, то по отношению к другим его слова будут ценны, — ибо в них будет непременно «естественное проникновение», а это чуть ли не главное в искусстве.

Мне кажется, что мнение об искусстве любого художника во сто крат ценнее, нежели мнения в стороне стоящих «профессиональных критиков», лишь обо всем догадывающихся и до всего доходящих то путем рассудочным, то невольным перениманием мнений тех же художников. И даже историю искусства лучше создают художники (классические примеры Вазари, в.-Мандера, Лэреса, Сандрарта и т. д.), нежели ученые-археологи. Но, разумеется, и между художниками есть люди, более годные для художественной критики и менее годные для нее.

Одни художники поглощены исключительно собой, и все их назначение — уходить дальше и дальше в себя. Другие, напротив того, безумно заинтересованы всем внешним миром и своим отношением к нему. Первые в критики не годятся, но нередко они дают неоценимые откровения о своей духовной жизни, вторые — намеченные судьбой критики, и их обязанность не ставить под спуд порученный светоч.

Художники второй категорий, художники-критики по природе, распадаются еще два типа. Один тип просто «любопытных». Им все интересно, но как-то слегка, и опять исключительно для себя. Они не хотят делать резюме, они не думают кого-либо наставлять, они не доискиваются связи между причинами и следствиями. Таковы громадные массы художников, таковы все мои товарищи, из которых многие обладают поразительной остротой взгляда, чуткими чувствами современности, красоты прошлого и т. д.

Другой тип — каких-то «сводчиков» и «наставников». Это люди, стихийно влекомые к загадкам, это люди, которых нудит делиться своими открытиями со всеми, это люди, которые, почуяв причинную связь между явлениями, невольно увлекаются предостережениями, прорицаниями, судом и наставлениями; они преимущественно радуются и огорчаются за других.

Лишь последние художники имеют право становиться критиками-публицистами и, мало того, — в этом их призвание. Но вот, становясь критиками, они должны приносить в жертву собственный покой. Они становятся какими-то эстетическими врачами. Врач может продолжать заниматься наукой, но в то же время жизнь его теребит во все стороны, поминутно отрывает от любимого творческого дела, а он должен нести крест безропотно во имя той же святой науки. То же самое, и критик-художник может продолжать заниматься творческой работой (не заниматься ею было бы даже тяжелым грехом), но и его постоянно вырывают из сферы интимных переживаний, и его постоянно закидывают просьбами о решении трудных вопросов, и он тоже должен нести безропотно свой крест, ибо это его обязанность.

Немногие соглашаются на подобную каторгу, и во всем современном русском искусстве я знаю лишь трех лиц, которые на это пошли: это я, это Грабарь и Репин. Да и то последний себе облегчает задачу тем, что вовсе не задается соображениями справедливости. Этот врач едет с визитами к больным лишь когда ему вздумается, да и лекарства прописывает скорее по-мольеровски. Бог ему судья.

* * *

Вот длиннейшее вступление. Но мне оно казалось необходимым, в виду моих внутренних мучений. Если я при этом ошибался, если все сказанное само собой понятно, а я ломился в открытую дверь, — то прошу извинения.

Теперь же подойдем к разбору первой выставки «Мира Искусства». Но и здесь, уже в частном вопросе, я должен предпослать несколько слов общего характера. Разбирать я буду исключительно объективно. Мое личное отношение к выставке я готов оставить про себя. Кому может быть интересно, что лично мне на всей выставке дорог лишь букет Сапунова, два nature morte'a Саръяна, курьезная «лавочка спирита» Добужинского, ярмарка Кустодиева, красочные аккорды Анисфельда, зеленый пейзаж Рериха («неведомый старик») и статуя Матвеева? Гораздо важнее, мне кажется, чтобы я высказался обо всем том, в чем вижу художественную ценность, хотя и не реагирую душевно на прелесть этих произведений. Ведь важно читателю познакомиться с выставкой, получить понятие об ее общем характере, выяснить себе ее значение, а вовсе не важно знать, что нравится тому или другому. И от всей истории искусства осталось бы весьма немногое, если бы я стал ее разбирать строго субъективно, на свой вкус. Я должен был бы пропустить тогда величайшего из великих, Леонардо-да-Винчи, потому что он мне лично не дорог.

Общий характер выставки, как и следовало ожидать, — прежний «союзнический». Этот тот же годовой экзамен русского современного искусства и отсутствие типичных «москвичей», в роде А. Васнецова и Архипова, вовсе не замечается, ибо на всех последних экзаменах они торжественно проваливались. К сожалению, и ныне имеется балласт: вещи абсолютно безразличные и лишь развлекающие внимание, но их так мало, что бранить их не стоит. В общих чертах выставка состоит из произведений превосходных, вполне нашедших себя и не слабеющих мастеров, из добросовестных эксперименталистов, продолжающих искать большего технического совершенства и, наконец, из смелых новаторов.

Последних, впрочем, на мой вкус недостаточно, да и те, которые дали свои вещи, далеко не так полно себя представили здесь, на «избранной» выставке, нежели они же имеют обычай появляться на своих специальных «боевых выставках молодежи». Хочется думать, что в будущем удастся сделать выставку «Мира Искусства» обнимающей все направления и течения под общим девизом художественности и даровитости. Но возможно, что молодежь будет стихийно и впредь сторониться «стариков» (или хотя бы «старших»), наглядно выражая тем жестокий закон жизненной борьбы. Ведь и в художественной сфере мечты об общем мире — праздные, несбыточные... да, пожалуй, и вредные мечты.

Главные устои новой группы: Серов, Сомов, Рерих, Добужинский, Лансере, Сапунов, Кустодиев, Остроумова, Малявин, Стеллецкий и Грабарь. Их я и называю вполне нашедшими себя и не слабеющими мастерами. Но к сожалению, четыре последних из упомянутых художников, по независящим от них обстоятельствам, не прислали ничего на выставку, да и Лансере следует скорее считать отсутствующим, так как им выставлено лишь несколько графически-орнаментальных работ, уже появившихся в «Аполлоне».

Никогда еще портреты Сомова («Добужинский» и «Сологуб») не были так классично строго нарисованы, никогда он не достигал такой интенсивности в характеристике, такой простоты средств и убедительности портрета. Добужинский смотрит с простой белой бумаги так, что жутко становится и чувствуется, что взор этот будет поражать своей остротой, своим упорством и тогда еще, когда давным-давно всех нас не будет. Это какая-то магия; это взор, «заказанный на века».

И какая торжественность в этих скромных портретах Сомова, являющихся как бы продолжением серии, исполненной им для «Золотого Руна». Их находят безжизненными, но это лишь потому, что в них нет никакой «жизненной ужимки», нет гримасы. Подобно портретам Клуэ или Гольбейна, это «только портреты». Люди Сомова не говорят, не улыбаются, не заискивают перед зрителем, не «строят ему глазок». Они глядят просто со всем сознанием, со всем напряжением своей духовной силы, и это простое спокойное «глядение» сообщает сомовским рисункам монументальную торжественность. Вспомните взгляд его Блока, такой тяжелый и рассеянный, или стеклянный взгляд его загадочного Кузьмина, или же зоркие и благородные глаза его Лансере. К этим зрячим и думающим портретам присоединяется теперь пытливый Добужинский и надменный, презирающий мир недотыкомок Сологуб. Постепенно, из года в год, подобно «галлерее Уотса», складывается «галлерея Сомова» и эта с виду невзрачная коллекция «головок на лоскутках» будет говорить о нашем времени такие же полные и верные слова, как говорят рисунки Гольбейна о дворе Генриха VIII, а пастели Латура о днях Помпадур.

Рядом с этими «монументами» вариации Сомова на знакомые темы: фейерверки, Пьеро, маски, ночь, боскеты и проч., кажутся несколько суетными, неубедительными. Убедительны они лишь по мастерству техники, достигшей полного совершенства. Краски подобраны на этих акварелях так, они такой силы, они так положены, залиты, к месту смягчены и к месту усилены как то не бывало еще до сих пор у первого виртуоза техники в русской живописи и даже в тех его вещах, где замысел свежее и фантазия исполнена большей непосредственности.

Серов представлен сравнительно бедно на выставке не по своей вине. Два из предназначавшихся им для «Мира Искусства» портрета не отпущены были владельцами по каким-то несуразным причинам. Но и то, что Серов выставил, способно доставить большое наслаждение. Чрезвычайно типичен (пожалуй, даже чресчур, до каррикатуры) его Д. В. Стасов, лицо и приподнятый взор которого нам всем так известны по концертам и собраниям. На другом портрете самыми простыми средствами, штрихами двух тонов, изображена головка прелестной девушки с совершенно особыми большими глазами, из которых струится нежность и грусть.

Рерих представлен 8-ю картинами, из которых два этюда с натуры, один проект росписи для церкви в имении «Талашкино» кн. Тенишевой (роскошная в красках, полная затейливой символики фантазия на византийские темы) и четыре картины. Среди последних полюбившийся мне «Неведомый старик, поселившийся у Дивьего камня», — небольшая пастель, в которой даже с редким, даже для Рериха, чувством передана грусть сурового северного пейзажа, которому и зелень деревьев, и летний яркий день не способны придать хоть какую-либо приветливость. Угрюмо приткнулся у завороженного камня древний скиталец и таким же, как он, тяжелым, понурым, зачарованным кажется все вокруг: и плоские холмы, и кургузые деревья, и нависшие облака.

Полна эпического духа большая картина Рериха «Варяжское море», в которой широко раскинувшийся пейзаж с его шхерами и фиордами настолько поглощает внимание, что мало обращаешь внимания на не совсем удачные (но, впрочем, красивые в тоне) фигуры на первом плане, изображающие отплытие в поход норманнов. Опять не совсем удачна фигура «Старого короля», взирающего с высоты своей башни на стелющийся у ног его город. Но превосходен в этой картине общий тон, дающий полное впечатление сияющего раннего утра. Впрочем, и фигура короля, в которой неприятно поражает лишь несколько карикатурная стилизованность, служит общему настроению, как всем своим силуэтом, так и своим сизым сумрачным тоном. Гораздо цельнее третья картина Рериха, изображающая пустынный, обветренный, холодный морской берег и, наконец, прелестна в красках вариация Рериха на его обычную тему «Каменный век», — озаглавленная в каталоге «эскизом фрески».

Добужинский выступил на сей раз совершенно неожиданно в качестве монументального живописца. Всех тянет к стенам, к фрескам, и это движение можно только приветствовать, ибо авось желанию художников по-истине служить обществу, как служат ему архитекторы, войти в жизнь, вернуть живописи ее декоративный смысл, — этому желанию придет навстречу и потребность общества в подобном искусстве. Но все ли художники годны для этой новой задачи? На первый взгляд может показаться, что огромный холст Добужинского «Петр на Амстердамской верфи» доказывает обратное, ибо громада эта менее приятна в общем эффекте, нежели маленький в ней эскиз, в котором особый темперамент художника, его интимное творчество нашли себе более соответствующее выражение. Но если оставить сравнение в стороне и представить себе картину на месте, ей назначенном в актовом зале «Петровского училища», то придется признать, что это хорошее решение задачи.

Я лишь несогласен с возрастом Петра. Ему здесь, по меньшей мере, лет 35, 40, тогда как в годы амстердамской науки Петру было 25 лет. Но то, как все придумано, как все сопоставлено, свидетельствует и об исключительном историческом чутье Добужинского, и об его декоративном понимании. Особенно убедительно передан плоский пейзаж, далекая песочная площадь верфи, присевшие к земле сараи Ост-Индской компании, большое здание доков над ними и вдали за проливом силуэт Амстердама на фоне вечереющего неба. Декоративный смысл картина приобретает благодаря размещению своих силуэтов: группы мастера и царя посреди и огромного остова строящегося корабля направо. Над этими очертаниями клубятся «героические» облака, сообщающие всему что-то торжественное и особенное, вырывающее повествование из рамок обыденности, быта.

О дальнейших примечательностях выставки я напишу в следующий раз.

II.

Из остальных произведений Добужинского прелестными воспоминаниями о прошлогодних впечатлениях от спектаклей Художественного театра являются «парафразы» и «вариации» на темы из «Месяца в деревне». Добужинский так сжился с пьесой и с ее исполнителями, что когда его роль «театрального художника» кончилась и он все сдал, что надлежало сдать, он почувствовал тоскливую пустоту и пережил психологию человека, который покинул бы родное гнездо, круг лиц ближайших и милейших. Особенно характерна для его специфической чувствительности та сцена, где Верочка плачет на ступенях лестницы — этой сцены вовсе в пьесе нет и лишь подразумевается за кулисами. Я бы сказал еще, что именно в этой подробности сказалась театральная природа художника, его способность проникать в предмет. Следовало бы, чтобы всегда театральные художники думали о том, чего публика не видит, как живут вызванные ими к жизни миражи действительных людей вне рамок сценического «портала». Тогда лишь можно рассчитывать на убедительность и на значительность сценических образов.

Эта «сентиментальная» черта Добужинского — его главная сила и прелесть вообще. Он не колорист, он не виртуоз-рисовальщик, он часто сух в технике и вял в красках[1]. Но почти без исключения он говорит душе и сердцу, потому что сам много думает и сильно чувствует. Я знаю, эти черты в художественной среде последнего толка не слишком высоко ценятся. Для левейшей молодежи вне чистой живописи и «стиля» вообще ничего не существует. Но сами по себе — это черты драгоценнейшие и редчайшие, и лишь общечеловеческий недуг односторонности и недомыслия способен временно отвлекать от них внимание. Любопытны, между прочим, путевые впечатления Добужинского в Голландии или выставленные им года два тому назад подобные же итальянские этюды. В них он опять-таки всегда делится своими чувствами и, вернее, он не «делится ими», а заносит на бумагу для себя те впечатления милой грусти или же жизненного ужаса, которые навевают на него памятники прошлого или особенности природы. Это не этюды красок или форм. Италия Добужинского оказывается родственной его Вильне и Петербургу. Но является это сходство не вследствие какого-либо маниеризма, а именно потому, что внешние впечатления у него всюду заслоняются душевными переживаниями. Не надо мешать этому, а надо уметь «читать Добужинского».

Другой наш «сентименталист» — это Судейкин, далеко еще не сложившийся и не выяснившийся художник, но всегда чрезвычайно интересный, странный, заинтриговывающий. Я и в нем не вижу чисто-живописных достоинств; картины его большинстве случаев тусклы, а техника, несмотря на желание писать гибко, несколько мученная. Но мир снов, который подносит Судейкин, еще не оценен по достоинству, ибо это подлинный мир, а не головная выдумка. Если Добужинский преимущественно сентименталист истории, то Судейкин — сентименталист сновидений. Его картины — какие-то дымы от зажженных курильниц с таинственными ароматами, это галлюцинации гашиша и эфира, убедительность несуществующего и неосуществимого. Есть общее между ним и Сомовым. Но Сомов всегда ясен, всегда знает все, что делает — до конца. Фантастические кукольные личности Сомова оживают, начинают по его велению ходить, любить, даже подумывать. Фантасмагории же Судейкина всегда имеют вид, что они им самим не исследованы, не разобраны. Они еле выходят из хаоса и сейчас как бы готовы снова рассеяться. И фигуры его скорее продолжают быть все еще куклами, которыми водит невидимый фокусник, а не превращаются в существа, имеющие, хотя бы эфемерную, но свою жизнь. Еще напоминают картины Судейкина то странное настроение, которое является при неожиданной находке игрушек нашего детства. Видишь застывшим, зачарованным, остановившимся то, что когда-то (мы это помним отчетливо) жило подлинной жизнью и говорило с нами на понятном языке. Вот — детский театрик, забытый и заброшенный со всеми его декорациями, уводившими в чудесный мир, с его кисейными балеринами, в которых мы были влюблены. Все покрыто слоем пыли и густо окутано паутиной. И странно, проблесками, обломками при взгляде на эти развалины встают воспоминания минувших праздников, слышишь музыку умерших тетушек — музыку, которую никто теперь не играет, и ищешь в куклах знакомые, любимые, но почти стертые, истлевшие черты.

Чурлянис, этот странный музыкант-живописец, прислал на выставку всего одну картину, и мало кто замечает эту скромную с виду, тусклую в красках, фантасмагорию. Но я думаю, что из всех картин выставки это — самая одухотворенная, самая вдохновенная страница. Как всегда у Чурляниса, сюжет остается тайной. Кто этот «прозрачный» всадник, что бесшумно скачет в пространстве с поднятым карающим бичом? Что это за город, что стелется под ним, за ним и над ним? Не один город, а ряды городов, наслоения дворцов и храмов, сквозящих одни через другие? И не хочется объяснять эту загадку. Всякое объяснение покажется как бы нарушающим таинственную тишину видения, вещая природа которого, однако, для меня очевидна. Некоторые загадки в искусстве должны оставаться навеки не решаемыми, хотя, быть может, их решения в теории и возможны. Точно так же главная прелесть (и прямо даже смысл) известных музыкальных произведений в том, что заключения их не безусловны, но остаются как бы вопросами, энигмами, оборванными на полу-слове речами.

Ряд фантастов на выставке продолжается в Билибине, Нарбуте, Замирайле, Богаевском. Первый ограничился лишь таблицей-календарем — остроумной, красивой парафразой на старинные русские мотивы. Зато второй художник выступает впервые с значительной полнотой. Особенно курьезна серия акварелей Нарбута на тему «Комета»[2], очевидно, навеянная «Уэльсовскими ужасами» минувшего года. Творчество Нарбута странное произведение современности; оно содержит в себе какую-то смесь мастерства и ребячества. Уверенности его техники может позавидовать любой западный график. Части его композиции, особенно дали в них, прелестны. Но рядом с этим он делает вещи непохвальные: то заимствует целые куски у произведений других (преимущественно старинных) художников, то позволяет себе ограничиться самой легкомысленной отсебятиной, которая тем больше поражает, что она облечена в «незыблемость» стилизации. Мне кажется, Нарбут имеет что сказать для всех интересное, но нужно ему предварительно очистить свой художественный вкус, «вкус самого процесса» творчества.

Замирайло также очень странное явление нашего художественного мира. Этот друг Врубеля, который ценил в нем единственного по совершенству техника, эта вдумчивость и поэтичная, насквозь художественная натура, этот мастер в полном смысле слова — ныне человек уже не первой молодости и, однако, до сих пор его личность не выяснилась. Он, пожалуй, сам не знает, чего он хочет, а в то же время чувствует, что «все может». На сей раз Замирайло выставил ряд фантастических иллюстраций во вкусе Дорэ, которого он имеет храбрость признавать и любить в наши дни — столь ушедшие от эстетики «Второй империи»[3]. Но Замирайло и не любит в Дорэ «Вторую империю», ее шик, ее изворотливость и нарядность, ее дешевую роскошь и шумиху — все черты, так вредящие в глазах современных эстетов автору иллюстраций к «Потерянному Раю» и «Библии». Замирайло ценит в Дорэ то, что было в нем подлинного — его романтику, его сказочность, его свободу творчества, и эти самые черты отразились в иллюстрациях Замирайлы. Хотелось бы, чтобы мастер продолжал идти по тому же пути и чтобы его, наконец, поняли, полюбили, оценили, чтобы дали этому независимому художнику, этому гордому и замкнутому человеку высказаться вполне, подарить нас тем, что он несет в себе.

Я больше ценю картины Богаевского, которые были выставлены в «Новом Обществе», но и его декоративная фантазия на Клод-Лорреновскую тему «Итальянский пейзаж» в «Мире Искусства» — прекрасная картина, полная тишины и благородства. Единственно, что мне в ней не нравится — это характер какой-то подделки под гоблен, не очень, вдобавок, удавшейся в смысле тона. Мне кажется вообще ересью имитировать в одной художественной отрасли другую. Что хорошо в ковре, то не хорошо в картине. Или же надо уметь извлечь все лучшее из чуждой отрасли, но так, чтоб не навязывалась мысль о подобном заимствовании.

От «фантастов» перейдем к «реалистам». Делю я, впрочем, художников на эти группы просто для удобства изложения и вовсе не будучи убежденным в точности такого деления. Всякий подлинный художник всегда фантаст, а многие «специалисты-фантасты» — по существу реалисты. Иные же художники не подходят вовсе ни к одному из этих двух грубо схематических делений.

Так, например, Сапунов или Саръян. Кто они такие? Воспроизводят они в большинстве случаев мир реальный, но последний служит, как бы только предлогом. Фантастами их тоже нельзя назвать. По существу это характерные и цельные декораторы, для которых все в живописи сводится к звучному сочетанию красок, к музыке их. Часто они вдохновляются видимостью, но образы действительности сейчас претворяются в фокус их зрения и мозга в какие-то ирреальные формы, получающие новую, более яркую, но исключительно красочную жизнь.

Из них двух Сапунов вполне зрелый художник — это мастер, создавший себе чудесную бархатистую технику, твердо знающий, чего он хочет, творящий свободно и верно. Нынешняя его nature morte: золоченые фарфоровые вазы, какая-то бутыль и букеты деланных цветов — настоящий шедевр. Все здесь стало на свое место. Массы красочных пятен уравновешены, где нужно они звенят и играют, где нужно тонут и глохнут. Я завидую тонкому любителю, который приобрел эту картину, а халатность (или робость, или просто недоброжелательство?) наших музеев, пропустивших это приобретение, представляется мне здесь особенно предосудительной. Две другие картины Сапунова изображают сцены поставленной им в «Интермедии» пантомимы «Шарф Коломбины». В своих предыдущих письмах я восхищался уже этими превосходными гармониями. Добавлю еще, что в виде картин, без суеты актеров и без скверной музыки, они выигрывают. Они стали еще прекраснее и богаче.

Саръян напрасно разбрасывается: выставляет одновременно и в «Новом обществе», и в «Союзе» в Москве, и в «Мире Искусства». Это вредит впечатлению значительности и целостности его вещей. Хотелось бы, например, чтобы он перешел от проб, «заметок» и этюдов к вполне зрелым и законченным картинам. Сарьян пугает среднюю публику своими недоговариваниями, что сейчас же принимается за ломание и шарлатанство. На самом же деле эти недоговаривания просто признаки некоторой незрелости молодого художника и известной, присущей нашему времени, распущенности.

Но в Саръяне таится большой и чудесный художник. О, если бы этот кавказец, в котором так ярко живет красочность востока, если бы он сумел сковать творчество, довести до зрелости свои вымыслы и образы. Все данные у него на-лицо. Он обладает большой чуткостью к краскам, которые у него особенно приятны, смелы, изысканны по природе, и в то же время пленительно дики. У него и рисунок свой странный, угловатый, но таящий в себе подлинную силу, настоящий стиль (не стилизованность!). Как бы хотелось, чтобы все эти данные сложились в одно целое и чтобы мы увидали когда-нибудь «картины» Саръяна или еще лучше — расписанные им стены: такие же яркие и веселые, такие же благородно спокойные по общему эфекту, как персидские ковры.

Дальнейшее обсуждение «отчетной» выставки приходится отложить до следующего раза.

III.

От Саръяна близко до крайних левых новосложившейся группы: Гончаровой и Лентулова. К сожалению, эти художники представлены на выставке не в полную свою величину. Одновременно они выставляют в Москве, с прочими «единоверцами», и естественно, что туда, в «Бубновый валет», они послали вещи более значительные, более ярко представляющие их искания и дарования. Но и то, что в «Мире Искусства», заслуживает внимания, несмотря на все крики и ужасы «средней публики».

Многие отмечают, что эта средняя публика за последнее время сильно эволюционировала. Люди, которые падали в обморок от Сомова и с возмущением называли Серова «импрессионистом», теперь как-то умиротворились. В Москве, «городе Гогена, Сезанна и Матиса», даже имеется теперь целый клан любителей-модернистов, если не слишком убежденных, то, по крайней мере, ревностных. Петербург — более осторожный или более холодный, выражает также свое признание новейших течений тем, что обдает и их своим общим безразличием, по крайней мере, больше не бранится. Однако, радоваться ли этим показателям? Плохой мир хуже доброй ссоры — так должна звучать пословица в переводе на специальный язык художеств, и самое ужасное в жизни искусства — это как раз стадное «снобическое увлечение, или безразличие, от которого мы прямо задыхаемся.

Но оставим хоть на время надоевшие вопросы о публике. Не надо говорить о ней и потому, что не она одна протестует, а протестуют против левейших и художники. Совершенно так же, как Репин, возмущался Сомовым, так и теперь «недавняя молодежь» возмущается «настоящей молодежью». И вот, я не знаю, порицать или, наоборот, одобрять это явление. Склонен скорее считать, что нетерпимость в творчестве вещь хорошая и признак хороший. Кто нетерпим, тот убежден, а кто убежден, тот может говорить ярко и убедительно. Но только лично, сибарит по природе, не могу понять, как можно суживать свои наслаждения и не любоваться теми вещами, которые могут доставить эти наслаждения, которые мне таковые доставляют.

Вот картины Гончаровой. «Ребяческий» рисунок, корявые формы, удовлетворение приблизительным. Но при этом, какая превосходная красочность, какая сила и звучность, смелость и бодрость. Как не радоваться этому? Из всех перечисленных недочетов я, впрочем, считаю существенным лишь последний[4], — а этот недостаток просто свойствен всему нашему времени, означающему прямо чудовищный шаг к огрубению и общую деморализацию. Что же касается до рисунка и, вообще, до всей «линеарной» стороны картин Гончаровой, то ведь они, по существу, не противоречат ее заданиям. Если бы эти «линеарные намерения» дозрели, утвердились, вылились в совершенно прочную систему, они бы (и только они) оказались в полной гармонии с ее красками. Но вот то-то и есть, что найти эту зрелость новой красоты не удается (даже величайшим ее фанатикам) — так она еще далека и так трудно работать вне традиций, начиная все сначала». А тут еще «проповедь приблизительного, перепевы парижских теорий 1880-х годов о прелести недосказанного, о свежести импровизации и т. д.

То же можно сказать и о двух картинах Лептулова. Они красивы и звучны по краскам, но они сыры. Есть, правда, прелесть и в сырости и ничего — в конце концов — худого не было бы, если бы творчество молодого человека носило отражение его молодой, еще мятущейся и неуравновешенной натуры. Но вот страшно, когда неуравновешенность эта превозносится и рекомендуется, и в ней как раз видят не преходящий фазис, а какую-то цель. Что же будет завтра, после-завтра? Все также будут «пробовать свои силы», все также гарцевать своим молодечеством? Как бы не пропустить той поры, когда нужно запасаться силами, а не только тратить их. Как бы не оказаться уже в 40 лет ни с чем, кроме досады, что безвозвратно прошло время, когда можно было выучиться и окрепнуть?

Лентулов очень много, очень усиленно работает. Это не беспечный человек, не разгильдяй. Но так ли, совсем ли так, как следует, идет его работа, производительно ли он трудится? Третий год, как я наслаждаюсь его красками и как раз до них я большой любитель. Но движения в его развитии я как-то не усматриваю. Одно ярко, другое менее ярко, но все всегда одинаково сыро, одинаково случайно и импровизационно. Все носит слишком случайный, капризный характер и это причина, почему «не веришь» Лентулову. Красиво, красиво, — но все только обещания, пробы, точно какие-то «образчики», по которым художник что-то обещает сделать «потом».

От крайних левых, от наиболее «пугающих» художников перейдем обратно к более «понятным». От Лентулова к Анисфельду нужно сделать такой же приблизительно шаг, как мы сделали от Сапунова к Саръяну (если только вообще эти «шаги», столь полюбившиеся Мутеру, допустимы). «Доступность Анисфельда» объясняется его систематичностью. Анисфельд убеждает потому, что, несмотря на легкость манеры и игривый прием техники, видишь в нем зрелость намерений, потому, что в его искусстве нет того привкуса «сырья», который коробит в произведениях Гончаровой и Лентулова. Другой вопрос — насколько лучше по существу, насколько здоровее самый «материал» этих художников.

Есть нечто чужое в Анисфельде. Вот не русский художник. Его настоящие «предки» — это маниеристы Венеции ХVIII века, это акварелисты англичане и французы 1830-х годов. Его краски, его живопись вкусная, нарядная, полна какого-то «кокетничания» с природой. Его Бретань — не та Бретань, которую я знаю. Анисфельд в Бретани увидел не ее скалы и зелень, не суровую ее прохладу и тоскливую понурость, а поразили его больше всего синие сети «сардинщиков», и вот эта причудливая, красочно-гурманная нота заслонила все остальные впечатления.

И точно также сценические постановки Анисфельда — не «поиски», а что-то совершенно готовое и исключительно вкусового порядка. Это царство какого-то театрального колдовства, зеленых бенгальских огней, синих тюлей, блесток и зеркал; это феерия, а не сказка, это спектакль, а не действо. Прямая противоположность Добужинскому — таланту совершенно литературного склада, Анисфельд декоратор исключительно «живописный».

Но я не ставлю ему это вы упрек. Напротив, я любуюсь его совершенно особым дарованием, его своеобразным и зрелым вкусом, его уверенным мастерством. Два года тому назад Анисфельд возбудил великие пересуды своей программой «Адам и Ева», и в академии из-за нее возник «годовой» скандал. Мне кажется, ныне художник скандала бы не возбудил просто потому, что он не взялся бы за тему, себе не свойственную. Ныне он нашел тот путь, который, несомненно, приведет его к назначенным ему природой достижениям.

Есть что-то общее между Анисфельдом и Бразом, но только второй на десяток лет старше первого. И Браз — талант исключительно живописный, мастер, так сказать, художественно-гастрономического порядка. Он пишет свои картины не потому, что ему что-то шепчет природа, и не потому, что в нем вырастают какие-то непроизвольные образы, не потому еще, что его занимают задачи декоративности, а потому, что он любит «позабавиться» краской, мазком. Его же «старшинство» перед Анисфельдом сказывается в том, что весь он вырос на реализме, тогда как для Анисфельда реальный мир почти не играет роли. В этом, пожалуй, слабость Браза и причина противоречий в его творчестве.

Браз многие годы не выставлял, он пожелал освежиться, переселился в Париж и три года упорно там искал новых путей. Нельзя не относиться с уважением к таким усилиям, к такому «героизму», да и результаты получились, если не совсем те, которые ожидал Браз, то все же заслуживающие внимания. Особенно краска Браза стала более яркой. Если же, тем не менее, многим кажется, что Браз переменил лучшее на худшее, то происходит это больше потому, что сами эти критики за последние годы изменились и им просто не нравится подход Браза к делу, подход, кажущийся нам теперь чересчур «благоразумным», умеренным, робким.

Быть может, впрочем, эта неудовлетворенность получается и вследствие того бессознательного нашего чувства, что Бразу нужно было не отходить от себя, а, напротив того, упорнее искать себя. В Париж Браз, как будто, всматривается в таких художников, как Гоген, как Сезан. Но эти художники полярно ему противоположны и абсолютно «недосягаемы». Напротив того, мне кажется, что ему было бы полезнее искать свое совершенствование в том, что составляет «основу» его творчества, поступить под руководство художников «галлерейных», красивых маниеристов прошлого. Ему надо было не идти к природе, а уйти от нее совершенно, забыть о ней, сознательно остаться «старомодным», еще более удалиться в эту «старомодность», которая, кстати сказать, не сегодня-завтра может стать неожиданно и «новомодностью».

Вот и Кустодиеву хочется дать тот же совет: упорнее искать себя. Мне кажется, настоящий Кустодиев — это русская ярмарка, пестрядина, «глазастые» ситцы, варварская «драка красок», русский посад и русское село, с их гармониками, пряниками, расфуфыренными девками и лихими парнями. Я не требую вовсе, чтобы Кустодиев, кроме этого, ничего не делал, но я утверждаю, что это его настоящая сфера, его настоящая радость.

Когда Кустодиев пишет деревню, — это один художник, своеобразный, приятный и интересный, прямо отличный мастер; когда же он пишет модных дам и почтенных граждан, то это другой — скучноватый, вялый и даже часто безвкусный. И мне кажется, не в сюжетах даже дело, а в подходе к ним.

В первой категорий Кустодиев легко находит все подходящие к характеру задания приемы техники, он не церемонится, — говорит просто то, что вздумается, и то, что он говорит, — интересно. Здесь он сам, каким его создала природа. Когда же он пишет картины «светские», — вся его яркость исчезает, он становится тусклым, он становится скучно-пристойным, он одевается в сюртук и застегивается на все пуговицы.

А ведь можно было бы писать и портреты так же, как деревню. Ведь яркость, ведь веселая «драка красок» — во всем, только нужно уметь ее видеть. Можно изобразить и красивую даму и маститого мужа так, что будет «весело» на них смотреть. Я думаю, их такими же и видит Кустодиев, не две же пары у него очков, — одни для города, другие для деревни. Но вот у художника не хватает силы воли относиться в городе к окружающему с той же непосредственностью, как в деревне.

Еще много хорошего и интересного на выставке, но надо кончать. Необходимо только упомянуть ряд вещей. Очень благородны по технике и краскам акварели Остроумовой и блестяща в техническом отношении ее деревянная гравюра «Фейерверк». Как всегда, просты и уверенны по технике пейзажные этюды Яремича, из которых мне особенно нравится вид на так называемый «Дворец Бирона». Много яркости в этюдах Гауша, лишь несколько однообразных по трактовке зелени. Поэтично задуман лесной пейзаж, изображающий наводнение в вековом сосновом лесу Рылова. Почтенны добросовестные этюды деревьев г-жи Линдеман, и значительные успехи в смысле уверенности рисунка сделал Лукомский, неутомимо продолжающий регистрировать памятники старины. Наконец, нужно назвать внушительные портреты Захарова, большой этюд Локенберга, добросовестные и, как всегда, удивительные по технике картины Бродского и красивую в красках, по непонятную карикатуру Щербова.

Говоря о скульптуре, необходимо отметить тот отрадный факт, что с каждым годом она начинает играть все более и более видную роль в нашем художестве и даже настолько, что в московском «Союзе», как оказывается, преимущественный интерес представляет скульптор Коненков.

И на выставке «Мира Искусства» ряд скульптур сулят настоящий расцвет этого искусства. Если бы только архитекторы пожелали бы поддержать скульпторов, давали бы им больше возможности проявлять свои силы (это уже сделали А. И. Дмитриев и В. А. Щуко). Вот только все торопят бедных скульпторов, все предлагают удовлетворяться грошами.

На выставке имеются произведения Кузнецова, Голубкиной, Матвеева и Кустодиева. К сожалению, отсутствует Стеллецкий. Кузнецов представлен хорошим этюдом лежащей ничком нагой женщины, обладающей теми полными и крепкими формами, которые были «изобретены» Майолем, и в современной пластике мало-помалу совершенно вытесняют формы «субтильные», бывшие в моде еще лет десять тому назад. Это один из показателей несомненного поворота общественных вкусов к примитивности, к здоровью, к силе.

Статуи Матвеева другого порядка. Его занимают не формы, не осязательная сторона пластики, а пленен он линиями, изгибами, силуэтом, всей, так сказать, начертательной стороной. Это отличный художник, несущий в душе своей точную мерку красоты, от природы выдающий законы прекрасного. Толпа, привыкшая к мраморам от «Александра» и совершающая восторженные пелеринажи на Генуэзское Кампосанто, не может оценить красоты этих произведений. Она смущается рябой поверхностью статуй Матвеева, между тем как эта самая рябость, на расстоянии, сообщает им, отсутствующую обыкновенно в слепках, «сочность материи». И, напротив того, толпа отказывается от наслаждения, доставляемого теми разрешениями задач ритма, меры, равновесия, грации, которыми занят Матвеев.

Москвичи платят огромные деньги за статуи Майоля — и это надо приветствовать, ибо они ввозят в Россию подлинные ценности, хоть несколько вознаграждающие нас за систематический увоз тысяч и тысяч накопленных веками богатств. Но еще больше служили бы наши именитые люди родине, если бы поддерживали те силы, которые мы имеем у себя и которые (подобно Врубелю, подобно десяткам других) могут уйти, так и не дав всего того, что могли бы дать. О, если бы я был богат!

Как всегда, очень художественны, красивы и превосходно исполнены бюсты Голубкиной. Особенно хороша деревянная головка женщины — некрасивой, больной, истощенной, но полной духовной жизни. Кустодиев также выставил две скульптуры: одну красиво затеянную группу «Материнство» и очень внимательный, но, пожалуй, все же недостаточно острый портрет Ремизова.

Художественная промышленность представлена на выставке более чем убого. Мебель г-жи Линдеман чересчур аккуратна и суховата по формам; несколько лучше ее вышивки, но и в них неприятна чрезмерная слащавость красок (отметим все же две подушки, в которых краски гармоничны и богаты). Кроме того, можно еще указать лишь на мешочки г-жи Сомовой-Михайловой, исполненные в ее обычной изысканной технике. Чрезвычайная бедность этого отдела красноречивым образом говорит о том, как беспочвенна вся наша художественная жизнь, как мало, в общем, потребности в том, чтобы окружить себя в повседневной жизни красотой. И уже то типично, что для меблировки главной нашей выставки приходится из года в год нанимать старинные стулья и столы, собранные из лавок Александровского рынка! Даже общество художников не обладает силой и стремлением создать вокруг своего творчества отвечающие ему «свои рамки»!

Примечания

  1. ↑ Такие яркие картины, как нынешнее «Учение солдат» — исключения в творении Добужинского.
  2. ↑ Лучшие две акварели в серии воспроизведены в открытках «Красного Креста».
  3. ↑ О какой-либо «отсталости» вкуса Замирайлы не может быть и речи.
  4. ↑ Особенно неприятно сказавшийся в картине «Пруд».