Николай Александрович вскочил ночью с постели как ужаленный и немедленно зажёг лампу: он решил наконец свою задачу. Целых три года мучил его этот проклятый интеграл, не поддаваясь никаким его усилиям взять интеграл в конечном виде; но что это достижимо, в том Николай Александрович был убеждён. Студенты-математики, которым он предлагал проинтегрировать свою функцию, после бесплодных попыток все категорически ему заявляли, что интеграл в конечном виде не берётся; лучший профессор высшей математики местного университета подтвердил то же самое, чтобы поддержать своё достоинство, так как все его попытки решить задачу ни к чему не повели. Но Николай Александрович им не верил: ни студенты, ни профессор не знали, какое великое применение получит этот интеграл, если его удастся взять; все думали, что это лишь искусственно подобранная функция для упражнений в интегральном исчислении, и, когда задача показалась им не в меру трудной, спокойно ее оставили. Как они ошибались! Да, Николай Александрович строго хранил свою тайну и до поры до времени не доверял ее даже своему другу, студенту Шведову. Интеграл Николая Александровича был продуктом его долголетнего труда по механике: только он один тормозил его открытие, великое мировое открытие, не поддаваясь никаким комбинациям и вычислениям, и тем закрывал таинственную, поразительную по своему значению истину.
Со страхом Николай Александрович взял лист бумаги и принялся за проверку решения, осенившего его в постели. Неужели же это опять окажется самообманом и интеграл снова не выполнится, а вместе с тем и его замечательное изобретение не осуществится? Но нет, вычисления вполне согласуются с его мыслями: интеграл, как и думал Николай Александрович, распадается на три части и каждая из них берётся самым естественным образом. Раз, два, три раза проверяет он свои переделки, — ошибки не находится. Восторгу его нет конца: он осуществит свою идею, сидящую у него в голове целых семь лет. Задача решена окончательно, и он властелин мира. Да, властелин, такой же могучий, как сказочные герои Жюля Верна, совершающие с помощью своих изобретений чудеса! Но теперь перед ним не фантастический герой; он сам, никто другой, как Николай Александрович Краснов, — владелец открытия, которое станет выше трудов Эдиссона и Стефенсона. Теоретически вопрос решён окончательно, а практически осуществить его идею — сущая безделица. Правительство не пожалеет средств, сознав, какие выгоды оно само здесь получит. Да, он непременно предоставит свою работу правительству; он — не сухой эгоист, чтобы, подобно капитану Немо, мог погрузить свой Наутилус в морских волнах, а отдаст свой труд на благо человечеству, оставив себе честь изобретателя!..
Но если он снова ошибся и интеграл всё-таки не берется? Сомнение охватывает его, и он снова проверяет с начала до конца все вычисления. Нет, всё верно, а тревога всё-таки растет да растет. Наконец беспокойство овладело Красновым до того, что он поспешно оделся и, взяв шляпу, вышел из комнаты. Часы пробили три пополуночи.
— Куда ты, Коля? — спросила старушка мать.
— Мама! Я взял свой интеграл!… — крикнул Краснов, хлопая дверью, и чуть не бегом вышел на улицу.
— Бедный! он совсем скоро сойдёт с ума, — проговорила старушка и скоро опять заснула.
Николай Александрович Краснов был математиком недюжинным, хотя не только не получил высшего образования, но даже не окончил гимназии. Он служил маленьким чиновником в одном казённом учреждении и тем поддерживал существование своё и матери. Всё свободное время он занимался изучением высшей математики и знал eё настолько хорошо, что перед ним пасовали не только студенты, но даже и многие профессора. Но его знания, не смотря на всю их обширность, не имели системы и, так сказать, дисциплинированной стройности, были отрывочны, и это его немало угнетало. О, он отдал бы полжизни, если бы ему дали возможность поступить на его тридцатом году на Физико-математический факультет! Но университетские двери были для него закрыты, так как Краснов не имел ключа от них, аттестата зрелости. Положение его было безотрадное, потому что крайняя бедность заставляла его нести ненавистную службу, поглощавшую очень много времени. За то все свободные часы он нераздельно отдавал науке. Знакомств он не вёл, не находя в обществе интересных тем для разговора. Сослуживцы считали его помешанным, барышни — „противным“, а студенты-математики, с которыми Краснов был бы не прочь сойтись, — педантом.
Один только человек любил и понимал Краснова, это — студент Шведов; но это тоже был человек не совсем нормальный по отзывам его знакомых. Шведов был учёный юноша, которому факультет единогласно предсказывал скорую профессуру. Он, как и все учёные, настолько зарылся в свои занятия, что совершенно отдалился от остальных людей. Краснов благоговел перед Шведовым. Трудно сказать, кто из них был учёнее. Знания Краснова были обширнее, знания Шведова были твёрже и глубже. Друг друга они вопреки своим привычкам часто посещали и иногда заговаривались до глубокой ночи. Нельзя сказать, чтобы они беседовали исключительно о научных вопросах, они интересовались и многим другим, кроме математики, но, конечно, на всё смотрели с своей особенной точки зрения. Любили они поговорить и о литературе, и об искусствах, и о гипнотизме; иногда даже их разговор принимал игривый характер и они беседовали о барышнях и о любви, чему бы уже никто никак не поверил, так как все считали наших друзей ненавистниками женщин.
Через полчаса быстрой ходьбы Краснов повернул во двор одного дома и по чёрной лестнице поднялся на четвертый этаж. Длинный коридор тускло освещался фонарём. Краснов подошёл к одной из дверей, на которой была прибита визитная карточка с надписью „Пётр Петрович Шведов, студент-математик“, постучался. Встревоженный стуком, Шведов в одном белье подбежал к двери.
— Кто там?
— Это я, Пётр Петрович, я, Краснов. Отворите.
— Зачем вас чёрт носит ночью? — сказал студент, отворяя дверь.
— Замечательная вещь! Зажгите-ка поскорее лампу.
Пока Шведов добывал огонь, Краснов разделся и разложил свои бумаги.
— Смотрите сюда. Берётся этот интеграл в конечном виде?
— Да ведь мы с вами его сто раз пробовали взять — и ничего не выходило!
— А, ну-ка, следите за мной повнимательней, не делаю ли я где ошибки.
И Краснов стал быстро делать вычисления. Шведов внимательно глядел на них.
— А, ведь, на самом деле выходит! Дайте-ка я попробую.
Он взял бумагу и начал сам вычислять. Ошибки не было.
— А, знаете ли, Пётр Петрович, почему я так интересовался этим интегралом?
— Почему?
— Дайте мне слово никому не выдавать тайны, которую я вам сейчас открою.
— Даю честное слово. Вы можете мне верить.
— Верю, верю. Ну слушайте.
Краснов стал излагать своё открытие. С каждым его словом Шведов заинтересовывался всё больше и больше. Он вскакивал со стула, садился на стол и не знал, чем выразить свой восторг и удивление. Наконец Краснов кончил.
— Да вы — Георг Стефенсон, Николай Александрович! Больше, Вы — Ньютон, настоящий Ньютон!…
Краснов самодовольно улыбался.
— Как же вы теперь поступите с своим открытием?
Краснов стал излагать Шведову свой план предоставить открытие русскому правительству. Шведов мрачно слушал, не отрывая глаз от бумаги с вычислениями. Краснов спросил:
— Что же, одобряете вы мои намерения?
Шведов отвечал не сразу. Наконец он проговорил как бы про себя:
— Я на вашем месте так не поступил бы ни в каком случае.
— А что же делать?
— Что делать? Досадно, право! Взрослый человек, великий геометр, механик и астроном, спрашивает, как ребёнок, что ему делать со своим гениальным открытием! Перед вами открывается блестящая будущность, вы владеете всем миром, вы обогащаете науку великими сведениями, вся ваша жизнь будет наполнена интереснейшими событиями, и вы, сознавая всё это, добровольно от всего отказываетесь!… Нет, Николай Александрович, насколько вы велики, как учёный, настолько вы ничтожны, как практический деятель. Неужели вы не понимаете, что вы сами губите собственное дело, которое может или совсем заглохнуть в чиновничьих руках, или — что еще досаднее — попадёт в руки каких-нибудь спекулянтов! Нет, вы не имеете нравственного права этого делать! Вы должны довести дело до конца. Владея вашим могущественным средством, вы должны делать открытия за открытиями и, только умирая, должны сделать наследницей своих учёных сокровищ Россию. Если вам нужен помощник, то я готов бросить всё и следовать за вами на край света.
— В самом деле? А ваша будущая профессура?
— К чёрту профессуру! С вами я больше принесу пользы науке, чем на университетской кафедре!
— Отлично! — Воскликнул Краснов. — Но всё-таки, Пётр Петрович, мы с Вами не осуществим моего изобретения.
— Почему?
— У нас нет денег.
— Ах, чёрт возьми! А, ведь, действительно, правда. Без денег ничего не сделаешь! Деньги необходимы, а денег у нас нет, денег нет…
Шведов задумался.
— Чепуха! — сказал он через минуту. — Денег нам дадут.
— Кто?
— Есть один богатый человек, который отдаст на наше дело своё состояние.
— Да кто же?
— Виктор Павлович.
— Виктор Павлович? Русаков?
— Ну, да! Он очень богат, я знаю наверное. Необходимо лишь пригласить его в свою компанию — и он пойдет с нами непременно.
— Профессор? Чтобы он бросил свои лекции для нашего предприятия? Этому я не хочу верить.
— Я же в этом убежден. Он все отдаст для того, чтобы сделать что-нибудь замечательное и превзойти Лессинга, а здесь представляется бесконечное поле для его деятельности. Идем сейчас к нему!
— Ночью? Неловко…
— Пустяки! Одевайтесь.
Математики оделись и вышли.
Виктор Павлович Русаков был известным математиком в России. Он уж больше двадцати лет читал лекции по высшей математике в университете, напечатал несколько выдающихся сочинений и сделал немало научных открытий. По внешнему же виду он, как и все замечательные математики, казался человеком необыкновенно странным. Если Краснова и Шведова считали за людей не совсем нормальных, то профессора Русакова всякий с первого взгляда на него счёл бы помешанным. Трудно было встретить более неряшливого или более рассеянного человека. Он читал своим слушателям прекрасные по содержанию лекции, но безобразные по внешней отделке: неправильно составлял фразы, не оканчивал их, часто даже обрывал речь, не окончив слова. Проговорив одну половину слова, он останавливался, думая, что он уже все сказал. Часто он также перепутывал аудитории и, явившись к юристам, угощал их предложениями аналитической геометрии, пока его не вразумляли, что студенты ждут лекций какого-нибудь финансового права, и Русаков, сконфузившись, уходил из аудитории, припоминая, где ему отыскать математиков. Однако студенты высоко ценили его лекции, научившись не слушать Русакова, а смотреть на то, что он писал на доске; изложение всевозможных частей высшей математики Русаковым было оригинальное, необыкновенно точное и увлекательное. Студенты гордились им и охотно извиняли ему его странности. Математика поглотила все мысли профессора и он, кроме неё, ничего не видел, ничего не знал и ничем не интересовался.
Единственный предмет из внешнего мира останавливал на себе его внимание и даже несколько его беспокоил, это — профессор физики того же университета Лессинг. Профессор Лессинг тоже был небезызвестным ученым, но в противоположность Русакову был необыкновенно приличен, аккуратен, внимателен и точен, порой даже изящен. Он постоянно трунил над Виктором Павловичем и его рассеянностью, а равно над его односторонней учёностью. За это Русаков терпеть не мог Лессинга и считал его своим заклятым врагом. Когда на заседаниях местного физико-математического общества его председателю Лессингу случалось в докладе сделать какую-либо ошибку, восторгу Русакова не было конца. Но это происходило редко; по большей же части такие ошибки встречались в докладах самого Русакова и он задыхался от гнева, замечая иронические улыбки или шутки председателя. Он готов был отдать всё своё состояние, чтобы придавить, оскандалить ненавистного профессора физики. Но злоба его росла, а Лессинг всё больше и больше приобретал известности в ученом мире.
Светало, когда наши друзья подошли к квартире Русакова и позвонили. Долго пришлось им ждать, пока заспанная горничная отворила дверь.
— Что вам нужно?
— Виктор Павлович спит? — спросил Шведов.
— Ну да, конечно.
— Разбудите его. Скажите, что важное и неотложное дело к нему.
Горничная стала было возражать, но Шведов настоял на своём, и через четверть часа к ним вышел профессор.
— Какое важное дело? Какое важное дело?
— Виктор Павлович! — начал Шведов. — Извините; слишком уж важные обстоятельства заставили нас беспокоить вас в это время. Прежде всего позвольте вам представить моего друга, Николая Александровича Краснова, гениального математика, как вы сейчас убедитесь. Видите, в чём дело. Как взять этот интеграл?
— Да ведь я вам доказывал в университете, что он в конечном виде не берётся.
— Да, но ваши доказательства оказались софизмами.
— Как софизмами? Как софизмами? Так не годится говорить.
— А вот посмотрите.
И Шведов решил ему задачу. Недоумение профессора не имело границ.
— Но это ещё не всё, Виктор Павлович! Расскажите-ка вы сами, Николай Александрович, о вашем открытии.
Краснов ещё раз изложил то, о чём только что говорил в квартире Шведова. Русаков был поражён.
— Это, это удивительно! Ум человеческий, хотя склонен ошибаться… Но иногда гениальные произведения… произведения, так сказать искусства… искусства и науки…
Профессор зарапортовался и смолк.
— Теперь вот в чём дело, Виктор Павлович, — начал опять Шведов. — Сообщить о сделанном открытии правительству, правда, не стоит?
— Не стоит, конечно, не стоит.
— Значит, нужно работать самостоятельно?
— Самостоятельно, непременно самостоятельно.
— Но у нас нет денег.
— Нет денег? Это не годится. Деньги необходимы, необходимы.
— Вот мы и хотим предложить вам… У вас есть деньги…
— В банке лежат.
— Так возьмите их и примите участие в нашей компании.
— То есть дать вам их взаймы? Как же это?.. Нет, это не того… деньги того… Не годится.
— Нет, мы предлагаем вам принять непосредственное участие в нашем предприятии. Едемте с нами вместе!
— Как, а лекции бросить?
— Так что же? Да вы с нами гораздо больше сделаете для науки, чем в университете! А как поразится профессор Лессинг, когда узнает о нашем открытии!…
Глаза Русакова загорелись от радости.
— Это верно! Лессинг повесится с досады. Но все-таки, как же деньги… Я не знаю…
— Как вам угодно, Виктор Павлович! Мы сочли своим долгом предложить вам. В случае же вашего отказа мы имели в виду обратиться к профессору Лессингу. Он наверное согласится. Как вы думаете, когда его можно застать дома?
— Нет, нет, этого не нужно, не нужно. Я согласен, согласен. Сегодня же подам в отставку в университете.
— Ну, вот и отлично! Теперь нужно решить, куда нам следует отправиться, чтобы заняться предварительными приготовлениями.
— На необитаемый остров нужно, — поспешно проговорил Русаков.
— Но, господин профессор, — заметил Краснов, — теперь ведь нет необитаемых островов.
— Как нет? Должны быть, должны быть!…
Через несколько дней весь физико-математический факультет был удивлён, узнав, что профессор Русаков вышел в отставку, а известный студент Шведов увольнился из университета. Профессор Лессинг не знал, что и подумать, и даже немного тревожился, замечая, с каким многозначительным и торжествующим видом поглядывал на него бывший профессор Русаков, коварно улыбавшийся при всякой с ним встрече. Страдающим же лицом в этой истории явилась жена профессора Русакова. Она убедилась в том, что её ученый супруг окончательно спятил с ума. Кроме непонятной отставки, лишившей их постоянного дохода, в поведении профессора стало проявляться ещё больше странностей, чем раньше. Он по целым дням вырезывал из картона какие-то фигурки, клеил их, кричал: „нет, не годится“ и разрывал на части; затем снова клеил и так далее. Однажды он привёл с собой какую-то старуху и сказал жене, что она будет занимать должность экономки в их доме во всё время его отсуствия, так как он скоро должен уехать; при этом он внушил жене, чтобы она обращалась с ней как можно почтительнее, потому что это — мать Ньютона, хотя профессорше было отлично известно, что не только мать Ньютона, но даже и его дочь, если бы только она была у него когда-нибудь, должна бы была давным-давно сгнить. Наконец, профессор взял из банка почти все свои деньги и сказал жене, что завтра едет, но куда, зачем, — об этом упорно молчал. Русаков обещал писать жене, но добавил, чтобы она ему не отвечала, так как он ни под каким видом не может дать своего адреса.
На другой день профессор действительно уехал. Профессорша выпросила себе право хоть проводить его до вокзала железной дороги. Там она увидела, что её муж сел в вагон не один, а с двумя какими-то субъектами, показавшимися разгневанной и опечаленной женщине крайне подозрительными. В одном из них она признала студента, нередко навещавшего её мужа и написавшего какое-то сочинение о наибольших и наименьших величинах функций, с которым профессор долго носился. Другой же, с реденькой бородкой, в пенсне, был ей положительно неизвестен. Наконец пробил третий звонок. Профессор окончательно попрощался с женой, посоветовав ей в заключение остерегаться Лессинга, и поезд тронулся, увозя профессора и его товарищей неизвестно куда.
С тех пор прошло несколько лет, а о профессоре Русакове, студенте Шведове и чиновнике Краснове не было ни слуху, ни духу. Они словно провалились сквозь землю.
В вагоне железной дороги между Лондоном и Ливерпулем сидело четыре господина и одна дама. Двое по-видимому были иностранцами, так как изредка перебрасывались друг с другом фразами на иноземном языке. Одному из них было на вид лет тридцать с небольшим, другой был ещё юноша; одеты они были оба, хотя прилично, но довольно небрежно. Они держались всё время отдельно, не желая завязывать дорожных разговоров и дорожных знакомств. Двое других были чистокровными англичанами, безукоризненно одетыми, в классических английских клетчатых панталонах, в цилиндрах, в перчатках, с бакенбардами. Старшему из них можно было дать лет пятьдесят, младшему лет тридцать пять. Они вели между собой оживлённый разговор по поводу вышедшего недавно астрономического сочинения одного из французских учёных. Что касается дамы, то это была ещё совсем молодая особа, лет двадцати, очень красивая, вся в трауре. Тяжёлая утрата видна была в каждой черте её миловидного личика. Глаза несомненно много плакали последние дни, лицо было вытянуто и отражало на себе горе и утомление. Она сидела в углу и безучастно смотрела в окно. Младший иностранец часто на неё посматривал и, видимо, сочувствовал горю своей случайной спутницы; по крайней мере его лицо в таких случаях принимало тоже грустное выражение.
— Я лично безусловно согласен с автором, — говорил младший агличанин, — что смена светлых точек на Марсе — явление не случайное, а есть ни что иное, как сигналы, которые жители планеты дают нам. Очевидно, они вызывают нас на разговор. Заметьте, что расположение светлых пятен всегда имело строго правильную геометрическую форму: сначала три пятна в виде правильного треугольника, затем три пятна по вертикальной прямой, затем четыре в виде квадрата, потом три пятна по горизонтальной прямой и наконец одно пятно в центре диска. Вот если бы на Земле обратили на это должное внимание, мы могли бы с успехом разговаривать с Марсом.
— Но каким же образом?
— Очень просто. Стоит лишь повторить те же самые сигналы в том же порядке — и на Марсе увидят, что их сигналы поняты. С помощью же электричества вполне возможно устроить соответствующую группу пятен в различных пунктах земной поверхности и это будет стоить даже не особенно дорого. Для того, чтобы образовать, например, треугольник, следует устроить одновременно свечение в Сахаре, Гималайских горах и на Балканском полуострове; для вертикальной прямой можно избрать ту же Сахару, мыс Доброй Надежды и Аппенинский полуостров и так далее.
— Хорошо. Предположим, что нашлись на Земле предприимчивые люди, которые повторили по порядку все сигналы Марса; допустим даже, что на Марсе поняли нас, и наши работы по устройству световых эффектов не пропали даром; скажите же, сэр, какой практический смысл в этих действиях? Чтобы убедиться в том, что на Марсе есть жизнь и жители, нет нужды меняться условленными сигналами: это можно решить чисто теоретическим путём. Кто же из образованных людей нашего времени сомневается в том, что на Марсе есть люди и цивилизация? Все научные данные доказывают это ясно, как день. К чему же нужна такая трудная проверка?
— В том-то и дело, сэр, — отвечал младший англичанин, — что значение этих световых сигналов более серьёзно, чем вы думаете. Начало — половина дела. Если бы успешно завязались первоначальные переговоры, то они скоро бы развились и у нас возникли бы более обстоятельные сношения. Важно заключить только, так сказать, союз между двумя планетами.
— Не думаете ли вы, что между Землёй и Марсом установится телеграф?
— Весьма возможно.
— Вот как! — Рассмеялся старший. — Ну, тогда, действительно, будет прекрасно и мы получим множество полезнейших сведений с Марса. Но только позвольте вас спросить, каким образом вы заставите проходить известия и вообще возбуждать движение в безвоздушном пространстве?
— Безвоздушное пространство, сэр, не есть уж такая непреодолимая преграда, как вы полагаете. Абсолютной пустоты не существует, пространство наполнено эфиром. Распространяется же в пустоте свет и теплота…
— Так вы считаете возможным утилизировать свет или теплоту в качестве механических агентов?
— Я не говорю этого. Но я думаю во всяком случае, что, если жители Земли не нашли возможности посетить Марс, то отсюда отнюдь не следует, чтобы и жители Марса не сумели посетить Землю. Со временем, надеюсь, они этого и достигнут.
— С помощью четвёртого измерения, надо думать, — засмеялся первый.
— А вы разве отрицаете четвёртое измерение? — неожиданно спросил старший из иностранцев ужасным английским выговором.
— Разумеется.
— Потому, конечно, что ваша мысль не может иметь никакого представления о чём-нибудь конкретном больше чем трех измерений?
— Да, мой ум признает только линии, поверхности и тела. Дальше я не могу вообразить, а потому отрицаю.
— Но вы точно так же не можете вообразить пределов пространства и материи, начала и конца времени. Тем не менее вы должны его признавать в той или иной форме. Почему же тогда вы отрицаете возможность четырёх измерений? Если я чего не понимаю, отсюда вовсе не следует, что его нет.
— Правда, — сказал младший англичанин. — Весьма возможно, что загадочное явление гипнотизма и вообще деятельность спящего человека были бы для нас ясны, если бы мы могли представить себе четвёртое измерение.
— Я не допускаю, чтобы между гипнотизмом и метафизическим четвёртым измерением была какая-нибудь зависимость, — сказал старший англичанин. — Сущность гипнотизма, конечно, — загадка.
— Которая понемногу разгадывается, — продолжал иностранец. — А почему вы думаете, что не решён другой вопрос, которого вы только что коснулись, вопрос о том, что между Землёй и Марсом возможно не только передавать известия, но даже пересылать предметы?
— Не с помощью ли такой пушки, из которой у Жюля Верна стреляли в Луну?
— А разве нет более рациональных двигателей, чем взрыв пороха?
— Например?
— А теплота, а электричество, магнитизм и — главное — электромагнитизм?
— Не знаю, право. Физические науки не моя специальность. Но мне кажутся ваши надежды крайне эфемерными. Ведь так, пожалуй, вы найдёте способ пересылать на Марс не только предметы, но и живых людей.
— Это очень возможно.
— Нет, невозможно. Уже потому невозможно, что не найдётся такого сумасброда, который согласился бы полететь в ядре на неизвестную планету.
— Вы думаете?
— Я в этом уверен.
— А я в свою очередь уверен в том, что если доказать вполне точным, логически-научным образом возможность долететь до Марса, то охотников совершить полёт найдётся такое множество, что придётся отказать за недостатком места девяносто девяти сотым.
— Я с вами согласна, сэр, — вмешалась вдруг в разговор дама в трауре. — На Земле слишком много горя и страданий, и немало найдётся обездоленных судьбой, которые готовы даже на смерть, а не только на жизнь на другой планете, лишь бы оставить ненавистную Землю. Да вот я, например. Я бы отдала всё своё немалое состояние, если бы могла покинуть Землю. Я с радостью улетела бы и на Луну, и на Марс, если бы только было можно вырваться из этого мира. Но к несчастью о таком путешествии можно только мечтать.
— Мало завидного представляет неизвестный мир, где, может быть, тебя ожидает немедленная смерть, — сказал старший англичанин.
— А здесь разве нет смерти? — с горечью возразила дама. — Я убеждена, что в другом мире смерть не так зла и несправедлива, как на Земле.
— Осмелюсь спросить, мисс, — сказал второй иностранец, юноша, до сих пор не принимавший никакого участия в разговоре. — Вы, вероятно, перенесли тяжёлое горе?
— Да, сэр; я могу вам его поведать. Я потеряла любимого человека за несколько дней до нашей свадьбы. Он утонул в море и с ним погибло всё дорогое для меня на земле. Я говорю серьёзно, что готова была бы улететь хоть на Марс, куда бы то ни было, чтобы только уйти от моего горя, которое грызёт меня и преследует, как тень. Я уже давно покинула дом и, как Агасфер, еду, еду, сама не зная, куда и зачем, еду без цели, без интереса.
— Но разве на земле у вас нет других привязанностей, мисс?
— Нет. Я круглая сирота: ни отца, ни матери, ни близких родных у меня нет. Мой Эдуард составлял для меня всё, и это всё потеряно навеки. Я ни в чём не вижу отрады для себя в будущем, хотя мне все сулят счастье, так как я очень богатая девушка. Вы, вероятно, слышали имя моего покойного отца, Томаса Эдвардса в Ливерпуле.
— Нет, мисс, я никого не знаю в Англии. Я — иностранец.
Но зато англичанам это имя было хорошо известно.
— Томаса Эдвардса? — заговорили они. — Кто же не знал Томаса Эдвардса? Значит, мы имеем честь видеть его дочь, мисс Мэри Эдвардс, наследницу его миллионов?
— Да, господа, я — Мэри Эдвардс, бедная, нищая миллионерша. О, с какой радостью я отдала бы свои миллионы, лишь бы мне возвратить моё счастье или по крайней мере скрыться на другую планету от моего горя! Что может быть ужаснее, как чувствовать себя одинокой во всём мире! Да, только на Марсе я возвратила бы свой душевный покой…
Через несколько минут поезд примчался к лондонскому дебаркадеру и остановился. Оба англичанина немедленно вышли на платформу, а мисс Эдвардс стала приводить в порядок свои картонки. Юный иностранец подошёл к ней и проговорил вполголоса:
— Мисс! Вы действительно согласились бы отправиться на Марс?
— Да, сэр, но это невозможно.
— Нет, возможно. Если вы хотите проверить мои слова, будьте завтра в Лондоне на Риджент-Стрите в доме доктора Гаукинса: там вам докажут, что это возможно, самым строгим научным образом.
Глаза мисс Мэри заблистали от радости.
— Я вам верю, сэр. Так если это возможно, я с охотой полечу. Как я вам благодарна, если бы вы знали! Надеюсь, что вы сами будете моим попутчиком?
— Да, и не я один, а ещё несколько моих друзей. Но только, мисс, моя законная к вам просьба: храните эту тайну.
— Конечно. Даю вам честное слово.
— Благодарю. Так пока до свидания. Не забудьте адреса.
— О, нет, как можно! Завтра в двенадцать часов я буду на Риджент-Стрите в доме доктора Гаукинса. Я вам очень, очень благодарна, сэр, и от всей души верю, что ваше предприятие осуществится. Еще раз благодарю. До свидания, до завтра!
Она вышла из вагона. Старший иностранец безмолвно слушал этот короткий разговор с широко раскрытыми от удивления и ужаса глазами и, лишь только мисс Мэри скрылась, набросился на своего товарища с бранью и упрёками.
Доктор Гаукинс, поселившийся незадолго перед этим в Лондоне, был иностранец. Он прибыл в Англию из Нью-Йорка и окружил свою жизнь непонятной таинственностью. Гаукинс купил себе на Риджент-Стрит огромное пустое пространство земли, занимавшее почти целый квартал города, построил здесь маленький домик и поселился в нём совершенно одиноко, даже без прислуги, за исключением необходимого привратника, которому была отведена отдельная будка у ворот. На вид Гаукинсу было лет пятьдесят. В два часа ежедневно он ходил обедать в одну из ближайших гостиниц, где прислуга относилась к нему с большим уважением. Кажется, Гаукинс был очень богат. Остальное время он сидел дома, за редкими исключениями. Он сам покупал для себя всё необходимое и не принимал у себя ни одного человека, живя как взаперти. Никто из посетителей гостиницы, где обедал Гаукинс, не мог никогда добиться от него ни одного слова; лишь только кто-нибудь пробовал с ним заговаривать, Гаукинс страшно конфузился, бормотал себе что-то под нос и, казалось, погружал всё своё внимание в еду. Такая подозрительная таинственность сначала было обратила на себя внимание полиции, но так как Гаукинс ничего предосудительного не совершал, то власти скоро успокоились и решили, что это — ни больше, ни меньше, как полупомешанный чудак, совершенно безвредный. Соседи говорили, что это — какой-то известный учёный, помешавшийся на одной идее. Все знали, что Гаукинс был очень образованный человек, доктор каких-то наук, кажется, математики, и даже, как утверждали некоторые, бывший профессор. В учёности доктора Гаукинса убедились прежде всего те, кому пришлось с ним встретиться в астрономической обсерватории. Там он оживлялся и на ломаном английском языке вступал с местными наблюдателями в разговор, причём выказывал такие богатые познания, такую эрудицию, что ей мог позавидовать действительный профессор. Присутствие в нём какого-то idée fixe было несомненно: по улицам он ходил, ежеминутно останавливаясь и спотыкаясь, разговаривал сам с собою и делал на каждом шагу самые странные вещи. Иногда он останавливался на секунду, затем быстро подходил к ближайшей стене или забору, доставал из кармана карандаш и покрывал стену разными вычислениями. По вечерам соседи видели в доме доктора огонь до поздней ночи, но что он , о том, конечно, никто не имел никакого понятия. Любопытные соседи пытались узнать что-нибудь через привратника, но привратник Вильям оказался человеком крайне несообщительным и на все вопросы неопределённо отвечаль, что его барин — хороший барин, добрый, богатый и знатный, и что он, должно быть, — французский маркиз, а, может быть, и индийский набоб; а если он не ведёт знакомства и живет уединённо, то вовсе не потому, что он тронут умом, а потому, что перенёс недавно какое-то тяжёлое горе. Видимо, привратник о своём господине знал не больше, чем и его соседи.
Скоро однако местные власти окончательно убедились в том, что имеют дело с помешанным. Доктор Гаукинс стал ходатайствовать о том, чтобы ему было дано разрешение устроить в собственной усадьбе электрический завод для приготовления искусственных дождевых облаков из морских волн и направлять их в те местности Европы, которые в данное время страдают от засухи. Как ни нелепо было такое предприятие, формальных препятствий к нему не было, и доктор Гаукинс получил требуемое разрешение на устройство дождевого завода. Скоро к нему стали доставлять из Шеффилда и Бирмингема разные непонятные машины, которыми скоро уставилась огромная площадь в усадьбе чудака. Каждый день он откуда-то получал письма и телеграммы, и скоро в усадьбе молчаливого иностранца закипела жизнь, а вместо прежней тишины началась шумная работа. В доме поселилось ещё несколько лиц. Целый день сновали взад и вперёд по Риджент-Стриту к дому Гаукинса разные люди. Сам доктор математики совершенно изменился. Теперь его можно было встретить во всевозможных публичных местах, в театрах, на гуляньях, в обществе молодых джентльменов. Он весь сиял, и по всему было видно, что в его жизни произошла какая-то счастливая перемена.
Постройка знаменитого дождевого завода, над которым смеялись лондонские электротехники, подвигалась тем временем быстро вперёд. Никто из рабочих не понимал, для чего будет служить та или иная часть гигантских сооружений, и только слепо выполнял делаемые ему поручения. Всеми работами непосредственно заведовал инженер, ещё довольно молодой человек, тоже иностранец, пользовавшийся, заметно, полным доверием Гаукинса. Множество непонятных приборов, гигантские гальванические батареи и колоссальные динамо-электрические машины соединялись в сложную систему по личному указанию инженера, не знавшего отдыха, и в редких случаях его помощника. Сам Гаукинс постоянно присутствовал при работах и, потирая руки от восторга, вёл нескончаемые разговоры с инженерами. По вечерам он садился за разные математические вычисления. Когда пронесся слух о грандиозных сооружениях на Риджент-Стрите, несколько лондонских механиков попросили у Гаукинса позволения взглянуть на его работы и получили благосклонное согласие. Но сколько они ни ходили, сколько ни смотрели, они ничего не поняли; они видели нескончаемый, как лабиринт, механизм, гигантские машины, колоссальные колёса и цилиндры, на каждом шагу магнито-электрические приборы, но что представляло в целом здание, — терялись в догадках. Ясно было лишь одно, что сложные сооружения не могли предназначаться для такой курьёзной и невероятной цели, как приготовление искусственных дождей для Европы, так как все машины были сгруппированы в гармонически-целую систему и в каждой отдельной части виден был талант первоклассного электротехника; несомненно, что приготовление облаков было только ширмой, а истинное назначение завода скрывалось, и настоящая цель доктора Гаукинса была вполне продумана и разумна. Механики пробовали обращаться за некоторыми разъяснениями к инженеру, но тот категорически отказался их давать и попросил не мешать ему работать, а доктор Гаукинс лишь шутил и иронически посмеивался.
В таком положении было дело, непонятное для посторонних и увлекавшее до самозабвения Гаукинса и его служащих. Мало-помалу все привыкли к работам доктора и перестали ими интересоваться; работы же между тем продолжались и скоро делу было суждено разъясниться самым неожиданным образом.
Вечером того же дня, в который произошёл описанный в предыдущей главе разговор в вагоне о планете Марс, оба иностранца имели продолжительную беседу с доктором Гаукинсом. Старший оказался никем другим, как инженером Гаукинса, а младший — его помощником.
— Ну, вот, Виктор Павлович, — говорил инженер, — наши работы и кончены. Теперь дело осталось только за мелочами. Через месяц Марс будет в положении, близком к его оппозиции, когда нам как раз и нужно будет махнуть на него.
— Всё это хорошо, хорошо, а только не годится так делать, как Шведов. За каким чёртом ему понадобилась эта баба? Чтобы разболтала всем?
— Во-первых, Виктор Павлович, — отвечал помощник инженера, — это не баба, а молодая барышня, а, во-вторых, она никому ничего не скажет уже потому, что сама полетит с нами.
— Да на что она нам нужна? Куда лучше было бы полететь втроём! А то поднимет визг, поразвесит по всему судну свои юбки, а там ещё окажется в интересном положении… Возись тогда с нею!
— Виктор Павлович! Побойтесь Бога! Она ещё барышня.
— Барышня, барышня! Все они такие! В гимназии до квадратных уравнений еще не дойдёт, а уж заведёт альбом с любовными стихами!.. Вы о том не подумали, что теперь уже никто не верит тому, будто я в самом деле строю этот дурацкий дождевой завод.
— Да такой затее и раньше никто не верил.
— Да, но раньше думали, что я просто с ума спятил. Конечно, в возможность искусственного дождя не верили, но полагали, что я сам этому верю, и мне не препятствовали с ума сходить за свои деньги. А теперь поняли, что дело нечисто, и начинают тревожно следить за нашими действиями.
— Ну и пусть следят! Все равно ничего не поймут. Не забывайте, Виктор Павлович, что мы в Англии, в стране, где личность гражданина стоит выше всего. Потому-то мы и избрали Лондон. Раз нам дано разрешение, то теперь остановить наших работ никто не смеет без надлежащего основания, иначе мы предъявим миллионный иск.
— А через эту девку все узнают, и такое великое дело пропадёт по вашей вине!
— Не пропадёт, Виктор Павлович! И чем вас может стеснить мисс Эдвардс? А зато путешествие сделается ещё интереснее от присутствия лишнего человека. Ведь, подумайте, нам целых 206 дней придётся лететь до Марса, не выходя из нашей скорлупки…
— А вы и одного месяца не можете прожить без бабы!… Не даром тащите с собой первую встречную. Для вас, конечно, путешествие сделается интереснее, только не для нас с Николаем Александровичем. Мы, Пётр Петрович, не думаем по-вашему о разных глупостях, наши годы не те. Да и вам стыдно. А еще собирался быть профессором! Хорош учёный! Понимаю теперь, какая вас наука интересует.
— Ну, перестаньте ворчать, Виктор Павлович, — сказал инженер, — что сделано, того не воротишь. Я думаю, что нам опасаться не следует: лицо этой англичанки такое симпатичное, что невольно внушает доверие к ней.
— Да пусть летит, мне всё равно! Я боюсь только одного, как бы она не разболтала по всему Лондону прежде, чем мы тронемся с места. А Лессинг и явится тут как тут и всё дело погубит.
— Виктор Павлович! Когда вы перестанете наконец бояться Лессинга? — спросил помощник инженера. — Ведь целых четыре года прошло с тех пор, как вы оставили университет. Лессинг о вас и думать забыл.
— Как же, забыл! Это животное всё сделает, лишь бы мне повредить… Он у меня ни на минуту не выходит из головы. Ещё бы мне не бояться! С тех пор, как мы прочитали в газетах, что Лессинг командирован с научною целью в Англию, я и спать спокойно не могу. Боюсь, что мы не улетим благополучно.
— Да откуда же он может знать, что доктор Гаукинс из Нью-Йорка и Виктор Павлович Русаков — одно и то же лицо? Вы так хорошо скрыли своё имя, что этого никто никогда не узнает.
— Лессинг может узнать. Это — хитрая бестия. А все через вашу девчонку, она разболтает…
— Да не разболтает, я в том порукой. Не понимаю, почему вы так предубеждены против неё. Каким вы сделались ненавистником женщин, а еще женатый человек!
— Женатый человек! И глупо сделал, что женился, всегда это скажу. Холостым я гораздо лучше соображал… Ещё студентом я был, на последнем курсе, когда нашла на меня эта дурь, — ну, и женился…
— А я, Виктор Павлович, теперь вполне на стороне Петра Петровича, — сказал инженер. — Знаете, почему? Наша задача не будет доведена до конца, если мы не разведём на Марсе земной породы людей. А вот мы женим Петра Петровича на мисс Эдвардс и тогда…
— Не говорите, пожалуйста, глупостей, — возмутился Шведов. — Вам они не к лицу, Николай Александрович.
— Ну, да что толковать! — сказал профессор. — Пусть едет! Теперь ничего не поделаешь. Дорогой будем в винт играть; всё лучше, чем с болваном.
— Вот видите, — сказал Шведов, — вам будет лучше. Да, теперь всё готово. А, право, как подумаешь, что через несколько дней предстоит такое путешествие, страшно становится. Ну, как мы ошиблись в вычислениях — и наш корабль полетит не на Марс, а в безвоздушное пространство!
— Стыдитесь! — возразил Краснов. — Неужели мы такие плохие математики, чтобы сделать ошибку в наших вычислениях? За кого же наконец Вы считаете Виктора Павловича?
— А Виктор Павлович разве всегда непогрешим? Помните, как он доказывал студентам, что ваш интеграл в конечном виде не берётся?
— А отчего это вышло? — перебил Шведова Русаков. — Оттого, что жена мешала заниматься; вот я и напутал. А теперь у меня голова свежа, и этого не может повториться.
— Да, конечно, в вычислениях ошибки не будет, — согласился Шведов. — Но даст ли ваша машина, Николай Александрович, настолько сильный импульс, чтобы корабль, весящий больше ста тонн, под влиянием приобретённой скорости мог двигаться в течение 206 дней?
— Всего лишь в течение 180 дней, а там он будет лететь под влиянием притяжения Марса. А это, согласитесь, для моего снаряда пустая задача. Если бы у нас с вами было столько денег, сколько у мисс Эдвардс, то мы могли бы долететь не только до Марса, но и до Юпитера.
— В этом смешно сомневаться, — сказал Русаков. — Теперь нужно всё внимание обратить лишь на внутреннюю отделку судна и не ошибиться в должных расчётах. Главное, запасайте побольше продуктов для добывания искусственного воздуха: мы не физиологи, — и здесь нам могут встретиться непредусмотренные случайности. Денег-то у меня остаётся немного; от лишней роскоши придётся отказаться.
— Не беспокойтесь, Виктор Павлович, на всё хватит, — отвечал Краснов. — А мисс Эдвардс в последние дни на Земле может оказаться для нас полезной помощницей; я думаю, что в устройстве домашнего очага она компетентнее нас всех.
— Это верно, это верно! — согласился Русаков. — Да и в дороге женщина всегда полезна: комнаты будет убирать, обед готовить…
— Значит, вы напрасно мною возмущались? — спросил Шведов.
— Напрасно, совершенно напрасно!
— Ну, я очень рад, что вы успокоились. Да, счастье нам улыбается, и что мы долетим до Марса, это верно, как дважды два — четыре.
— Что долетим, о том и толковать нечего. А вот как мы возвратимся? — проговорил профессор.
— А зачем возвращаться? — спросил Краснов.
— А как же Лессинг узнает о нашем открытии?
— Эх, Виктор Павлович, дался вам этот Лессинг! Ну, если хотите, мы будем с Марса посылать на Землю депеши за вашею подписью.
— Нет, это не годится, не годится.
— Можно будет и назад возвратиться, если вы так хотите. Ведь не поглупеем же мы на Марсе. Если сумеем прилететь на Марс, то также сумеем и назад возвратиться.
— А если жители Марса нас назад не пустят?
— Разве они варвары, а не цивилизованные люди? В крайнем случае мы найдём способ их обмануть. Об этом, Виктор Павлович, ещё рано говорить. Подождите, что будет на Марсе. Может быть, вы и сами не захотите возвратиться.
— А до тех пор, — сказал Шведов, — вы можете вполне удовлетвориться депешей Лессингу. Мы можем это устроить так, что никакого сомнения в истине ваших слов у него не будет. Например, мы пошлём с Марса ядро, в которое вложим подробное письмо и в подтверждение наши фотографические карточки. А чтобы доказать, что это письмо пущено именно с Марса, мы предложим астрономам наблюдать Марс и покажем им группировку пятен по заранее обещанной программе. На Марсе их выставляют искуснейшим образом.
— Вот это хорошо, это хорошо…
— Об этом мы ещё успеем дорогой достаточно поговорить, — перебил Краснов. — Я хотел сверить сейчас мои вычисления с вашими относительно момента отправления. Скажите, сегодня у нас восьмое августа?
— Да.
— А когда мы должны лететь по вашим данным, Виктор Павлович?
— Одиннадцатого сентября в 8 часов 12 минут 41 секунду вечера.
— Так. То же самое выходит и по моим вычислениям. А когда мы будем на Марсе?
— Пятого апреля будущего года в 11 часов 50 минут с несколькими секундами утра.
— Совершенно верно. То же и у меня получилось. Однако времени у нас осталось всего лишь один месяц, — сказал профессор; — нужно усиленно готовиться.
— Да, ведь, всё готово, — заметил Шведов. — А зарядить цилиндры следует не раньше, как девятого сентября. Теперь нужно только меблировать корабль.
— Это уж мы положимся на вкус Эдвардс. Но вы напрасно думаете, Пётр Петрович, что нам делать больше уж нечего, — заметил Краснов. — Работы много. А закупить всё необходимое по составленному списку, а запаковать и попривинтить всё? Это потребует не мало времени. Вы ведь знаете, что если для нас безразлично расположение предметов в дороге, то в момент толчка много значит правильная установка. Если окажется заметная фальшь в равновесии, то мы не попадём на Марс; а если равновесие и не будет нарушено, но вещи будут плохо упакованы, то многое может разбиться, поломаться от внезапного толчка, который нарушит общую инерцию. А нужно, чтобы ни того, ни другого не было. Подождём барышню и завтра же примемся за покупки.
— Не забудьте купить карты, — сказал профессор.
— Хорошо, — отвечал Краснов и сделал отметку в своей записной книжечке.
— А вы еще не видели, Виктор Павлович, той машинки, что мы сегодня привезли? — спросил Шведов. — Теперь нам уже нет необходимости просить рабочего или кого из посторонних приводить снаряд в движение извне. Рабочий по небрежности легко может пропустить две-три секунды. Благодаря же доставленному приспособлению мы сами изнутри дадим толчок: стоит только нажать пуговку, как через пол судна проходит электрический ток и индуктивным путём вызывает электричество на нашем приборе, а тот уже даёт толчок главному механизму.
— Я уже приспособил этот аппарат, — добавил Краснов, — и он прекрасно действует.
— Вот как! — воскликнул Русаков. — Это интересно. Пойдёмте посмотрим!
— Завтра, Виктор Павлович, — отвечал Краснов, — уже поздно, первый час ночи.
— Нет, сейчас, сейчас!
Все трое вышли из комнаты и отправились в машинное отделение.
На другой день часов около двенадцати утра к дому доктора Гаукинса на Риджент-Стрит подъехала карета, из которой вышла мисс Эдвардс и позвонила. Доктор сам отворил ей дверь.
— Имею удовольствие видеть доктора Гаукинса?
— Он самый, он самый. А вы мисс Эдвардс? Очень рад, очень рад. Едем, едем на Марс! Дорогою будем в винт играть. Вы играете?
— Играю. Но разве вы думаете и дорогою взяться за карты?
— А что же мы будем делать 206 дней, пока не долетим до планеты?
— Хорошо, — засмеялась Эдвардс, — но будет ли это удобно?
— Уж не думаете ли вы, что мы отправимся на каком-нибудь аэростате? Нет, сударыня, мы летим на большом корабле, в котором будет общая зала и у каждого пассажира по отдельной комнате. Так вы согласны нам сопутствовать?
— С радостью.
— Значит, по рукам!
Они рассмеялись и пожали друг другу руки.
— Где же мои вчерашние знакомые?
— А, мои инженеры! В машинном отделении. Пойдёмте туда, я докажу вам, что путешествие на Марс — не пустая фантазия.
— Лучшим доказательством для меня служит то обстоятельство, что доктор Гаукинс сам едетъ на Марс, и мне, следовательно, не о чем беспокоиться. Но все-таки пойдёмте; я жажду посмотреть этот чудесный механизм, который перенесёт нас на далёкую планету.
Они направились к машинному отделению. Инженеры заметили их приближение и поспешили им навстречу.
— Здравствуйте, друзья, — сказала мисс Эдвардс; — покажите же мне ваше диковинное изобретение.
Все вместе вступили под навес машинного отделения.
— Честь этого изобретения, — заговорил Русаков, — принадлежит нашему уважаемому Николаю Александровичу. Принцип его состоит в том, что совершенно закупоренное судно, в которое мы все четверо поместимся, получит настолько сильный толчок, что благодаря ему оно приобретёт огромную скорость, достаточную для того, чтобы в течение 206 дней долететь до Марса. Разумеется, нужная точка на небе нами заранее точно вычислена и сообразно с этим сделаны сооружения. Полёт совершится одиннадцатого сентября, когда Марс будет в оппозиции с Солнцем, несколько раньше, впрочем, потому что в задачу вошло время, нужное для самого движения. Словом, дело будет стоять так, как будто наше судно будет выброшено выстрелом в Марс; только этот выстрел произведёт не порох, а особый динамо-электрический механизм, изобретённый Николаем Александровичем. Здесь вы видите, мисс, два отделения. Первое представляет тот механизм, который выбросит нас в пространство; а там наверху, видите, находится вторая наша постройка, наше будущее жилище, уже положенное на место и приспособленное должным образом. Начнем осмотр по порядку с первого.
— О, нет, нет! — возразила Мэри. — Что я тут разберу? Понять такой сложный механизм свыше моих сил. Здесь без конца колёса, цилиндры, рычаги, ремни!… Оставим это и пойдёмте лучше смотреть корабль.
— Но как же, мисс! — заметил Краснов. — Нужно же уяснить себе, как действует механизм, иначе вы не будете понимать, какая сила несёт нас к Марсу.
— Да ведь вы понимаете?
— Без сомнения.
— Ну, с меня этого и достаточно. Ведь не полетели бы вы сами, если бы была какая-нибудь опасность или сомнение? Я охотно верю таким учёным, как вы. Правда, ведь, вы учёные? скажите, господа, по секрету, кто вы такие? Ведь, мы теперь — свои люди.
— Я — бывший профессор математики в русском университете Гаукинс, то есть, собственно говоря, моя фамилия не Гаукинс, а Русаков…
— Русаков! Тот самый знаменитый Русаков, который наделал каких-то открытий в неведомом мне интегральном исчислении! Ваше имя мне хорошо знакомо. Я хорошо помню, как три-четыре года тому назад газеты много писали о загадочном исчезновении знаменитого русского математика Русакова. Так вот чем объясняется ваше исчезновение! Это вы тот знаменитый профессор?
— Да, я самый, я самый…
— Чего же мне сомневаться в успехе поездки, если за него ручается такое светило учёного мира! А вы, господа, тоже профессора?
— Нет, мисс, — сказал Шведов, — я всего только бывший студент-математик, ученик Виктора Павловича…
— И лучший ученик, — перебил Русаков, — такой ученик, который, если бы не бросил университета, сам был бы теперь профессором. А вот Николай Александрович — так совсем самоучка-математик, но такой учёный, такой учёный, что перед ним сам Ньютон только мальчишка. На что лучше вам его изобретения! А если бы вы знали, как он остроумно интегрируеть!… — Вот как! Как же после этого мне не радоваться своей поездке на Марс, которая помимо своего прямого интереса, сводит меня с такими выдающимися людьми! Идёмте же посмотреть наше будущее помещение.
Все поднялись по лестницам вверх. Корабль инженера Краснова представлял почти правильный конус, сделанный из какого-то неизвестного мисс Эдвардс металла. Посредине было небольшое круглое отверстие, которое изнутри легко можно было закупорить так, что судно закрывалось герметически. Стены были очень толстые и состояли по словам Краснова из нескольких перегородок, между которыми находилось не что иное, как обыкновенная вода, что нужно было для оказания требуемого сопротивления первоначальному толчку, чтобы тем спасти корабль от повреждения. Через весь корабль по боковой стене проходилала витая лестница, достигавшая почти до самой вершины конуса. Войдя внутрь, мисс Эдвардс увидела, что корабль состоял из трёх этажей. Первый этаж был предназначен для дорожных запасов пищи и воды, продуктов для добывания искусственного воздуха и поглощения углекислоты и для склада прочих необходимых в путешествии вещей. Почти весь первый этаж состоял из многочисленных шкафов с мягкими стенками, устроенными затем, чтобы защитить от первоначального толчка хранящиеся в шкафах предметы. Весь корабль был выложен изнутри эластичной обивкой с тою же целью. В этом же этаже находились различные приборы и машины, а также резервуар для поглощения разных нечистот. Второй этаж занимала большая общая зала, а верхний был разделён на четыре квадранта, из которых каждый представлял отдельную комнату для одного из будущих пассажиров корабля.
— Как же называется ваше судно? — спросила мисс Эдвардс.
— Ах, об этом мы еще не подумали, — отвечал профессор. — В самом деле, как нам его назвать?
— Нужно подумать, — промолвил Шведов.
— Я предлагаю назвать его «Галилеем», — сказал Краснов. — Галилей первый проник умственным взором в небесные тайны, пусть же и теперь «Галилей» первый посетит чужую планету!
— Отлично, отлично! — воскликнула Мэри. — Я в восторге. Так вы все согласны, господа, чтобы наш корабль назывался Галилеем?
Профессор и Шведов не стали протестовать.
— Ну, как вам нравится, мисс, наш «Галилей»? — спросил Краснов.
— Судно прелестное! Я уверена, что дорога отнюдь не будет нам тягостна.
— Тягостна! — воскликнул Русаков. — Не повторяйте больше этого наивного выражения! Дорога будет очень интересная и весёлая, а не тягостная. Эти 206 дней промелькнут, как одна неделя. У нас будет порядочная библиотека, будут карты, различные игры и развлечения… Будем играть в винт, я вам буду читать лекции, будем дифференцировать, интегрировать…
— Нет, merci, я отказываюсь от вашей математики, — сказала Эдвардс.
— Как! Вы не хотите слушать лекций?
— Да, конечно, не хочу. Я уже забыла алгебру с геометрией, а вы навязываетесь с вашими интегралами!
— Я вам сначала прочту повторительный курс элементарной математики.
— Не хочу я вовсе вашей математики: я её терпеть не могу.
— Как же это!… Так не годится, не годится… Не знать математики!… Это, это…
Профессор искренно огорчился.
— Успокойтесь, Виктор Павлович, — сказал Шведов, — она только теперь так говорит, а на корабле сама попросит вас читать лекции.
— Там посмотрим, — сказала Мэри. — Я бы не прочь была поучиться, но боюсь, что окажусь малоспособной для высшей математики! А вы будете меня наказывать, если я буду плохо заниматься?
— Непременно, — отвечал Русаков.
— Как?
— Буду в угол ставить.
— Виктор Павлович! — воскликнул Краснов. — Не пугайте же хоть теперь мисс Эдвардс; а то она побоится ехать с нами.
— Пусть лучше на Земле остаётся, чем едет на Марс, не зная дифференциального и интегрального исчислений. Я не хочу, чтобы жители Марса смеялись над нею…
— Да они арифметики, может быть, толком не знают! — Заметила Мэри. — Вы мне лучше скажите, почему я не вижу окон? Неужели мы весь путь и будем сидеть, как в тюрьме, не видя, что вокруг нас делается? Это электрическое освещение ведь надоест до крайности.
— Окна у нас имеются со всех сторон корабля, не беспокойтесь, — отвечал Краснов. — Только они теперь пока закрыты, чтобы не разбились от толчка. А когда мы вылетим в пространство, солнечный свет заменит нам электрический, который нам будет светить только сначала. Электричество — это бесподобная вещь: оно будет нас и освещать, и согревать, и обед нам готовить…
— Не нужны ли вам, господа, деньги? — спросила Мэри. — Пожалуйста, говорите, пока не поздно. У меня их, кажется, очень много и они мне теперь, как жительнице Марса, совсем не нужны.
— Очень благодарны! — отвечал Русаков. — Глубоко ценим ваше предложение, но должны от него отказаться только потому, что нам также будут деньги уже бесполезны: всё необходимое в дороге у нас будет, а ненужная роскошь — вещь излишняя.
— Напрасно отказываетесь; вы этим меня сильно огорчаете. Зачем отказываться от роскоши и комфорта, если они нам доступны! Подумайте, у меня остаётся на Земле совершенно бесполезно около трёх с половиной миллионов фунтов стерлингов!… Посоветуйте по крайней мере, что мне с ними делать!
— Я, Виктор Павлович, думаю, что нам следует принять благородное предложение мисс Эдвардс, — сказал Краснов. — Наши средства ограниченные и, если нам на всё хватает, то только в обрез. Отчего же нам не обставить себя даже и роскошью, если к тому представляется возможность? В самом деле, на что мисс Эдвардс теперь её богатство?
— А нам на что, а нам на что такая пропасть денег?
— Конечно, колоссальная цифра, три с половиной миллиона фунтов стерлингов, для нас совершенно излишняя, но десятая часть этой суммы по моему мнению была бы небесполезна для нас и для нашего дела.
— А что же мне делать с остальной суммой? — спросила Мэри.
— Пусть она хранится нетронутой до тех пор пока вы не возвратитесь на Землю.
— А если я не захочу возвратиться с Марса?
— Тогда пусть деньги поступят в какое-нибудь благотворительное учреждение.
— Хорошо, я так и сделаю. Сейчас поеду в банк. Я так рада, что могу принести хоть какую-нибудь пользу общему делу.
— Если, мисс, вы жаждете дела, — сказал Краснов, — вы можете принять активное участие в наших работах и быть нам очень полезной помощницей.
— Каким образом? Я была бы рада, но, ведь, я ничего не знаю.
— От вас и не требуется никаких знаний. Мы поручим вам меблировать корабль и приобрести необходимый дорожный инвентарь. Во всяком случае у вас больше вкуса, чем у нас.
— С удовольствием, с удовольствием! Охотно принимаю это почётное поручение и постараюсь не ударить лицом в грязь. Земля не должна в своих произведениях вызвать порицания Марса.
— Но предупреждаю, что вам будет очень много работы. Видите, корабль ещё совершенно пустой. А нужно всё закупить и покончить все дела к десятому сентября.
— Тем лучше, что много дела: я, следовательно, не буду скучать. Постараюсь провести последний месяц на Земле как можно разумнее и для успеха порученного мне дела не пощажу ни времени, ни сил, ни денег. Поэтому, чтобы не тратить напрасно времени, я отправляюсь сейчас по делам. Вечером я буду снова у вас и привезу деньги. Вы же приготовьте мне список нужных вещей — и завтра я начну ездить по магазинам. До свидания!
— Не смеем удерживать, — сказал профессор. — Смотрите же, вечером приезжайте снова, мы так рады будем вам.
Эдвардс уехала.
— Какая симпатичная девушка! — заметил Русаков. — Я очень рад, очень рад, что она едет с нами.
Но если кто был этому особенно рад, то это Пётр Петрович Шведов. Скажем на ухо читателю, что юный математик влюбился по уши в хорошенькую англичанку. Она целый день не выходила у него из головы, как он ни старался увлечься работой; он с нетерпением ждал вечера. Наконец он не выдержал, оставил работу и пошёл погулять по городу, чтобы немного освежить свои мысли. Но в городе ему суждено было получить сюрприз, который совершенно испортил его настроение духа. На одной из больших улиц Шведов чуть не столкнулся с господином средних лет. Подняв голову, он с ужасом увидел, что это был не кто иной, как профессор физики Лессинг. Под влиянием постоянных речей Русакова о зловредности Лессинга Шведов и сам привык считать Лессинга самым опасным для них человеком. Профессор, конечно, не узнал Шведова, так как последний значительно изменился за четыре года; но зато Шведов узнал Лессинга с первой секунды. Это событие так взволновало юношу, что он немедленно возвратился домой. Он решил никому не говорить о своей встрече, чтобы не тревожить друзей, особенно Русакова. Но сам в глубине души Шведов был сильно встревожен.
Вечером он успокоился, так как к ним снова приехала мисс Эдвардс, которая провела с ними несколько часов. Они долго разговаривали о предстоящем путешествии, пили чай и наконец уселись играть в винт. Шведов под впечатлением встречи с Лессингом и близкого соседства мисс Мэри был страшно рассеян и делал ошибку за ошибкой. Профессор горячился и выходил из себя, говоря, что так могут играть только сапожники или какой-нибудь Лессинг. Мисс Эдвардс, как истинная англичанка, играла вполне хладнокровно, а Краснов мало следил за игрой и рисовал мелом на столе карту Марса. В результате мисс Эдвардс и Русаков выиграли по пяти шиллингов. Мэри уехала только в два часа ночи, успев очаровать собою всех троих математиков.
Наступило одиннадцатое сентября. Мисс Эдвардс в течение месяца проводила целые дни на Риджент-Стрите, занимаясь меблировкой «Галилея». Корабль был отделан на славу. Мисс Эдвардс с честью выполнила возложенное на нее поручение. «Галилей» блистал изящными и дорогими предметами, установленными необыкновенно уютно и прочно. В своей маленькой каюте наверху каждый из четырёх пассажиров «Галилея» мог найти всё, что только пришло бы в голову самому прихотливому сибариту. Притом помещение было занято с такой разумной экономией места, что на маленьком пространстве находились все необходимые вещи. В каждой комнатке были койка, письменный стол со всеми необходимыми принадлежностями, туалетный столик, шкаф для платья и белья, кресло и по два стула. Здесь же были электрическая лампа для освещения и электрическая печь на случай холода. Каждая комнатка имела по одному окну, которые пока были наглухо закрыты. В общей зале около стены стояли два шкафа с дорожной библиотекой, которая была сформирована согласно общему требованию: каждый из четырёх пассажиров представил список книг, которые затем и были приобретены. Здесь же была и столовая «Галилея». Среди комнаты находился круглый стол; у стен стояли две кушетки, ряд кресел, пианино, изящные столики и прочая мебель. Окна и здесь пока были закрыты. Машины, приборы и хозяйственные принадлежности находились в нижнем этаже. Кладовые мисс Эдвардс были переполнены съестными припасами, уложенными так, что они были вполне гарантированы от порчи благодаря разным принятым на этот счёт мерам, указанным наукою. В этом отношении мисс Мэри несколько злоупотребила своим правом и, опасаясь, что «Галилей» по непредвиденным обстоятельствам может не долететь до Марса через 206 дней, взяла запасов по крайней мере на полтора года. Впоследствии это далеко не оказалось лишним. Так же поступила Мэри и с водой, и с химическими продуктами для добывания искусственного воздуха, то есть с составом для получения кислорода и составом для поглощения выдыхаемой лёгкими углекислоты. Посуды, а также белья и платья, был взят достаточный запас. Путешественники взяли с собою для сведения жителей Марса много предметов, наглядно свидетельствующих о земной цивилизации, например, фотографический аппарат, фонограф, стереоскоп и проч. Всё это также находилось в общей зале. Десятого сентября всё было окончательно установлено, проверено по списку и накрепко упаковано.
Краснов раньше всех проснулся одиннадцатого сентября и тотчас же отправился в машинное отделение. Он внимательно осматривал и, где было можно, испробовал отдельные части механизма. Было бы очень досадно, если бы в критический момент оказалась какая-нибудь неисправность. Но Краснову можно было оставаться вполне спокойным: все работы велись под его личным наблюдением, и неисправности нигде не оказалось. Часам к двенадцати приехала мисс Эдвардс, которая в этот день была уже в светлом платье, так как решила вместе с своим траурным костюмом оставить на Земле своё горе и начать на Марсе новую жизнь. Друзья позавтракали на Земле в последний раз и стали готовиться к отъезду. Под руководством Краснова внимательно обошли ещё раз всё машинное отделение, а также проверили дорожный инвентарь. Всё было в порядке, только Русаков не нашёл в кармане своей записной книжечки с вычислениями. Сначала было это обстоятельство его взволновало; он не мог придумать, где мог он её выронить; если бы она попала в чужие руки, то могли бы проникнуть в его планы. Однако Шведову и Краснову удалось его скоро успокоить: вряд ли кто мог понять, что в сущности означают его вычисления; а если бы это и случилось, то теперь их действиям никто уже не помешает: через несколько часов они оставят Землю.
В семь часов наши путешественники распрощались с Землёй и вошли внутрь «Галилея». Краснов герметически закрыл отверстие, и наши друзья оказались наглухо запертыми в своём корабле. Они сели в общей зале, которая имела красивый и несколько фантастический вид. Совершенно круглая, с закрытыми окнами, залитая электрическим светом, она поражала своей роскошью и оригинальностью. Бархатная мебель, богатые картины на стенах и лепные изображения на потолке были расположены с большим вкусом, и в целом зала выглядывала необыкновенно роскошной и в то же время уютной. Лестница, соединявшая залу с нижним этажом и верхними комнатами, скрывалась красивой драпировкой. Краснов сел на кресле подле электрического аппарата, который должен был привести в движение механизм, и положил перед собой хронометр, тщательно выверенный. Профессор в заметном волнении расхаживал по комнате, а мисс Эдвардс и Шведов сели вдали от Краснова на кушетке.
— Итак, прощай, Земля! — сказала Эдвардс.
— Что день грядущий нам готовит? — продекламировал Шведов. — Что, если мы не выдержим толчка и разобьём себе головы?
Краснов возмутился.
— Вечно у вас всякие нелепые сомнения появляются! Это о мягкие-то стены или мебель вы боитесь разбить свою драгоценную голову?
— Если вы, Пётр Петрович, боитесь толчка, — сказала Эдвардс, — я советовала бы вам уйти в свою комнату и лечь в постель.
— Нет, нет, нет, последние минуты на Земле мы должны провести вместе, — решительно сказал профессор.
— А что, если на Марсе нет атмосферы? — не унимался Шведов.
— А что, если нет и самого Марса? — в тон ему проговорил Краснов. — А что, если Земля стоит на трёх китах?… Если вы будете ныть, я вас поколочу, Пётр Петрович, клянусь в том интегрированием уравнений с частными производными.
— Чего же вы злитесь? Я, ведь только шучу. Если бы я в самом деле сомневался хоть немного, я бы не поехал с вами. Разве можно математику сомневаться в том, что так строго-научно доказано!
— А чем доказывается существование атмосферы на Марсе? — спросила Мэри. — Объясните, я не знаю.
— Я вам только перечислю главнейшие доказательства, — сказал Шведов, — потому что подробно вам их изложить потребуется много времени. Во-первых, красный цвет Марса свидетельствует о нахождении около планеты водяных паров. Во-вторых, Марс в центре кажется более светлым, чем по краям. Это зависит от того, что световой луч, направляясь от Марса к Земле, возле краёв должен пройти более плотный слой атмосферы, чем в центре, и потому больше ею должен поглотиться. Третье, самое важное, доказательство даёт нам спектральный анализ, ясно обнаруживающий на Марсе атмосферу. Наконец, при непосредственных наблюдениях легко заметить на Марсе покрытые снегом полюсы. Кроме того, на Марсе несомненно присутствие цивилизованных жителей, а ведь без атмосферы никакое живое существо жить не может.
— А как, однако, неприятно это ожидательное бездействие! — сказал Русаков, шагая по комнате.
— Не хотите ли в винт? — пошутила Мэри.
— Нет, теперь не до винта.
— А сколько времени, Николай Александрович? — спросила Эдвардс.
— Двадцать минут восьмого.
— Уже? Однако, ждать-то недолго. Не заметим, как и пролетят последние минуты нашей земной жизни и настанет новое бытие.
— Будем надеяться, что не загробное, — заметил Русаков.
— О, нет! — воскликнула Мэри. — Тогда лишь и начнётся у нас живая жизнь, как пробьёт третий звонок и Николай Александрович двинет свой поезд.
В таких разговорах незаметно прошло время, пока Краснов, не спуская глаз с хронометра, не объявил:
— Восемь часов, шесть минут!
— Да? Только шесть минут осталось? — чуть не взвизгнула Мэри.
— Ну, господа, принимайте позы поудобней, — сказал Краснов.
— Уходите, Пётр Петрович, — сказала Эдвардс, — я помещусь одна на этой кушетке.
Шведов пересел на соседнее кресло. Профессор занял другую кушетку, а Краснов не изменял своей позы над аппаратом.
— Сколько времени, Николай Александрович? — снова спросила Эдвардс, когда все расположились на своих местах.
— Восемь минут двадцать две секунды. Ещё целых четыре минуты! За это время Пётр Петрович успеет еще раз поссориться с Николаем Александровичем.
— Нет, я лучше уже буду молчать, — сказал Шведов.
— И хорошо сделаете, — заметил Краснов.
— А что-то теперь делает моя жена? — вдруг проговорил Русаков.
Все расхохотались.
— Вот нежный-то муж! — воскликнула Мэри. — Вспомнил наконец за четыре года.
— Как приеду на Марс, первым делом пошлю ей и Лессингу по письму.
— Вы, Виктор Павлович, представляете Марс, кажется, чем-то вроде Лондона, — сказала Эдвардс, — стоит только наклеить марку на письмо, опустить в ящик — и оно уже отправлено на Землю!…
— Одиннадцать минут! — сказал Краснов.
— Ай! — воскликнула Эдвардс. — Одна минута! Нужно теперь крепко держаться, не то подбросит меня с этой кушетки прямо на голову нежному профессору! Ну, Николай Александрович, скоро? А? Скоро?
Краснов молчал и не спускал глаз с хронометра.
— Прощай, Земля! — повторила Мэри.
В это мгновение Краснов сильно нажал кнопку. «Галилей» весь как-то дрогнул, бесшумно сотряснулся и подбросил вверх своих пассажиров. Однако всё обошлось благополучно и мягкие стены спасли всех от ушибов. Всё совершилось настолько тихо и незаметно, что не верилось, в самом ли деле снаряд дал нужный импульс, и не сидит ли «Галилей» по-прежнему в машинном отделении доктора Гаукинса. Краснов бросился к одному окну и порывисто стал отвинчивать гайки, закрывавшие его. Через минуту внутренняя закладка отпала. Краснов надавил электрическую пружинку, — отпала внешняя закладка и обнаружилось эллиптическое окно, сделанное из толстого хрусталя. Все бросились к окну. Земля тянулась внизу тёмной тучей, причём море резко отличалось от суши серебристым светом. Где находился Лондон, о том можно было только догадываться. Через несколько секунд Земля заволоклась какой-то дымкой и уже трудно было отличить море от суши. В окно глядело небо, усеянное звёздами.
— Как просто это кончилось, однако! — сказала Эдвардсь.
— А вы разве ждали грома и молнии? — спросил Краснов.
— Нет, но всё-таки думала, что произойдёт немало пертурбаций.
— Ну, господа, — торжественно проговорил профессор, — наши работы кончены, и нам остаётся ждать только результатов. Будем коротать время до тех пор, пока Марс не примет в число своих жителей четырёх новых членов. Из всех земных обитателей всех времен до сих пор никто не был на Марсе. Эта честь выпадет нам четверым.
— Пяти, Виктор Павлович! — Раздался вдруг позади него голос.
Все оглянулись.
Перед ними стоял профессор Лессинг.
В первую минуту все остолбенели и не могли выговорить слова от изумления. Лессинг молча стоял подле лестницы, слегка улыбаясь, и ожидал, что ему скажут. Наконец Русаков первый опомнился и сделал шаг вперёд:
— Как вы смели, милостивый государь, забраться сюда воровским образом?
— Не волнуйтесь, Виктор Павлович, — отвечал Лессинг, не изменяя позы. — Вы ведь сами жаждали, чтобы Лессинг поскорее узнал о ваших работах и путешествии на Марс. Вот он и узнал, и вам незачем отправлять с Марса депеши.
— Как! У вас ещё хватает наглости трунить надо мной! — горячился Русаков. — Вы забываете, что нас четверо против вас одного, что мы можем сию же минуту выбросить вас вон из корабля, и вы шлёпнетесь на Землю!..
— Охота вам, Виктор Павлович, чепуху говорить! Ведь вы не можете этого сделать.
— А почему? почему?
— Да потому, что вы все — прекрасные люди и отнюдь неспособные на такое злодеяние. Разве возможно, чтобы люди науки лишили жизни одного из своих товарищей! Я надеюсь, что во имя гостеприимства вы больше не будете мне делать упрёков за моё самовольное появление. Прошу, господа, в этом у вас всех прощения, но иначе поступить я не мог. Я готов пожертвовать жизнью за то, чтобы побывать на Марсе, а для этого у меня не было другого средства, кроме того, которым я воспользовался. Надеюсь, что вы более любезно примете профессора Лессинга, чем Виктор Павлович.
— Конечно, конечно! — сказала Эдвардс, обменявшись взглядами с Красновым и Шведовым. — Мы рады вам, господин профессор, а я просто в восторге оттого, что на «Галилее» стало больше ещё одним учёным. За что собственно вы не любите, Виктор Павлович, господина Лессинга?
— Это мой заклятый враг…
Лессинг расхохотался.
— Неужели вы это серьёзно говорите, Виктор Павлович? Этого я, признаться, не ожидал. Какой же я вам враг, Виктор Павлович? И не грех вам при других так называть старого друга и сослуживца? Могут подумать, что у нас с вами в самом деле есть какие-то старые счёты. А разве я вам сделал что-нибудь дурное?
— Что дурное? Что дурное? — горячо заговорил Русаков. — А кто постоянно издевался надо мной и в профессорской лектории, и на заседаниях Физико-математического общества? Это вы забыли? Помните, я однажды делал доклад о решении задачи на построение с помощью мнимых чисел и запутался; что вы тогда сказали? Вы сказали, что Виктор Павлович вчера в винт проигрался и, кроме того, не может сейчас ни о чём думать…
— Ну, а ещё?
— Ещё, ещё? А помните, Иван Иванович, как однажды мы с вами были экзаменаторами на полукурсовых испытаниях, и я хотел уйти с экзамена, а вы меня не пустили? Я забыл галстук надеть, а вы говорите, что я не имею права уйти, что я на службе; а студенты смеются…
— Ну, господа, теперь судите меня с Виктором Павловичем! — сказал Лессинг, обращаясь к остальным.
— Какой же вы злюка, Виктор Павлович! — вскричала Эдвардс. — И не стыдно вам сердиться из-за таких пустяков?
— Да разве Виктор Павлович действительно сердится! — сказал Лессинг. — Мы с ним большие приятели, а он только хотел перещеголять меня научными исследованиями. Ну что ж, я признаю своё поражение. По рукам, Виктор Павлович! Да как бы вы были-то без меня? Мы с вами вдвоём ведь целый факультет; на Земле в нашем университете осталась самая мелочь.
— Это правда, это правда!
— Так не будете на меня дуться?
— Как, господа, тут быть? — обратился Русаков к остальным. — Что мне делать с Лессингом?
— Больше ничего, как поблагодарить за компанию. — сказал Шведов.
— И предложить кресло почётному гостю, — прибавил Краснов, придвигая Лессингу кресло.
Лессинг улыбнулся и сел.
— Так, значит, это электричество швырнуло нас на Марс? Когда же эта машина нас доставить к месту?
— Пятого апреля будущего года, — отвечала Мэри.
— К этому времени я обещал ректору возвратиться из командировки, — медиков экзаменовать. А тут вот какая оказия вышла…
— А какой вас чёрт нёс к нам? — проговорил Русаков.
— Да скучно мне без вас стало, Виктор Павлович! Ни одного порядочного математика не осталось в нашем университете. На ваше место назначен бывший приват-доцент Троицкий, который отвергает Вейерштрасса, потому что его не понимает, а теорию Лобачевского называет собранием парадоксов.
— Вот нахал!
— Просто срам один! А профессор Бурцев читал недавно доклад, в котором отвергал самостоятельность ваших теорем о сходимости рядов, говоря, что они лишние после положений Коши..
— И вы молчали? И вы молчали? Почему вы не оспаривали этой нелепости? Он, значит, не понял Коши, не понял Коши!
— И какими пустяками стали интересоваться теперь профессора! Ремерс выпустил толстую брошюру, в которой излагает историю нуля, Вронченко пережёвывает до бесконечности элементарную геометрию, а Бурцев помешался на двучленных уравнениях…
— А за новой математикой никто и не следит? Марков, Вейерштрасс, Пуанкаре им не по зубам?
— Где им!.. Что это у вас за штука стоит? — обратился Лессинг к Шведову.
— Фонограф.
— Ага! Непременно надо демонстрировать на Марсе. У меня был хороший фонограф в физическом кабинете, да лаборант испортил.
— Какой лаборант, Тараканов? — спросил Русаков.
— Нет, другой, механик.
— Жалко, жалко! Я видел, хороший был фонограф.
— А музыка у вас зачем?
— А вы разве не любите? — спросила Эдвардс.
— Нет, ничего. Студентом я больше оперу любил. Впрочем, я уже восемнадцать лет не был в театре. Все собирался, а потом забывал; да и некогда было. А какой, Виктор Павлович, я на прошлой неделе купил горшок Папина для опытов!
— Куда же вы его теперь девали?
— В нижнем этаже стоит. Я наносил туда много физических приборов. Жаль только, калориметра Реньо не мог взять: очень тяжёл, не мог один поднять…
Русаков снова вышел из себя.
— Ну вот! ну вот! Натаскал с собой всякой дряни! Нужна нам лишняя тяжесть!…
— Как же иначе, Виктор Павлович! Нужно же иметь в дороге физический кабинет!
— Вовсе не нужно, вовсе не нужно! Вы лучше бы аналитическую геометрию повторили, да кстати и весь курс бесконечно-малых! А то интегрируете, как сапожник…
— Ну, приятели заспорили, значит, помирились, — сказала Мэри. — Где же нам вас поместить, господин профессор?
— Это где я спать буду?
— Да. У нас только четыре комнатки.
— Так мы с Виктором Павловичем в одной будем жить, а заниматься я буду сюда приходить. Он пусть у себя занимается, а то здесь он беспорядку наделает; а я вот на этом столе буду работать. Спать будем вместе. Койки все широкие, я лазил смотреть.
— Хорошо, хорошо! — согласился Русаков.
— А вот вы напрасно сделали медные цилиндры в своём заводе: стальные дешевле и лучше. Но всё-таки, сколько я там ни лазил, я не понял кое-чего. Вы мне расскажете? Это вы, Шведов, выдумали этот снаряд?
— Нет, Николай Александрович, — отвечал Шведов.
— А, вы! Вас я что-то не помню. Вы тоже наш геометр?
— Нет, я не был студентом, — отвечал Краснов.
— Где же вы учились?
— Сам работал.
— Отчего же в университет не пошли?
— Аттестата зрелости не было.
— На Марсе он сам будет читать лекции, — сказала Мэри.
— Электротехнику?
— Нет, высшую геометрию и специальный курс о четвёртом измерении, — шутя сказал Краснов.
— А Лобачевского вы читали?
— Конечно.
— Николай Александрович всё знает! — заявила Мэри. — Он даже взял какой-то интеграл, которого и сам Виктор Павлович не решил.
— Вот как!
— И зачем это Лессингу рассказывать? — напустился Русаков на Мэри. — Болтает без толку!.. А Лессинг станет опять смеяться!
— Нет, это очень интересно. Как так профессор Русаков не мог взять интеграла! — пристал Лессинг.
— Вы его тоже не возьмёте.
— А может быть, возьму.
— А ну, делайте!
Русаков вынул из кармана клочок бумаги и, написав на нём интеграл, подал Лессингу. Тот посмотрел и сел к столу.
— Не возьмёт, не возьмёт! — суетился Русаков. — Он плохо знает интегральное исчисление, ему нужно ещё простую алгебру повторить… Ну, что, что? Решили? А ещё председатель математического общества!
— Вы не мешайте мне, Виктор Павлович! Я лучше пойду в вашу комнату. Какая там ваша?
— Там моя шапка лежит.
— Ну где я буду искать по всем комнатам вашу шапку?
— Пойдёмте, господин профессор, я вам покажу, — предложила Мэри.
— Идёмте. Вы, барышня, что́-же, вероятно, вторая Ковалевская?
— О, нет! Я совсем не знаю математики.
Они поднялись вверх.
— Откуда взялся этот Лессинг? — начал Русаков, когда Лессинг скрылся. — Это вы его спрятали, Пётр Петрович?
— Даю вам честное слово, что я удивлён не меньше вашего. Месяц тому назад я его встретил на улице, но он тогда не узнал меня. Я немного даже струсил, но молчал, чтобы не тревожить вас.
— Молчал! Не нужно было молчать! Не нужно было молчать! Я принял бы свои меры…
— Да чем вам мешает Лессинг? — спросил Краснов. — Я ему очень рад.
— У него характер скверный, он любит издеваться над другими, подрывает учёные авторитеты, придирается к пустякам; опять меня станет из терпения выводить…
— Наговорили! — перебил его Шведов. — Вызовите тогда Лессинга на дуэль, — что может быть проще? Я готов быть у вас секундантом.
— Дуэль уже началась, — заметил Краснов, — только не на шпагах, не на пистолетах, а на интегралах. А что, Виктор Павлович, если Лессинг вдруг вас убьёт и возьмет заданный ему интеграл? Ведь это скандал будет.
— Не возьмёт, не возьмёт! Где ему! Он физику, правда, блестяще знает, а в математике сапожник…
Однако не прошло десяти минут после ухода Лессинга из залы, как он снова возвратился и, улыбаясь, подал Русакову исписанный листок бумаги со словами:
— Это вот как берётся, Виктор Павлович!
Русаков был убит. Лессинг взял интеграл совершенно тем же приёмом, как решал его четыре года тому назад сам Краснов. Русаков переконфузился.
— Ну, что ж, что ж! — бормотал он. — Хорошо, делает вам честь… У меня тогда голова была забита, голова была забита, я плохо соображал… А Иван Иванович сразу понял суть дела.
— Нет, Виктор Павлович, суть дела понял только господин Краснов, а мы с вами оба лишь школьники, а не профессора. Я так же, как и вы, считал этот интеграл эллиптическим, пока не прочёл его решения в вашей книжечке.
С этими словами Лессинг подал Русакову его потерянную записную книжечку с вычислениями.
— Где вы её взяли? — изумился тот. — Так это вы стащили у меня этот важный документ?
— Я не стащил, а только поднял на улице. Разве я виноват в том, что вы разбрасываете по тротуарам такие заметки? Во всяком случае я вам очень благодарен, Виктор Павлович: благодаря вашей способности терять ценные бумаги я получил возможность отправиться на Марс. Когда я рассмотрел эти заметки, я вскрикнул от изумления: такие там были поразительные выводы по механике! Я тогда целую ночь не спал, потому что не мог оторваться от ваших вычислений. Возможность посетить Марс без сомнения должна поразить каждого мыслящего человека.
— Как же вы могли догадаться, что дело идет именно о Марсе? В моей книжечке ни слова об этом не говорится, стоят лишь одни голые вычисления.
— Да ведь я тоже математик, Виктор Павлович! Для меня не требовалось никаких пояснительных надписей. Все написано в самих вычислениях.
— Всё-таки не понимаю, не понимаю…
— Да ведь расстояние от Марса до Земли во время его оппозиции было у вас выставлено? Масса Марса была дана? В формуле живых сил данные Марса и Земли были помечены? В задаче о трёх телах массы и взаимные расстояния Солнца, Земли и Марса были выписаны? Согласитесь, что этого для меня было вполне достаточно, чтобы понять, о чём идет речь.
— Конечно, — подтвердил Краснов. — Ах, Виктор Павлович, Виктор Павлович, как вы неосторожны!
— Виктор Павлович был настолько любезен, — продолжал Лессинг, — что даже выписал в своей книжечке адрес доктора Гаукинса на Риджент-Стрите. Словом, всё складывалось так, как будто сам Виктор Павлович приглашал меня сопутствовать ему в путешествии на Марс. Заметьте, господа, что почерк Виктора Павловича я прекрасно знаю, а потому сразу понял, кто автор найденных мною заметок.
Русаков при этих словах даже подпрыгнул.
— Вот скандал, вот скандал! Ну, и влопался же я! — проговорил он.
— Конечно, в следующую же ночь я был на Риджент-Стрите, увидел в освещённое окно Виктора Павловича и потихоньку осмотрел ваши сооружения. Я знал, что Виктор Павлович на меня дуется, а потому решил добиться возможности посетить Марс хитростью… Если бы вы знали, господа, сколько за это время я перенёс страха и волнений! Каково это ординарному профессору, доктору физики, лазить впотьмах, подобно вору, прислушиваясь к каждому шороху! Прошлую ночь я дежурил на улице часов пять, пока вы не улеглись спать и я мог незаметно прокрасться на судно. Нужные вещи я раньше перенёс…
— Однако судьба к нам благосклонна, — сказал Шведов. — Нам очень приятно видеть Ивана Ивановича Лессинга на «Галилее», но ведь книжечка Виктора Павловича могла попасть в другие руки. Как было бы досадно, если бы вместо известного нам и уважаемого человека забралась сюда какая-нибудь дрянь!
— Дрянь мы выбросили бы вон, — сказала Мэри, появляясь в зале.
— Что вы, барышня! — Ужаснулся Лессинг. И вам не жаль было бы умертвить человека?
— Дрянь, а не человека, я не пожалела бы.
— Кроме Ивана Ивановича вряд ли кто другой понял бы мои заметки, — сказал Русаков.
— Почему это? — спросил Краснов.
— Он — учёный…
— Вот, Виктор Павлович, вы сами признаёте мои заслуги, а как набросились на меня за моё появление!
— Что ж, я ничего, ничего…
— Мы рады вам, господин профессор, — сказала Мэри, — но только я, как хозяйка, наперёд вам заявляю, чтобы вы не смели больше обижать Виктора Павловича; а то вам достанется от меня… Я уж вам придумаю какое-нибудь наказание. Вообще, господа, я вам заявляю, что заведу на «Галилее» строгий порядок и субординацию. А то ведь вы все — математики: если вас не держать в ежовых рукавицах, то тут беспорядков и не оберёшься.
— Причём же здесь слово «математики»? — спросил Лессинг.
— Математики — взрослые дети. Вам лишь бы интегрировать, а там вы и спать, и есть забудете. Вот, например, теперь никто не вспомнил, что мы ещё не обедали.
— Это правда, — проговорил Лессинг, — я сегодня целый день ничего не ел.
— Да тут не об вас говорят! — оборвал его Русаков.
— Это что такое? — накинулась на него Мэри. — Да разве Иван Иванович не такой же полноправный пассажир «Галилея», как и вы? Не забывайте, Виктор Павлович, что я — капитан корабля и в случае чего могу вас выбросить за борт.
— Кто это вам дал такую власть?
— Да вы все. Ведь правда, господа?
— Правда, правда! — закричали остальные в один голос.
— Что, Виктор Павлович? Бойтесь меня. Однако пора обедать. Кто мне пойдёт помогать?
Вызвался Шведов, и вместе с Эдвардс они отправились вниз. Через полчаса стол был накрыт на пять приборов и начался первый обед в пространстве за пределами земной атмосферы. Обед был роскошный, даже шампанское появилось на столе, причём Мэри предложила первый тост за единодушие пассажиров «Галилея» и успех путешествия. Лессинг вслед за тем предложил тост за представительницу прекрасного пола на их корабле и вместе с тем капитана корабля.
— Нет, господа, — возразила Мэри, — за меня выпить не стоит, а наш долг прежде всего пить за скромного творца гениального произведения, Николая Александровича!
— Правда, правда, — подтвердил Русаков.
Все чокнулись с Красновым.
— Однако, мисс, — сказал Краснов, — судя по вашему оживлению, не заметно, что вы лишь недавно перенесли тяжёлое горе: от вас веет весельем.
— Моё горе осталось на Земле, а здесь я возрождаюсь, — отвечала Мэри и как-то загадочно улыбнулась…
Итак, «Галилей» со своими учёными пассажирами летит в пространстве с невыразимой быстротой, стремясь к далёкому Марсу. Все пассажиры отлично освоились со своим новым жилищем и чувствовали себя великолепно. На другой день все встали не спеша, чувствуя себя каждый так же хорошо, как в былое время у себя дома на Земле. Часов в девять путешественники собрались в круглую залу к чаю, где ждала за самоваром мисс Мэри. Начался оживлённый разговор. Все так хладнокровно относились к своему исключительному положению, как будто оно было только впереди, а теперь они пока лишь ожидают на Земле полёта. Никто даже не поинтересовался взглянуть на Землю, хотя теперь уже были открыты все окна в зале и в них лились солнечные лучи. Пасмурных дней теперь не могло быть, так как в течение ночи «Галилей» успел отлететь далеко от земной атмосферы с её тучами и облаками.
Разговор, конечно, вертелся на том, как поинтереснее провести время путешествия и чем следует заняться, чтобы скоротать дни до того желанного момента, когда перед ними откроется новый мир. Виктор Павлович по обыкновению стал ворчать на Лессинга и ни с того ни с сего завел рацею на ту тему, что, собственно говоря, нахально являться в чужой дом, укрываясь от взоров хозяев, могут только жулики, но Лессинг, прекрасно зная его натуру, тотчас же отвлек его внимание, предложив Русакову решить какую-то труднейшую задачу, и тот, не допив стакана чаю, тотчас же с жадностью на неё набросился.
Жизнь обитателей «Галилея» с первых же дней вошла в нормальную колею. Русаков, конечно, сидел над своими математическими работами. Краснов большую часть времени проводил с Лессингом, разъясняя профессору подробности своих сооружений и возбуждая по этому поводу различные научные вопросы. Шведов постоянно находился в комнате мисс Эдвардс: молодые люди затянули любовную канитель, хотя этого пока ещё никто не замечал, потому что учёные, устремляясь в мыслях к пределам бесконечности, обыкновенно не видят ничего у себя под носом. Русаков однажды, совершенно, впрочем, случайно и без всякой задней мысли, сконфузил нашу парочку и заставил Шведова потупить глаза. Как-то за обедом профессор выпалил вдруг такую фразу:
— Вот, что, господа! Я не хочу спать с Лессингом на одной кровати: он страшно носом свистит, а я этого не люблю. Женитесь, Пётр Петрович, скорей на мисс Мэри да переходите к ней в комнату, а в вашу я Лессинга прогоню, — вот и будет всем хорошо.
Краснов и Лессинг расхохотались и стали поддерживать Виктора Павловича, Шведов переконфузился и не нашёлся, что ответить. Мисс Мэри слегка покраснела, но не потерялась и сказала:
— Вместо того, Виктор Павлович, чтобы заботиться о моём браке, подумали бы лучше моём образовании! А то, в самом деле, какое ненормальное явление: еду на Марс с целым математическим факультетом и остаюсь полным профаном в математике! А еще сами обещали мне читать лекции.
Можно представить радость Виктора Павловича!
— Как! Вы хотите слушать лекции? Хотите слушать лекции?
— Непременно. Я со всех сторон только и слышу, что „дифференциал, интеграл“, и ничего не понимаю. Меня крайне интересует, что это за птица интеграл, о котором Николай Александрович мог думать несколько лет; a я даже приблизительного представления не имею о том, что такое интеграл.
— Интеграл есть сумма бесконечно-большого числа бесконечно-малых слагаемых, — раздельно проговорил Русаков.
— Это только красивая фраза, Виктор Павлович, и для меня мало понятная. Мне хотелось бы более обстоятельно познакомиться с этой суммой. Пока долетим до Марса, я должна узнать не меньше того, что знают студенты-математики двух-трёх первых семестров.
Все общество горячо отнеслось к желанию Мэри слушать математические науки. Тут же после недолгих споров были разделены предметы преподавания. Виктор Павлович должен был читать повторительный курс элементарной математики, а затем прямолинейную и сферическую тригонометрию; Лессинг, конечно, взял механику и физику; Краснов аналитическую геометрию и астрономию, а Шведов высшую алгебру и дифференциальное исчисление. Метеорология, как наука исключительно земная, в программу не вошла. Каждая лекция должна была продолжаться около получаса и в общей сложности занятия должны были отнимать не больше двух часов в сутки. Деканом летучего факультета единогласно был избран Виктор Павлович.
— Итак, следовательно, завтра вы начнёте меня просвещать? — спросила Мэри.
— Да, завтра, завтра! — отвечал Русаков. — А всё-таки, Иван Иванович, если вы не перестанете свистеть носом, я не хочу с вами жить в одной комнате.
— Если вы не можете ужиться вместе, — сказала Мэри, — то можно кому-нибудь поместиться здесь в зале. Легко можно даже отделить целую комнату.
— Да переселяйтесь ко мне, Иван Иванович, — предложил Краснов.
— А вот и отлично, — согласился Лессинг. — Только вы, Виктор Павлович, пожалеете, когда меня не будет с вами: вам будет скучно без меня.
— И не подумаю, не подумаю; очень буду рад, очень буду рад, что вас не будет. Вы мне только мешаете ночью задачи решать: как нарочно, — только задумаешься, вы и засвистите, и засвистите…
На другой день в десять часов утра Виктор Павлович открыл занятия в своём маленьком университете и начал первую лекцию математики. Аудиторией была избрана комната самой слушательницы, куда поочерёдно должны были являться лекторы согласно составленному расписанию. Кроме известного лектора, в данное время никто другой сюда не допускался. Это было решено Виктором Павловичем в видах успешности занятий, так как присутствие третьего лица, хотя бы учёного, могло по его мнению способствовать рассеянности слушательницы. Первый блин, как говорится, вышел комом. Мисс Мэри совершенно забыла элементарную алгебру, но вместо того, чтобы чистосердечно в этом сознаться, самоуверенно писала одно нелепое равенство за другим. Виктор Павлович наконец вышел из себя и стал кричать, что из неё ни черта не выйдет, чтобы она лучше переводилась на юридический факультет, совершенно забыв о том, что имеет дело не с русскими студентами-математиками, которым он так часто рекомендовал это спасительное средство, когда студент делал грубую математическую ошибку. У Виктора Павловича сегодня было две лекции, и во вторые полчаса они с Мэри поладили, так что в одиннадцать часов Виктор Павлович ушёл, довольный тем, что Мэри умеет все-таки решать простенькие задачи на построение. Третья лекция была Лессинга, который приступил к изложению кинематики и в течение своего получаса успел наговорить столько головоломных вещей, что Мэри в заключение сказала ему:
— Если вы, Иван Иванович, и дальше будете так же непонятно читать, я вовсе перестану вас слушать.
Лессинг улыбнулся, однако обещал читать более элементарно.
Удачнее прочих прошла, кажется, последняя лекция, — высшей алгебры, потому что, вместо назначенного получаса, Шведов оставался в аудитории часа два с половиною, после чего молодые люди явились вместе в залу прямо к завтраку с сияющими глазами и раскрасневшимися лицами, очевидно, — от увлечения наукой.
Прошло полгода с тех пор, как «Галилей» со своими пятью пассажирами оставил Землю. За это время, конечно, много воды утекло. Что делалось теперь на Земле, о том наши друзья не знали, да мало этим и интересовались. В их маленьком мирке было много событий, занимавших их гораздо больше, нежели земные войны, революции и непрерывная борьба земного человечества. За эти полгода, например, успел жениться Шведов на мисс Мэри. Виктор Павлович, как декан профессорской корпорации Галилея, сначала было и слышать не хотел о том, чтобы единственная студентка выходила замуж, говоря, что тогда она окончательно пропадёт для науки; но потом смягчился и только категорически ей заявил, что до тех пор не выдаст ей свидетельства на брак, пока она не выдержит семестрового экзамена из выслушанных ею математических наук по утвержденной им, Виктором Павловичем, программе. На это мисс Эдвардс ответила профессору, что он забывает, где находится, что на «Галилее» никаких свидетельств не полагается, и потому она может выйти замуж и без разрешения, так как фактически обряд бракосочетания здесь может состоять только в том, что новобрачные будут жить в одной, а не в двух комнатах. Тогда Русаков сказал, что ни он, ни Лессинг до экзамена не дадут благословения на брак, а Шведова в случае непослушания исключат из своей профессорской корпорации. Лессинг присоединился к мнению Виктора Павловича, а Краснов резко выразился, что недозволенное сожительство есть разврат, а не супружество.
Нечего было делать. Пришлось готовиться к экзамену по программам, составленным профессорами и утверждённым Виктором Павловичем. Мисс Мэри добросовестно просидела в своей комнате над учебниками два месяца, отказавшись от винта, чтения и музыки. Винт был одним из любимых развлечений на «Галилее» и даже Краснов, раньше мало игравший, к концу путешествия сделался завзятым картёжником. За картами разгорались жестокие споры; особенно доставалось Лессингу от Русакова: профессор физики играл довольно рассеянно и, кроме того, ему страшно не везло, в силу чего он успел на «Галилее» проиграть в карты несколько сот тысяч рублей, которые должен был уплатить по возвращении на Землю, в чём выдал своим кредиторам расписки, которые Краснов и Шведов сейчас же уничтожили, а Русаков тщательно спрятал в карман.
Шведов несколько раз пытался заходить к Мэри, выводившей свои формулы, чтобы помочь ей заниматься, но Виктор Павлович, заметив это, строго-настрого запретил ему входить в комнату своей невесты до брака, за исключением тех часов, когда по расписанию полагалась его лекция. Наконец Эдвардс собралась с духом и однажды заявила Русакову, что готова держать экзамен. На другой же день приступили к испытанию. Шведов, как лицо заинтересованное, не был избран экзаменатором, а испытательная комиссия составилась из Русакова, Лессинга и Краснова. Лучшие познания студентка обнаружила по аналитической геометрии и получила круглое 5, за что Виктор Павлович изъявил профессору Краснову благодарность от факультета за образцовое преподавание. По механике, физике, астрономии, элементарной математике и сферической тригонометрии Мэри получила по 4. Что же касается дифференциального исчисления и высшей алгебры, то по ним она ответила еле-еле на тройку. Это были именно те предметы, которые ей читал жених. Поэтому после экзамена Русаков сказал Шведову:
— Вы, должно быть, с ней всё целовались, а не задачи решали!
Так или иначе, но экзамен мисс Мэри выдержала вполне успешно. За обедом по этому поводу выпили за здоровье Мэри и Шведова и торжественно поздравили их с законным браком.
— Ну, вот теперь я не буду спорить, — сказал Русаков. — Теперь я вас благословляю.
— Теперь и время самое подходящее для женитьбы, — сказал Лессинг. — У нас в России теперь весна.
Это было первого марта. Через месяц с небольшим, пятого апреля, они должны были прибыть на Марс. «Галилей» уже настолько приблизился к нему, что планета теперь казалась большим диском, диаметр которого превосходил видимый с земной поверхности диаметр Луны. Полгода прошли для наших метематиков быстро и незаметно. Игра в винт, литературные вечера, научные занятия и споры разнообразили их жизнь. Теперь путешествие по мере приближения к Марсу получало всё больший и больший интерес. Все постоянно всматривались в приближающуюся планету и разглядывали её очертания. Через какой-нибудь месяц перед ними откроется новый мир, начнётся новая жизнь: что она даст им, что они увидят?
Русаков за время путешествия успел написать учебник по вариационному исчислению, хотя Лессинг и советовал ему не терять напрасно времени, потому что на Землю вряд ли они возвратятся, а на Марсе математика преподаётся, конечно, на иных началах. Сам Лессинг за это время ничего не сделал для науки, а по целым часам просиживал над латинской грамматикой, неизвестно, с какою целью. Когда его о том спрашивали, он весьма серьёзно отвечал, что на Марсе непременно должны говорить по-латыни, на что Русаков неизменно повторял:
— Лессинг с ума спятил, с ума спятил!
С первых чисел марта замедленная скорость «Галилея» стала возрастать, и очень заметно: теперь оказывал на корабль притяжение Марс, и это притяжение всё усиливалось по мере уменьшения расстояния. Мэри, знавшая уже, что по законам механики скорость «Галилея» должна возрастать обратно пропорционально квадратам расстояний до Марса, предложила Краснову вопрос о том, что, если скорость движения их судна так сильно возрастает, то не разобьётся ли «Галилей» при падении со своими пассажирами вдребезги.
— Вот так вопрос! — отвечал Краснов. — За кого же вы меня считаете, чтобы я не предвидел этого обстоятельства! Конечно, в последний момент скорость будет такая ужасная, что никакой снаряд не уцелел бы от толчка. А наш «Галилей» не должен даже и погнуться. Над этим важным пунктом я немало потрудился. Наш «Галилей» не просто дом для жилья, а очень сложный механизм. Мы снабжены такими электрическими приспособлениями, что, приведя их, когда нужно, в действие, заставим «Галилей» оказать силе тяготения настолько сильную реакцию, что плавно опустимся на Марс с самой ничтожной скоростью. С последних чисел марта нужно учредить дежурство для наблюдения за Марсом. Ведь дело идет о жизни нас всех.
Шли дни за днями. Марс принимал все бо́льшие и бо́льшие размеры. Ясно можно было различить и материки, и моря, и острова, и каналы. Явилось опасение за то, что «Галилей» может упасть не на сушу, а в море, и хотя он, конечно, не потонет, тем не менее в этом плавании не было бы ничего хорошего. Сходство Марса с Землёй было поразительное, только распределение суши и воды было более равномерное. После свадьбы Мэри чтение лекций прекратилось, потому что студентка заявила, что она устала и что после экзаменов всегда бывают каникулы. Поэтому прежний нормальный порядок жизни теперь нарушился. Чем больше приближался Марс, тем более волновались пассажиры «Галилея». Русаков перестал даже задачи решать, а по целым часам смотрел в окно. Лессинг чаще прежнего бросал беседу с классиками, заменяя её разговором с Красновым, с которым он очень подружился; их связывали научные интересы, и Краснов для Лессинга являлся более подходящим собеседником, нежели Русаков и Шведов: Русаков слишком узко смотрел на науку, оказывая из всех точных наук слишком большое предпочтение чистой математике; что же касается Шведова, то он, видимо, умер для науки и редко показывался с женой из своей кельи; да и понятно: для молодой четы ведь начался медовый месяц. Русаков, когда оставался с Шведовым вдвоём в комнате, всякий раз укоризненно качал головою и повторял:
— Променял, променял науку на девчонку!
Пятого числа все ждали с нетерпением. Каждому, несмотря на комфорт и удобства, которыми он пользовался на «Галилее», хотелось всё-таки побольше свободы и простора, а также слишком уж овладевало нетерпение увидеть другую планету.
А скорость Галилея все росла и росла. Движение усиливалось, как говорится, не по дням, а по часам. К концу марта Марс казался огромной тучей странной формы и вида, надвигавшейся на корабль. Предположениям и гипотезам относительно образа жизни на Марсе не было конца. Все были согласны с тем, что жители Марса — люди цивилизованные, и культура там стоит высоко; но что это за существа? какой у них внешний вид? чем отличаются мужчины от женщин и какой пол там господствует?
— А мне кажется, — сказал, улыбаясь, Краснов, — что там нет ни мужчин, ни женщин.
— Как так? — удивилась Мэри.
— Да почему вы думаете, что там всего лишь два пола? Это водится только на нашей отсталой Земле. А на Марсе, как на планете более развитой, больше простора и развитию всех жизненных форм. Поэтому там должно быть не два пола, а N.
— Чему же равняется N?
— Откуда я знаю? Пяти, шести!.. Словом, целому числу.
— Положительному или отрицательному? — спросиль Шведов.
— И тому, и другому. Может быть, там нуль полов, что будет означать отсутствие людей, а, может быть, там и минус четыре, и минус пять полов.
— Но что же значит отрицательный пол? — недоумевала Мэри.
— А это будет значить, что, вместо людей, там живут лишь черти, тени, духи и, пожалуй, спириты.
— Всё это вздор! — возразил Лессинг. — На Марсе живут только греки и римляне.
— А по вашей теории, Николай Александрович, Марс есть жилище теней и покойников? — спросил Шведов.
— Так я могу там встретить своего Эдуарда! — испугалась Мэри. — Боже!.. А я клялась быть ему верной до смерти…
— Придётся, мой друг, из-за тебя ещё драться на дуэли на Марсе! — заметил Шведов.
Виктор Павлович в этом разговоре не участвовал, так как им при приближении Марса овладело поэтическое настроение и он, запершись у себя в комнате, сочинял стихи. Этим он несказанно изумил своих спутников; все думали, что Русаков по-прежнему занимается математикой, и были сильно поражены, когда Виктор Павлович прочёл вдруг целую поэму своего сочинения. Поэма была довольно туманного содержания: в ней говорилось и про любовь, цветы и луну, и про исчисление конечных разностей; упоминался ряд Тэйлора и его остаточный член, говорилось и про терзания сердец двух любящих молодых людей.
— Вот так фортель! — воскликнул Лессинг. — Если бы это Пётр Петрович написал, я бы не удивился: мало ли каких штук не выкидывают влюблённые! Но Виктор Павлович, Виктор Павлович…
— Что это вам вздумалось, Виктор Павлович? — спросила Мэри. — Такой великий математик и сочиняет стихи!
— А вот потому-то я и сочинил, что я — математик. Вы думаете, что математик в поэзии ничего не понимает? А я вот вам и хотел доказать, что хороший поэт непременно должен быть математиком, а хороший математик должен уметь писать стихи… Математика и поэзия — это синонимы. И чем поэт остроумнее, тем ему легче дается математика. Сама Ковалевская…
— Позвольте, Виктор Павлович, — возразил Лессинг, — разве мы мало знаем поэтов, которые понятия не имели о математике!
— То плохие, плохие поэты! Хороший поэт обязательно должен быть геометром. Вот Боккачио…
— Помилуйте, Виктор Павлович! Боккачио не знал математики.
— Не знал, не знал! Что ж из того? Не знал потому, что не учился. А если бы стал учиться, из него вышел бы первоклассный геометр. В поэзии остроумие так же необходимо, как и в интегральном исчислении. Стихи сочинять всё равно, что задачи решать.
— Нельзя сказать, Виктор Павлович, что ваша догадка о том, будто из Боккачио вышел бы учёный, если бы он занимался математикой, проникнута строгой логикой, — заметил Краснов.
Все засмеялись. Разговор о поэзии на этом прекратился.
Прошло еще несколько дней. Теперь Марс казался на расстоянии какой-нибудь версты, хотя действительное его расстояние было ещё очень значительно. Размеры его казались огромными. С двадцать восьмого марта учредили полусуточное дежурство для наблюдения за Марсом. Хотя по вычислениям оставалась ещё целая неделя пути, однако в виду возможной погрешности в вычислениях необходимо было быть наготове. Дежурному вменялось в обязанность немедленно привести в действие механизм, который должен был оказать противодействие скорости падения «Галилея» в последний момент и тем спасти судно с его пассажирами от гибели, лишь только корабль вступит в область атмосферы Марса. Начало атмосферы определить легко, так как здесь небесная сфера непременно должна получить какую-нибудь окраску, вероятнее всего голубую, как и на Земле. Пространство же от начала атмосферы до поверхности планеты Галилей должен был пролететь, даже с уменьшенной скоростью от противодействия снаряда, всего лишь в несколько минут.
Однако математическому анализу и тонкости соображений наших учёных предстояло полное торжество. Вычисления оказались безукоризненно правильными. Прошло четвертое апреля, а Марс находился, как казалось, все в прежнем разстоянии. В двенадцать часов ночи очередное дежурство принял Краснов. Сначала никто было не хотел ложиться спать в эту последнюю ночь на «Галилее». Все решили провести её вместе и так же волновались, как и семь месяцев тому назад, когда ожидали на Земле полёта. Солнце ярко светило в окно, потому что ночи наши учёные не видели за всё время своего путешествия: Земля не заслоняла солнечных лучей, и дни узнавались только по хронометру; когда ложились спать, то делали искусственную темноту, закрывая ставни окон. Пока никаких признаков атмосферы не было заметно. Краснов, как и в роковой день одиннадцатого сентября, был серьёзен и сидел на прежнем месте, приблизив к себе проволоку от аппарата; но только его взор был устремлён теперь не на хронометр, а в окно. Шведов экзаменовал Лессинга по латинскому языку, а Мэри и Русаков играли за столом в «свои козыри». Однако компания провела таким образом время только до пяти часов утра. Русаков первый не выдержал и захотел спать, сказав, уходя в свою комнату, что этого Марса никогда не дождёшься. Скоро его примеру последовали и супруги Шведовы. Лессинг бодрился дольше других, но в конце концов должен был также покинуть Краснова: Лессинг дежурил прошлую ночь, а днём ему не дал спать Виктор Павлович, который завёл речь о том, что эксперементальная физика — вздор, что все работы Реньо не стоят одной строчки сочинений Абеля, и даже оскорбил память самого Гельмгольца; Лессинг же не мог равнодушно слушать такого кощунства и вступил с ним в горячий спор. Теперь усталость окончательно овладела Лессингом и он, будучи не в силах бороться со сном, должен был уйти вслед за другими.
Краснов остался один на своём посту. Ему также хотелось спать, но мысль о возможной опасности заставляла его бодро смотреть в окно. Не закрывая ни на минуту глаз, он просидел так до одиннадцати часов, как вдруг заметил, что в его глазах даль как бы заволакивается туманом. Протерев глаза, он уже увидел, что в окно глядит голубая лазурь, по которой плавают лёгкие облака. Краснов довольно улыбнулся, поняв, в чём дело, и моментально замкнул ток от аппарата. «Галилей» сильно дрогнул, и в то же время раздался лёгкий треск: одно из окон в зале не выдержало толчка и разбилось; осколки посыпались на пол. Испуганный Краснов бросился закрывать ставни, чтобы воздух не вышел и не рассеялся в пространстве, так как на более или менее отдалённом расстоянии от Марса атмосфера должна быть ещё достаточно разреженной. Но тревога его была напрасна, — в окно дул легкий ветерок: «Галилей», следовательно, уже давно вступил в пределы Марса. Выглянув в разбитое окно, Краснов увидел, что Галилей тихо опускается вниз; неведомый мир был у него под ногами. Взглянув на хронометр, он увидел, что было четверть двенадцатого.
Проснувшись от толчка, все остальные пассажиры «Галилея» через несколько минут собрались в зале. Краснов молча и торжественно указал им на разбитое окно.
— Неужели Марс, неужели Марс? — обрадовался Русаков.
— Смотрите, и лес вдали виден! Совсем как на Земле! — закричал Лессинг.
— Нет, вы взгляните-ка сюда! — сказал Шведов, стоя у противоположного окна. — Видите сооружения? Это может нас совершенно успокоить. Без всякого сомнения это город; значит, люди здесь есть.
— Где, где? — бросился Русаков к Шведову. — Конечно, город! Конечно, город!
— Да, но я боюсь, что в нём живут только покойники, как говорит Николай Александрович, — жалобно сказала Мэри.
— Садитесь-ка лучше по местам да держитесь крепче, — сказал Краснов, — сейчас будет станция.
Все повиновались. «Галилей» опускался, опускался и вдруг как-то подпрыгнул, подбросил вверх своих пассажиров, опрокинулся на бок и лёг неподвижно.
— Поздравляю, господа, с благополучным прибытием на воинственную планету, — сказал Краснов, сидя у потолка, куда его отбросило толчком.
— Ну, идём скорей на Марс! — сказала Мэри. — Открывайте, Николай Александрович, дверь.
— Зачем дверь, зачем дверь? — сказал Русаков. — А это зачем?
И он полез в разбитое окно. Все последовали его примеру.
Через минуту все уже стояли на Марсе подле опрокинутого «Галилея» и с восторженным изумлением озирались кругом.
Перед ними открывался новый мир.
Всякое явление, к которому люди привыкли, считается ими нормальным, а всё новое для них, невиданное ими раньше, а тем более способное поразить их ум или воображение, кажется им чем-то неестественным. Как бы ни были дики и чудовищны иные вещи, проникнувшие в наш повседневный обиход, мы не называем их ненормальными по своей к ним привычке: привычка всё извиняет, а простая привычка к известным непонятным явлениям заменяет нам их объяснение. В средние века считалось вполне нормальным сжигать массами на кострах людей по одному подозрению в колдовстве. Нас такое наказание повергнуло бы в ужас, а самое колдовство, как преступление, вызвало бы лишь нашу улыбку. В средние же века каждого, кто осмелился бы защищать колдуна или колдунью, сочли бы самого соучастником преступления и ему грозила бы смерть или в крайнем случае ряд оскорблений. В разные времена царят различные взгляды. Если бы средневековой рыцарь пробудился в наши дни, он имел бы много причин прийти в ужас: например, поезд железной дороги наверное привёл бы его в содроганье, и он ничем другим не мог бы себе объяснить этой диковинной штуки, как дьявольской хитростью, придуманной на погибель человечеству, и, конечно, никогда бы не решился проехать в вагоне железной дороги.
Нет необходимости оглядываться назад; можно и в одной современной жизни отыскать бесчисленное множество противоречивых взглядов. Стоит только заглянуть в различные уголки земного шара или в домашний обиход различных классов человечества, — и мы увидим, как несходны и разнообразны людские взгляды на один и тот же предмет. Средние века миновали безвозвратно, а между тем, по убеждению многих, ведьмы и колдуны ещё не перевелись и до сих пор. Правда, их не сжигают теперь на кострах, — закон, ставший под защиту мыслящей части человечества, не издаёт уже таких нелепых постановлений, — но сколько ещё людей, хотя бы среди русских крестьян, находится под гнётом суеверий, сколько еще ведьм и колдунов порождает в деревнях беды и несчастья, какая масса тёмного крестьянского люда тревожится самыми нелепыми приметами, сколько разных знахарей эксплуатируют тёмного крестьянина! В крестьянском быту знахари, наговоры, приметы, — всё это составляет явления вполне нормальные: крестьянин к ним привык, и его привычка их освятила; между тем интеллигенцию это удивляет и она называет верования простого народа ненормальными.
Но тот же самый крестьянин становится в тупик и приходит в недоумение, лишь только столкнётся с жизнью интеллигентного класса. Крестьянину покажутся смешными и нелепыми те добровольные и бесцельные страдания, которым подвергаются люди так называемого „света“. Тёмный крестьянин не найдёт никакого смысла в светских визитах, когда человек заезжает к знакомым на две минуты, проклиная и себя, и других и ясно сознавая, что это в тягость и ему самому, и тем, кто его принимает, заезжает затем только, чтобы сказать две-три бессодержательные фразы. А разве может крестьянин назвать рациональным костюм светского франта, отвечающий законам моды, но отнюдь не удобству и переменам погоды? Любой франт с моноклем в глазу, с шёлковой коробкой на голове и с футлярами на груди и руках, предпочтёт скорее простудиться в сырой и холодный августовский день, нежели надеть тёплое пальто. Как можно! Осенний сезон начинается только с половины сентября! Разве может это понять крестьянин, тот крестьянин, который имеет всего лишь два костюма, свитку для тёплых дней и полушубок для холодных, совершенно не интересуясь вопросом, зима или лето стоит в данное время!
Чем больше всматриваться в жизнь, тем больше можно увидеть в ней разных противоречий. Как различны людские взгляды, так разнообразны и самые люди, и человечество можно делить на бесчисленное множество категорий. Люди, принадлежащие к одной и той же категории, если взглянуть на них с известной точки зрения, состоят в то же время в совершенно противовоположных категориях, если посмотреть на них с другой стороны. Было предложено очень много самых остроумных подразделений для людей: на образованных и необразованных, на реалистов и идеалистов, на эгоистов и альтруистов, на капиталистов и пролетариев, на больных и здоровых, на пессимистов и оптимистов, на начальников и подчинёолитов и проч. и проч.нных, на националистов и космополитов и проч. и проч. Всё это интересно для того, кто так, а не иначе смотрит на жизнь. Известный писатель разделил всех людей лишь на два класса: на толстых и тоненьких, — и такое деление весьма характерно. Барышня разделяет людей на военных и статских, другая барышня — на блондинов и брюнетов, третья — просто на „душек“ и „противных“. Такие деления отвечают их девическим вкусам и интересам. Маменьки упомянутых барышень делят людей на женихов и неженихов; окулист разделяет людей на близоруких, дальнозорких и людей с нормальным зрением; священник — на верующих и атеистов; мужик — на начальство и не начальство. Один и тот же человек одновременно состоит в бесчисленном множестве категорий. Двое «душек-военных», люди одной и той же категории с точки зрения первой и третьей из вышеуказанных барышень, принадлежат к различным категориям с точки зрения их подруги, так как один из них брюнет, а другой блондин с рыжими усами. Для мужика и тот и другой из названных господ офицеров одинаково являются начальством, перед кототорым он должен снимать шапку, но с точки зрения жены полкового командира они опять-таки не одинаковы: «Один — такой изящный молодой человек, так ловко танцует мазурку, так предупредителен и любезен с дамами, так услужлив; тогда как другой просто невыносим: это какой-то студент, а не офицер! Вообразите, он даже не танцует, он избегает дамского общества и проводит целые вечера над книгами; непонятно, как его терпят товарищи!» Для монахов оба они не представляют никакого интереса, так как оба состоят в одном классе «нечестивцев, от них же несть ни единой лепты на украшение святой обители», но для кокоток они далеко не одинаковы: один угостит и ужином, и шампанским, тогда как другой не обращает ровно никакого внимания на пронзительные взгляды их подведённых глазок.
Из всех подразделений людей на категории одно не выдерживает строгой критики, это разделение людей на счастливых и несчастных. Никто не может правильно судить о чужом счастье, равно как и о чужих страданиях. Индивидуумы разнообразны до бесконечности, и до бесконечности же разнообразны человеческие стремления и идеалы. Каждый понимает счастье по-своему, и люди часто завидуют несчастнейшему из своих собратьев. Отсюда возникает целый ряд недоразумений и неожиданностей. Очень часто приходится с слышать о самоубийствах людей, изнемогших под бременем нравственных мучений, тогда как их близкие считали их счастливыми, не умея заглянуть им в душу, что, конечно, и сделать нелегко. Наблюдаются и обратные примеры. Кажется, неблагоприятные обстоятельства так стеснили человека, несчастий так много выпало ему на долю, что трудно и вообразить более несчастное существо; смотришь, это несчастное существо вовсе не жалуется на свою судьбу, несёт бедствия, выпавшие ему на долю, так легко, так весело смотрит на мир, что окружающим остаётся только изумляться. Чтобы судить о том, насколько счастлив или несчастен человек, далеко не достаточно принять во внимание одни внешние обстоятельства, но нужно суметь заглянуть в душу человека. Одинаковые бедствия различно отражаются на разных людях, и даже одно и то же лицо не одинаково восприимчиво в разное время к одинаковым невзгодам. Иногда маленькая неприятность угнетает человека гораздо сильнее, чем в другое время крупное несчастье. Вопрос о человеческом счастье, предмет исследования величайших философов, вопрос бесконечный и неразрешимый. В этом вопросе можно выяснить только некоторые второстепенные частности.
Предлагалось еще разделять людей на натуры элементарные и натуры сложные, разумея под первыми лиц, потребности которых ограничены и желания идут немного дальше удовлетворения физических требований организма, а под вторыми тех, у которых развита гораздо сильнее интеллектуальная сторона. Счастье первых несложно и определённо. Если такой человек и близкие ему люди здоровы, если он сыт, одет, обладает тёплым жилищем, то он уже счастлив, и его желания сводятся к тому, чтобы продолжить настоящее благополучие. Такую элементарную натуру не трудно разгадать; легко можно видеть, когда ей дышится свободно и когда она угнетена несчастьем. Другое дело натура сложная. Здесь поверхностные наблюдения ничего нам не дадут, здесь уже приходится считаться с психологией. Нравственный человек не может быть счастлив, видя несчастья окружающих. А как добиться всеобщего счастья, если натура человеческая так сложна и если каждый понимает счастье по-своему? Это великая задача, основная задача гуманитарного прогресса, но решение её подвигается вперёд черепашьими шагами и, возможно, полное решение этой задачи никогда не осуществится, как бы много ни работали над нею лучшие представители человеческой породы, какие бы рецепты для достижения всеобщего счастья ни писали мыслители-утописты. Конечно, существуют такие отрицательные жизненные явления, устранения которых все люди жаждуют одинаково; но в большинстве случаев людские взгляды различны: что неприятно одному, то желательно другому. Как жара губительна для толстяков и благотворна для худосочных, так и известное положение вещей в общем строе жизни различно отзывается на разных людях. труд выгоден для промышленности, но он ненавистный конкурент рабочим. Война губительна для человечества, но как много найдётся коммерсантов, благословляющих войну, так как они обагатились благодаря ей!
Устранение жизненных зол было бы благодетельно для человечества, но устранить их бывает крайне трудно часто потому, что они глубоко пустили в жизнь свои корни, вырвать которые можно лишь вековыми усилиями, быть может, со многими жертвами, после упорной борьбы с человеческой косностью. Ни одна крупная реформа не обходится без жертв. Для примера вспомним знаменитый в истории факт освобождения русских крестьян от крепостной зависимости, так тяжело отразившийся на помещиках, большинство которых разорилось благодаря крутому изменению обстоятельств. Существуют также бесспорные, несомненные житейские аномалии, проникшие в жизнь по какому-то недоразумению и устранению которых обрадовались бы все люди, но уничтожить которые тем не менее невозможно или возможно лишь в отдалённейших веках. Никто не сомневается в том, что война — великое зло. А попробуй-ка сложить оружие! Ни одно государство не решится на это.
Борьба человеческих интересов, борьба за счастье, тянется бессменно много веков с различным успехом. Каждый прежде всего ждёт от жизни личного счастья, сознавая, что всеобщее счастье достижимо лишь в идеале, и негодует, когда счастье минует его, улыбаясь другому. Каждый притом понимает счастье по-своему и не может довольствоваться иным счастьем, кроме того, которое он создал в своём воображении. Эту мысль очень характерно иллюстрировал Гейне в таком афоризме: «Пастух мечтает о том, что, если бы он был царём, то он пас бы своё стадо, сидя верхом на лошади». Поставьте светского льва на место зажиточного крестьянина, дайте ему всё, что нужно для полного довольства крестьянина, — и он задохнётся от этого крестьянского счастья, он предпочтёт расстаться с жизнью, чем влачить такое существование. Привезите того же крестьянина в город, дайте ему богатое содержание, и пусть единственными его обязанностями будет приёмы, визиты и вечера; разве он вынесет такую жизнь, разве он не запьёт с тоски? Вообразите же теперь человека, который по какому-нибудь капризу судьбы выбит из прежней колеи и перенесён в новую, совершенно незнакомую ему раньше обстановку. Легко ли может он приноровиться к новым обстоятельствам? Найдёт ли он счастье в новой жизни? Нет, в большинстве случаев он даже не поймёт этой жизни, её смысла и радостей. Тоска о прежнем охватит его, и всё новое, как бы оно ни было хорошо с чужой точки зрения, для него покажется невыносимым.
В подобном положении очутились наши учёные математики на Марсе. Жизнь на этой планете оказалась настолько своеобразной, настолько не соответствовала всем их предположениям и ожиданиям, что учёные никак не могли к ней приспособиться. То, что считалось аксиомой на Земле, на Марсе часто совершенно отвергалось и, наоборот, считалось нормальным и естественным такое положение вещей, которое приводило земного жителя в несказанное изумление. В большинстве случаев это зависело не от того, что одни и те же вопросы на Марсе и на Земле решались различным образом, но от того, что самая жизнь на Марсе выдвигала такие вопросы, которых не возникало на Земле; что же считалось на Земле делом первой важности, тем на Марсе часто вовсе не интересовались. Особенно нехорошо чувствовал себя на Марсе Русаков, у которого не оказалось ни малейшей способности приспособляться к новым условиям жизни.
Едва только наши математики огляделись кругом в первые минуты по прибытии на Марс, прежде чем они успели принять какой-нибудь план действий, как к ним приблизилась толпа карликов человек в тридцать. Эти карлики были приблизительно в аршин росту, с длинными нестрижеными волосами и бородами. Одеты они были крайне своеобразно, причём их костюмы отличались большой пестротой. На голове каждого карлика красовалась невысокая разноцветная коническая шляпа; цветная туника, не достигавшая на вершок до низу, была перехвачена лёгким поясом, на котором висело много украшений и побрякушек; поверх туники был наброшен короткий плащ; обувь составляли высокие башмаки различного цвета. Карлики не подходили очень близко, а, остановившись на некотором расстоянии от «Галилея», с изумлением рассматривали диковинных великанов. Путешественники обрадовались столь скорой встрече с жителями Марса и решили тотчас же вступить с ними в переговоры. Лессинг выступил вперёд и заговорил на латинском языке. Карлики стали вслушиваться, но на лицах их выражалось недоумение: язык Цицерона, очевидно, им был незнаком. После неудачи Лессинга стали объяснять карликам жестами, чтобы их провели в город и представили начальству, но пантомима также не имела успеха. Учёные сделали несколько шагов вперёд, чтобы ближе подойти к марсианам и лучше объяснить им свои желания, но карлики, зорко следившие за каждым их движением, испугались и пустились бежать.
Оставшись одни, путешественники решили ожидать вторичного появления карликов, так как беглецы несомненно расскажут в городе о виденной ими диковинке, и администрация, конечно, не замедлит сделать на этот счёт каких-нибудь распоряжений. И в самом деле, едва лишь наши учёные пообедали и снарядились к предстоящему путешествию по Марсу, как к ним приблизился целый отряд карликов человек в пятьсот. Путешественники решили не возбуждать против себя карликов и беспрекословно подчиниться всем их требованиям, чтобы тем легче достигнуть взаимного согласия и вызвать полное к себе доверие марсиан. Отряд сопровождал металлическую клетку на колесах, вроде тех, в которых у нас содержатели зверинцев возят львов или белых медведей. Клетку везли человек пятьдесят карликов. Эта клетка, конечно, предназначалась для пленников, если их удастся взять живыми. Карлики на этот раз были вооружены какими-то сетями или арканами и длинными шестами. Нельзя было сомневаться в том, что в случае борьбы победа останется на их стороне.
Маленький начальник отряда выступил вперёд и обратился к великанам с речью, которой наши друзья, конечно, не поняли, но из жестов говорившего заключили, что он предлагает им добровольно сесть в клетку. Путешественники решили исполнить его желание и среди испуганно расступившейся толпы направились к клетке и вошли внутрь. В ту же минуту дверь автоматически закрылась, и несколько карликов бросилось укреплять затворы. Начальник пришёл в восторг от послушания великанов и, довольный, что так легко окончилась его опасная экспедиция, стал что-то быстро говорить пленникам. Те знаками старались показать, что они не понимают его слов. Несколько человек впряглось в колесницу, а остальные окружили клетку, — и наших друзей куда-то повезли.
— Однако это никуда не годится! — заворчал Русаков. — Нас, как зверей, как зверей, везут в клетке! Я — доктор математики…
— Да, на Земле, Виктор Павлович, — заметила Мэри, — а здесь вы больше ничего, как диковинное чудовище.
— Не возмущайтесь, Виктор Павлович, — сказал Лессинг, — ведь, нам следовало ожидать того, что с нами случилось. Должны же эти человечки принять меры предосторожности. Вот скоро мы расскажем им, откуда и зачем мы приехали, объясним свои мирные намерения, — и тогда наше положение сразу изменится к лучшему.
Однако в ожидании лучшей будущности земным учёным пришлось на первых порах испытать немало неприятностей на Марсе. Часа через полтора их привезли в город. Этот город состоял из маленьких, словно игрушечных домиков, аршина в три высоты, с плоскими крышами, большею частью одноэтажных. Большинство домиков имело цилиндрическую форму. Иногда попадались маленькие башенки аршин в восемь высоты. Ничего похожего на улицы нельзя было заметить. Домики теснились беспорядочными кучками. Между строениями росли деревья, так что вообще город казался построенным в саду или в лесу. Становилось темно, когда отряд вступил в город. Лес усиливал наступающие сумерки. Предметы принимали фантастическое очертание. Во многих домах светились огоньки. Во всем этом новом, словно сказачном мире, было столько чарующей прелести и поэзии, всё увиденное путешественниками на Марсе было так непохоже на земное, что пленники охотно бы примирились с своей участью, если бы у них не было беспокойства за свою жизнь и благоприятный исход дела.
Колесница медленно пробиралась между деревьями, по-прежнему окруженная конвоем. Наступила уже ночь, а отряд все подвигался и подвигался вперёд. Кажется, проехали уже город; по крайней мере, домики попадались всё реже и реже. Наконец пленников привезли на довольно обширную поляну, окружённую металлической оградой. Ночной мрак и деревья скрывали её границы. Начальник отряда сделал какие-то распоряжения, после чего карлики удалились, оставив учёных одних в своей клетке, и затворили за собой ворота ограды.
— Однако дадут ли нам поужинать? — проговорил Лессинг. — Я проголодался. Эй, эй, господин маленький! Выпустите же нас хоть из этой шкатулки!
Но на его крик не последовало никакого ответа. Прождавши напрасно несколько часов, наши друзья убедились, что к ним уже больше никто не появится, а потому им больше ничего не остаётся, как постараться заснуть.
Проснувшись на другой день, путешественники увидели, что двор, на котором стояла их клетка, наполнен карликами. Толпа народа тесно окружала клетку и с любопытством рассматривала диковинных великанов. Некоторые смельчаки подходили к самой клетке, но большинство не подступало к ней ближе двух аршин, видимо, опасаясь, как бы какой-нибудь из великанов не укусил смельчака, поймав его протянутой сквозь решётку рукой. Однако мало-помалу толпа, видя мирное поведение великанов, делалась смелей и смелей; а когда Лессинг снова заговорил по-латыни, то все стихли и стали прислушиваться. Но римская речь и на этот раз осталась непонятой. Путешественники поочерёдно говорили с толпой на различных европейских языках, но, конечно, с одинаковым неуспехом. Наконец Мэри стала объясняться с карликами пантомимой, показывая на рот и двигая челюстями, желая этим выразить, что они голодны. На этот раз их поняли тотчас и через несколько минут карлики нанесли целые кучи разных плодов и принялись угощать учёных великанов, причём многие карлики доводили свою смелость до того, что передавали плоды из рук в руки. Голод ли был так силён или плоды Марса были так вкусны, но только учёные позавтракали с большим аппетитом и мало-помалу стали приходить в хорошее настроение духа. Только Виктор Павлович был мрачен. Каково же было его негодование, когда один легкомысленный мальчик, просунув в клетку палку, стал ею махать, с очевидною целью разозлить чудовищ.
— Это, это уж чёрт знает что! Нас дразнят, как обезьян, как обезьян в зверинце! Ах, вы негодяи! Что же, мы звери, что ли? Да понимаете ли вы, что мы профессора, учёные, гордость всей Европы, что мы — преемники Ньютона? Ах, вы ослы! Ахь, вы болваны! Значит, по-вашему нам нет другого места, как в зоологическом саду?
Толпа поняла причину гнева Виктора Павловича и в туже минуту один пожилой карлик, выступив из толпы, разгневанным голосом сделал виновному мальчику выговор, вырвав из его рук палку и отбросив её в сторону, после чего тот с виноватым видом, опустив голову, быстро удалился. Это немного успокоило Виктора Павловича, но он всё-таки продолжал ворчать вполголоса.
Скоро к клетке подошёл какой-то важный сановник в сопровождении свиты; перед ним толпа почтительно расступилась. Осмотрев внимательно великанов, сановник обратился к ним с речью. Великаны стали объяснять ему знаками, что они его не понимают. Сановник сделал какие-то распоряжения и важно удалился.
В тот же день в положении наших путешественников произошла перемена: их всех разъединили друг от друга. По уходе сановника им принесли обед, очевидно, для них специально приготовленный, состоявший из нескольких блюд. Каждому пища подавалась в отдельной чаше, но ни ложек, ни вилок, ничего подобного им не давали, и учёные должны были извлекать пищу руками. После обеда им подали по чашке очень вкусного горячего напитка, но, видимо, содержавшего большой процент какого-то наркотического вещества. Краснов заметил, что их, вероятно, угощают этим питьём для того, чтобы усыпить, а затем сонных куда-нибудь перенести. Остальные согласились с этим мнением, но тем не менее от питья не отказались. В самом деле через несколько минуть земные великаны погрузились в сон. Когда они очнулись, то каждый из пяти путешественников увидел себя уже в другой обстановке и без своих товарищей: где же находились другие путешественники и что было с ними, он не знал. Таким образом, наши друзья с этого дня потеряли один другого из виду, за исключением Виктора Павловича и Мэри, которым посчастливилось через три дня увидеться и с этого дня уже не разлучаться.
Краснов проснулся в маленькой круглой комнатке. Он с изумлением осмотрелся кругом и увидел, что друзей с ним не было, а против него сидел маленький седой старичок. Краснов оказался пленником в большом замке, в большом с точки зрения обитателя Марса, но в котором Краснов мог ходить не сгибаясь только в некоторых комнатах. Он был совершенно свободен в пределах замка, но ему строго-настрого запретили выходить за ворота, объяснив знаками, что при малейшей попытке с его стороны к бегству стража его убьёт. Краснов дал понять, что он охотно повинуется такому требованию и прежде всего желает научиться местному языку. Такому его желанию вполне сочувствовал и хозяин замка и сам целые часы проводил с ним, объясняя, как называются различные предметы и понятия. Уже через три дня Краснов мог сказать на языке Марса, когда он хочеть есть, спать или гулять по саду замка. Влацелец замка был в восторге. Он объясниль Краснову, что, когда они научатся вполне понимать друг друга, ему будет дано больше свободы, и он узнает много интересного. А пока жизнь Краснова была, хотя и однообразна, но отнюдь не тягостна: он пользовался полным комфортом и относительной свободой, в его распоряжении было несколько слуг.
Краснов ближе и ближе сходился с своим хозяином, необыкновенно умным и симпатичным карликом. Скоро уже он мог объяснить карлику, откуда он прибыл с своими друзьями, причём карлик вполне ему поверил: очевидно осмотр оставленного «Галилея» многое объяснил карлику и без слов Краснова. Через месяц Краснов уже настолько владел языком Марса, что с успехом мог говорить с своим хозяином обо всём и вести с ним учёные диспуты по всевозможным вопросам.
С этих пор началась для Краснова новая жизнь, его непосредственное знакомство с Марсом. Много интересного он узнал из слов и объяснений своего хозяина, многое наблюдал лично, и всё вместе заставляло его больше и больше раскрывать глаза от изумления.
Тихая, светлая ночь. Две полные луны, одна в зените, другая над горизонтом, освещают Марс бледно-голубоватым светом. Тишина ночи изредка нарушается шелестом леса, когда по листьям пробежит лёгкий ветерок. Город ещё не спит. Из раскрытых окон маленьких домиков несётся пение и разговор. Толпы маленьких человечков ещё видны в различных местах под деревьями. На площадке высокой башенки, принадлежащей одному из лучших замков в городе, видны две фигуры, великана и карлика: это Краснов и его хозяин. Они ведут оживлённый разговор. Краснов заметно горячится, карлик рассуждает более спокойно.
— Я выслушал твои возражения, — сказал карлик, — и во многом могу с тобой согласиться. Я не спорю, что многие из указанных тобой явлений нужно отнести к отрицательным сторонам нашей общественной жизни. Но нельзя же, Николай, замечать только одно дурное. Ты сам указал мне на много светлых сторон жизни нашей планеты. Я не был на Земле, но если бы я туда попал, я находил бы, право, больше случаев возмущаться земной жизнью, чем восхищаться. Мы на многие возмутительные явления часто смотрим только потому легко, что мы к ним привыкли. Когда я слушал твои рассказы о Земле, я много раз приходил в ужас и негодование. Вспомни, как часто я содрогался от твоих рассказов о том, как жестоко земные люди обращаются с другими живыми существами на Земле. Ваши люди, не смотря на всю вашу пресловутую цивилизацию, отличаются самою зверскою кровожадностью, которая доходит до того, что вы убиваете целыми массами разных животных затем, чтобы есть их трупы; и у вас никто не приходит от того в ужас. Даже ты, человек развитой и больше других отставший от варварских привычек, по твоим же рассказам много раз ел трупы птиц, рыб и зверей без всякого отвращения. У вас существуют трупные магазины, где можно купить на вес кусок трупа какого угодно зверя; и такие магазины у вас даже дозволены законом. Люди, которые из омерзения к подобной пище питаются растительностью, у вас очень редки; вы их даже выключили в особую касту вегетерианцев и осмеливаетесь подтрунивать над их брезгливостью; до такой степени дошло ваше варварство и равнодушие к крови!
— В этом виновата природа: мясная пища более питательна для человека, — заметил Краснов.
— Неправда. Ты сам нашёл, что жители Марса здоровее земных людей. А если бы ты был и прав, то ты этим нисколько не оправдываешь земной жестокости. Разве может нравственное существо заботиться только о собственных выгодах, пренебрегая всем остальным? Вы не задумываетесь ни над какими жестокостями по отношению к порабощённым вами животным. Если вы и не убиваете их, то без всяких угрызений совести истязаете их, как только вам вздумается. Для своих прихотей, для того, чтобы сделать возящих вам тяжести животных или лошадей, как ты их называешь, более покорными себе, вы подвергаете их бесчеловечным пыткам и целые тысячи их делаете скопцами. Искалечить бедное создание, лишить его семьи, отнять у него возможность иметь потомство, — для вас ничего не стоит! Ну, не варварство ли это? Это у вас называется цивилизацией? Неужели вы не понимаете, что всё, идущее вопреки природе, не может быть названо рациональным?
— Я не спорю, что это явление, действительно, позорит Землю, — сказал Краснов, — я и сам тебе говорил то же самое.
— Да разве это одно? Извращение природы, одна из величайших несообразностей, у вас почему-то возводится в догмат необходимости. Вспомни свои рассказы о том, какие странные отношения существуют у вас между двумя полами и как ненормальны ваши семейные отношения. У вас почему-то стараются всеми средствами уничтожить в молодых людях свободное проявление любви или извратить это чувство ненужными стеснениями. Пока молодой человек не приобрёл ещё самостоятельного положения в обществе, пока он находится ещё в учебном заведении, то, несмотря ни на годы, ни на физическое развитие, ни на темперамент, он не смеет вступить в брак: иначе общество его признает отверженным, а школа выбросит из своих стен. Как будто природу можно переломить! Если человек молод для брака, то ведь он и сам не подумает жениться; но если он созрел, то его любовных порывов не могут остановить никакие стеснения. Посмотрим же теперь, к чему приводит ваш обычай. Так как легальные браки для огромной массы вашей молодёжи недоступны, а молодость особенно настойчиво требует любовной ласки, то возникает множество браков тайных на самых ужасных основаниях. Необходимость скрываться, боязнь наказания и другие подобные причины превращают возвышеннейшее и благороднейшее чувство любви в позорнейшую связь двух полов, называемую развратом. А так как ты сознался, что никакой другой порок не распространён на Земле так сильно, как разврат, то, следовательно, это зло есть неизбежное следствие ваших бесплодных попыток убить физические потребности человека. Что же такое разврат? Как выражается половое общение между мужчиной и женщиной вне брака, основанное не на симпатии или взаимном влечении, а на случайных обстоятельствах? У вас люди сходятся сплошь да рядом, нисколько не интересуясь духовными качествами друг друга, иногда даже презирая один другого: их связывает только одно половое различие. Любовь дается на одно мгновение, отвечая голосу природы, и по удовлетворении этого чувства появляется отвращение; любовь продаётся за деньги. Да, рядом с трупными магазинами у вас стоят магазины любви. Возникает целый класс развратниц, — и класс, как ты сознался, огромный, которых вы презираете, отказываете им во многих гражданских правах, но которым вы платите большие деньги и покупаете их любовь. Разврат извращает не только психическую, но и физическую сторону человека, порождая всевозможные болезни, от которых гибнут тысячи молодых людей.
— Да, я сам тебе говорил, что разврат — величайшее зло на Земле, — сказал Краснов. — Ты указал на самую главную земную болезнь.
— Да разве только в одном разврате заключаются бедствия, возникающие от ненормальности ваших взаимных отношений? Вследствие ваших странных взглядов и обычаев происходит то, что любовные ласки распределяются между женщинами неравномерно до нелепости. Одни из них отдаются любви так часто, меняют любовников по стольку, что любовь уже не доставляет им радости, а становится лишь позорным ремеслом. Другие же женщины изнывают от жажды любви, но, не имея возможности отдаться ей, тоскуют, сходят с ума и часто до самой смерти не испытывают ни разу любовных наслаждений, а сердце и прелести их бесплодно увядают. Как ни тяжело положение холостых мужчин, но для них остаётся выход, хотя и грязный, называемый развратом. Участь ваших девушек ещё ужасней: девушка не может прибегнуть к тайному браку, так как ребёнок, который может появиться от такого брака, выдаст её тайну. Поэтому скрепя сердце и скрежеща зубами от мучительного чувства неудовлетворённой страсти, девушки чаще мужчин сохраняют своё целомудрие, пока счастливицы не дождутся наконец законных мужей. Но что же, оказывается, дают им чаще всего законные браки? Не имея возможности жениться в лучшие годы, порастратив свои силы и чувство в разврате, муж является по большей части недостойным своей жены, которая сберегла для брака и страсть, и чувство. Не находя в муже того, о ком она мечтала, жена скоро ему изменяет, заводит любовника, затем другого и так далее. Здесь опять все сводится к разврату, только в другой форме. Посуди же сам, Николай, хороша ли семейная жизнь, возникшая или существующая на почве разврата? И ведь все у вас знают, как распространён разврат и где искать его причину, и никто не додумается до того, как урегулировать семейные отношения.
— Ты прав, — сказал Краснов. — Зло, так ярко освещённое тобой, безгранично. Но скажи мне по совести, верховный учитель, неужели Марс свободен от этого зла? Неужели у вас царит нравственность, и разврат неизвестен? Ты так полно нарисовал картину земной неурядицы, что не верится, чтобы ты благодаря одним только моим рассказам мог так ясно её себе представить, не видав реальных примеров преступления против нравственности.
— Да, Николай, к несчастью встречаются и у нас случаи нарушения семейного долга, но на них нужно смотреть как на исключения. Преступление против нравственности считается у нас настолько чудовищным, что редко кто на него рискнёт покуситься. Да и нет никакой нужды в том: отношения между двумя полами у нас настолько просты и естественны, что незачем идти наперекор природе. Когда мне приходилось слышать о редких случаях разврата, я думал о том, до какого плачевного состояния дошло бы человечество, если бы законы легче карали такие проступки, — и тогда передо мною рисовалась ужасная картина. Я думал, что если бы разврат сделался заурядным явлением, то человечество погибло бы: тогда ни честь, ни доверие между людьми не могли бы существовать. Вот потому-то мне и показалась такой жалкой ваша земная жизнь, что ты мне рассказал о том, как извращают у вас природу и в каком состоянии находится у вас семья. И после этого вы думаете о счастье, о прогрессе? Можете ли вы идти вперёд, когда вы не имеете самых основ счастья, семейного благополучия? После этого вся ваша цивилизация — только призрак.
— Ты не прав, верховный учитель, — возразил Краснов, — так как всему даёшь одностороннее освещение. Конечно, семейные отношения жителей Марса стоят неизмеримо выше наших, против этого нельзя спорить. Но посмотри на нашу жизнь с других точек зрения, — и ты увидишь, как далеко Земля опередила Марс. Ты не станешь отвергать, что жители Земли учёнее и талантливее марсиан. Науки, искусства и технические изобретения стоят на Земле так высоко, что Марс не сравняется в этом отношении с Землёй даже через много столетий. Я приведу тебе несколько примеров, достаточных для того, чтобы ты преклонился перед силой ума земного человека и согласился со мной в том, что жизнь на Марсе в культурном отношении стоит настолько ниже земной, насколько ниже жизни современного земного человечества жизнь предков, населявших Землю тысячу лет тому назад. Если бы ты перенёсся на Землю, в один из больших городов, то ты в первые же минуты пришёл бы в восторг и изумление. У вас, например, все тяжести переносятся людьми, и ваши способы передвижения самые несложные, тогда как мы проезжаем большие расстояния на паровых и электрических машинах, с помощью которых без всякой затраты мускульной силы, а благодаря лишь одному остроумному механизму, движутся с изумительной быстротой целые города, в которых перевозятся люди и их имущество, по устроенным для этого железным дорогам. Благодаря телеграфу и телефону люди свободно разговаривают между собой с одного конца планеты на другой. Комфорт и удобства наших жилищ превосходят всякое ваше воображение. Благодаря искусству печатания наши книги изготовляются в бесчисленном количестве экземпляров, благодаря железным дорогам они распространяются по всему земному шару в самое короткое время. Поэтому науки и образование стоят у нас на такой высоте, до какой вряд ли вы когда достигнете. Единственная наука, достаточно развившаяся у вас, это — астрономия. Но она обязана своим развитием не вашим способностям, а преимуществам вашей планеты перед другими, в том числе и перед Землёй: Марс окружён такой атмосферой, сквозь которую взор легче проникает, нежели взор земного наблюдателя сквозь неблагоприятную земную атмосферу; кроме того вы почти всегда видите ясное небо, без туч. Остальные же все науки у вас только в зародыше, тогда как на Земле развернулись ярким цветом. А если бы ты увидел земные постройки, земную живопись, статуи, театры, магазины, наполненные изящными предметами комфорта и роскоши, то ты в восхищении преклонился бы перед земным человечеством!…
— И у вас все пользуются этой роскошью? — спросил карлик.
— Это уже другой вопрос, — отвечал Краснов. — К сожалению, комфортом у нас пользуется только небольшой класс богачей, остальная же масса населения живёт не лучше, чем обитатели Марса, а многие бедняки, я должен сознаться, еле-еле могут удовлетворить своим необходимым физическим потребностям. Но у них зато всегда перед глазами имеются действительные образцы комфорта и удобств, к которым они могут стремиться, а не смутные абстрактные идеалы…
— И ты считаешь это счастьем? Ты не понимаешь того, что счастье немногих счастливцев вызывает зависть у огромной массы бедняков! Нет, в тысячу раз легче переносить несчастье тогда, когда не видишь счастья другого.
— Но зато хоть немногие могут достигнуть такого счастья, о котором у вас на Марсе не имеют даже понятия! — возразил Краснов.
— И это неправда. Гуманный человек не может чувствовать себя счастливым, видя горе вокруг. Забывать о других могут только сухие эгоисты. А разве эгоисты счастливы? Разве может быть счастливым тот человек, который делит весь мир на две половины: я и все остальные, и пренебрегает второй половиной, как недостойной своего внимания? Нет, кто вечно носится с самим собой, для кого весь интерес в жизни сосредоточен в собственной особе, тот скоро почувствует себя лишним в мире, и жизнь ему станет в тягость. В том-то и заключается по моему мнению главный недостаток земной жизни, что у вас стремятся не к истинному счастью, а к внешнему, пустому блеску. Я думаю, что вместо того, чтобы изобретать металлические дороги, вы принесли бы гораздо больше пользы человечеству, если бы придумали, как исправить разлад в ваших семейных отношениях. Твоё собственное изобретение, Николай, твой «Галилей», заставляет изумляться твоему гениальному уму; но всё же по моему мнению было бы гораздо больше для тебя чести, если бы ты изобрёл не способ прилететь к нам, на чужую для тебя планету, а утереть слёзы хоть десяти известным тебе земным страдальцам. Вы стремитесь к комфорту, к удобствам, к красоте и изяществу наружных форм и забываете, что счастье заключается совсем не в этом, а в душевном спокойствии и чистой совести. У нас не так. Мы обратили все свои мыслительные способности на то, чтобы у нас было как можно меньше обездоленных людей. Цель нашего прогресса — возможно большее сплочение людей узами любви и равенства.
— Однако мои наблюдения, учитель, расходятся с твоими словами. Ты сам, как человек глубоко нравственный, конечно, одинаков как на словах, так и на деле; но далеко не все на тебя похожи. Земное тщеславие, эгоизм, двоедушие и зависть — заурядные явления и на Марсе. Кроме того у вас процветают пороки, неизвестные у нас или известные лишь в самой слабой степени. Невысокое умственное развитие главной массы населения является основной причиной возникновения этих пороков, из которых у вас особенно распространено суеверие. Многие ваши обычаи, законы и постановления ужаснули бы жителей Земли. Ты говоришь мне, что вы стремитесь к всеобщему равенству, но как же ты мне объяснишь тот несправедливый закон, по которому y вас все дети, родившиеся с белыми волосами на голове, считаются благородными, получают образование и пользуются потом различными правами и преимуществами, тогда как детям, имевшим несчастье родиться с тёмными волосами, навсегда закрыт путь к образованию и неизбежно грозит участь чернорабочих? У нас нет таких диких и несправедливых законов. Ну, скажи по совести, верховный учитель, не глупо ли воздавать почёт белокурым людям?
— Светлый цвет волос, Николай, есть признак божественной искры в человеке.
— И всякую-то галиматью вы объясняете каким-нибудь суеверием!… Даже ты, верховный учитель, человек науки, не можешь совершенно от него отрешиться. Напрасно только ты передо мной надеваешь маску: помни, что мы дали друг другу слово говорить обо всем вполне откровенно и беспристрастно. Повторяю, что я вовсе не был предубежден против Марса; напротив, я думал, что Марс опередил Землю. Поэтому мне горько во многом разочаровываться.
— Ты слишком поспешно сделал свои заключения, ещё не присмотревшись к нашей жизни. Ваша поездка на Марс, бесспорно, должна принести пользу как вам, так и нам: мы можем многому хорошему научиться друг у друга. Я не говорю, что Марс стоит выше Земли или наоборот: и на Марсе, и на Земле много и хорошего, и дурного. Мы не можем решить, на какой планете жить лучше; постараемся же выяснить, что именно хорошо на Земле и что на Марсе. Теперь ты уже достаточно подготовлен к обзору наших общественных учреждений и порядочно владеешь нашим языком. Поэтому я дольше не буду откладывать этого обзора и мы завтра же отправимся в путь.
— Учитель! Я снова обращаюсь к тебе с мучающим меня вопросом: где мои друзья?
— А я снова повторяю тебе, что ты напрасно о них беспокоишься: им не сделают ничего дурного.
— Могу ли я быть спокойным, мучась неизвестностью? По крайней мере скажи, зачем нас разлучили.
— Хотя мне запрещено совершенно касаться этого вопроса, однако, уступая твоим настойчивым просьбам, я кое-что скажу, надеясь, что ты поймёшь и оправдаешь наше начальство. Тебе вполне понятно, что прибытие на Марс пяти великанов, неизвестно откуда появившихся, должно было смутить и обеспокоить нас. Могли ли мы наперёд знать, что ваши намерения мирного характера? Во всяком случае мы должны были принять меры предосторожности. С этой целью мы вас усыпили и сонных развезли по разным местам. Каждый из вас поручен надзору одного из первых сановников страны, который должен снять допрос с своего пленника. Осмотр «Галилея» и согласные объяснения всех пяти великанов убелили нас в том, что вы прибыли с той планеты, с которой мы давно старались завязать сношения. Теперь не только я, но и всё население Марса в этом уверено, и высокая цель вашего путешествия, — научное знакомство с новым миром, — вызвала к вам общее глубокое уважение, а потому ничего худого вы для себя не должны ожидать. Очень скоро вам позволят видеться, а затем дадут свободу. Но на каких условиях это будет сделано и когда именно, я сам не знаю. Больше я ничего не смею добавить. Я и так сказал тебе слишком много, приняв на свой страх последствия моей откровенности. Будь же спокоен за друзей, Николай, и подумай лучше о предстоящем нам завтра путешествии.
— Благодарю, верховный учитель, ты совершенно меня успокоил.
— Завтра я дам тебе нужные указания, как следует вести себя во время путешествия, чтобы опрометчивым поступком не вызвать неудовольствия против себя. А теперь отправимся спать. Кажется, скоро будет рассвет.
На обширной поляне, окружённой густыми деревьями, несколько в стороне от лесного города карликов, стоит большой каменный замок. Это было большой редкостью на Марсе, так как почти все остальные здания на планете были деревянные. К замку примыкал ряд небольших домиков и башенок, так что в целом поляна представляла как бы отдельный городок. Это был учёный квартал города, собрание различных школ, библиотек, музеев и архивов страны. Сюда-то прежде всего направились верховный учитель и Краснов. Звание верховного учителя больше всего соответствовало званию нашего министра народного просвещения, если только можно отыскать какую-либо аналогию в административных учреждениях Марса и Земли. Верховный учитель имел главное наблюдение над всеми школами и учёными учреждениями страны; он издавал законы относительно различных вопросов по народному образованию, с его разрешения открывались новые школы и без его ведома нельзя было ничего изменить в учебном деле. В том городе, где жил верховный учитель, который назывался городом Трёх богов и куда прежде всего попали земные путешественники, наука достигла высшего своего развития: здесь был постоянный надзор над школами со стороны их главного начальника. Поэтому верховный учитель решил, что город Трёх богов замечателен главным образом постановкой учебного дела, и потому прежде всего повёл Краснова в учёный квартал города.
— Мы пришли поздно, Николай, — сказал верховный учитель. — Теперь уже начались занятия во всех школах; тебе покажется система преподавания не так понятной, как если бы ты явился к началу уроков.
— Я надеюсь, что ты будешь давать мне пояснения, учитель, на мои вопросы.
— Хорошо, только после. А во время уроков ты должен молчать, чтобы не помешать разговором учащимся.
Верховный учитель и Краснов направились к главному зданию. Пройдя несколько лестниц и коридоров, Краснов должен был продолжать дальнейший путь на коленях, так как здание в этих частях не соответствовало росту великана. Встречавшиеся с ними карлики останавливались в почтительных позах при виде верховного учителя и не без любопыства посматривали на сопровождавшего его великана. Проходя через одну комнату, Краснов увидел маленького седого старичка, с всклокоченными волосами и бородой, в изорванном платье и без обуви, который быстро бегал взад и вперёд по комнате и громко разговаривал сам с собою. Этот старик не обратил никакого внимания на появление верховного учителя с его спутником и не остановился в почтительной позе, как делали другие: Краснов удивился, увидев, что верховный учитель сам почтительно остановился и сказал приветствие старику; но тот вместо ответной любезности вдруг дико захохотал, посмотрел на верховного учителя и, пробормотав несколько непонятных слов, стал быстро кувыркаться через голову. Верховный учитель поспешно увёл Краснова дальше.
— Кто этот странный человек, верховный учитель? — спросил Краснов. — Почему он так непочтительно тебя встретил? Ведь ты здесь главный начальник, и этот старик, следовательно, твой подчинённый.
— Да, в учебных учреждениях я самое высшее лицо. Но этот старик не подчинённый мне и он оказал мне великую честь уже тем, что удостоил заметить меня.
— Я тебя не понимаю.
— Этот старик, хотя и живёт в подведомственном мне учреждении, пользуется у нас неизмеримо большим почётом, нежели я. Это великий учёный и пророк. У нас их всего лишь четыре на всей планете. Трое остальных живут в других городах. Этот — самый знаменитый из них.
— Однако он похож на безумного.
— И всем он сначала таким кажется. Но все его поступки боговдохновенные, и я счастлив тем, что он удостоил сказать мне несколько слов.
— В чём же состоят его занятия и обязанности? Неужели он сам занимается педагогическою деятельностью?
— О, нет. У нас только преподают в высшей школе науку, которую он сочинил.
— Что ты говоришь, учитель? Да разве науку можно сочинить? Наука есть ряд строгих истин, обнаруженных пытливым человеческим умом и приведённых им в систему. Как же можно сочинить истину? Я тебя не понимаю. Объясни, пожалуйста, какую науку сочинил ваш пророк.
— Вот в чём дело. У вас на Земле, как ты мне говорил, есть несколько государств, и в каждом из них люди говорят на своём отдельном наречии, непонятном для человека другого государства. Ты говорил, что для изучения чужого языка требуется немало труда и времени. У нас же на всём Марсе существует только одно государство, управляемое одною властью и связанное одними законами; и говорят у нас все на одном языке, а о каком-нибудь другом наречии никто никогда и не слышал. Наш же великий пророк сам додумался однажды до того, что люди могли бы говорить на разных языках, подобно тому, как животные кричат различным образом. Поэтому он придумал другой язык и написал целых двадцать семь больших книг, в которых изложил правила, как говорить на его языке. Так например, дерево на этом языке нужно называть камнем, а камень — хлебом. Вместо того, чтобы сказать: «солнце светит», нужно говорить: «пророк сидит». Вообще, должен тебе заметить, что язык, придуманный пророком, крайне труден для изучения. Недостаточно жизни человеческой, чтобы вытвердить все его правила. Главным образом трудность заключается в том, что на каждом шагу встречаются противоречия, которые нельзя согласовать с написанными правилами, а также недомолвки и на первый взгляд даже несообразности. У нас существует целый департамент учёных из восьмисот человек, которые получают большое содержание и занимаются исключительно тем, что разрабатывают двадцать семь книг пророка в более доступную для учащихся форму, сводят в одно разные противоречащие друг другу правила и освобождают изложение науки от непонятных подробностей. Но и в такой упрощённой форме язык пророка всё-таки настолько труден, что наши ученики высшей школы тратят три четверти своего времени на изучение языка и почти не занимаются другими науками, а всё-таки ни один из них не может говорить на этом языке.
— Зачем же у вас тогда, верховный учитель, заставляют воспитанников учить эту галиматью, язык, на котором никто не говорит?
— Этого и я хорошо не понимаю. Эту науку жрецы приказали обязательно ввести в высших школах и никто не смеет нарушить их приказания. Полагают, что на этом языке мы будем говорить на Юпитере, куда после смерти переселятся наши души. Но, несомненно, язык пророка необыкновенно развивает умственные способности учащихся.
— А жрецы все говорят на этом языке?
— О, нет. Этого языка не знает и сам пророк, его сочинивший. Он его писал по вдохновению свыше и тотчас же забывал написанное. Потому-то и встречаются там кажущиеся противоречия, что человеческий ум пророка не в силах был воспринять божественного откровения.
— Я думаю, что у нас на Земле такого пророка посадили бы в дом для умалишённых. Кстати, скажи, почему вы этого чудака называете пророком?
— Он обыкновенно ничего не говорит, только бормочет что-нибудь про себя, визжит или хохочет. Но если скажет какую-нибудь фразу, то в ней непременно заключается какое-либо предсказание. Все его фразы записываются и поступают в учреждённый для этого департамент предсказаний, в котором заседают двести учёных под председательством двух важных жрецов.
— И его предсказания сбываются?
— Обязательно. Вот недавно пророк вдруг сказал с громким хохотом: «Огонь посылает яд». Немедленно все учёные департамента предсказаний собрались на заседание. Думали, думали и наконец обратились к двадцати семи книгам пророка. Оказалось, что огонь означает на этом языке звезду, а яд известие. Таким образом решили ожидать какого-нибудь небесного явления. И, действительно, через несколько дней прилетел с неба ваш «Галилей».
— Действительно, удивительное предсказание! Скажи, учитель, наука логика по-видимому не пользуется в ваших учебных заведениях большим почётом?
— Это что за наука?
— Наука о том, как правильно мыслить и рассуждать.
— У нас нет такой науки. Мы прежде всего рассуждаем так, как приказывают боги и жрецы.
В это время Краснов и верховный учитель вошли в обширную залу, из которой неслись резкие звуки какого-то музыкального инструмента. При их появлении звуки было прекратились и произошло некоторое замешательство, но верховный учитель сделал знак, чтобы всё продолжалось по-прежнему, и музыка раздалась снова. Верховный учитель сел на приготовленное заранее для него место, пригласив Краснова сесть рядом с ним на полу. Краснов огляделся. Полсотни мальчиков и девочек различного возраста прыгали, кувыркались, плясали и делали самые разнообразные акробатические штуки, сопровождая всё это ужасным визгом и гримасами. Всё это столпотворение происходило под музыку, если только можно было назвать музыкой те ужасные звуки, которые извлекали человек пять взрослых карликов из длинных дудочек. Краснов не мог понять, что за дикая оргия происходит перед его глазами, а потому обратился вполголоса с вопросом к верховному учителю:
— Что это за представление, учитель?
— Урок теологии. Мы явлись на практические занятия.
— Практические занятия по теологии? Мне что-то непонятно в этом… Я думаю, что это наука вполне отвлечённая и понятная каждому верующему.
— О, нет! Изучить все способы славословить богов — дело очень трудное.
— Я думаю, что богам легче всего угодить добрыми делами; а пляски им совершенно не нужны.
— Добрые дела — понятие слишком неопределённое. Бог чревоугодия считает добрым делом обжорство, а бог воздержания примет это за грех. Как же угодить им обоим? Поэтому-то жрецы и постановили, чтобы люди о своих грехах нисколько не беспокоились, а жили, как живётся, и умилостивляли лишь богов религиозными плясками и играми.
В это время раздался сильный свисток. Пляски мгновенно прекратились. Дети построились в ряды и направились к выходу.
— Урок окончился, — сказал верховный учитель, — мы поздно пришли. Пойдём теперь в соседнюю залу; там в это премя читается для учеников высшей школы лекция астрономии.
Когда верховный учитель и Краснов вошли в аудиторию, лекция уже началась. Верховный учитель сделал знак лектору не прерывать занятий и уселся в стороне рядом с Красновым. Лектор был высокий пожилой карлик. Слушателей было до двухсот человек обоего пола. Лектор говорил:
«По порядку расстояния от Солнца третье место в нашей системе занимает планета Земля с своим спутником. Земля находится от Солнца на растоянии, равном двум третям расстояния Марса от Солнца. Эта планета представляет для нас выдающийся интерес по своей поразительной аналогии с Марсом. Время обращения вокруг оси этой планеты равно времени обращения Марса; время обращения по орбите немного более половины времени обращения Марса. Диаметр Земли в два раза больше диаметра нашей планеты. Плотность Земли равна семи пятым средней плотности Марса. Исследования показывают, что Земля окружена атмосферой, подобной нашей, и химический состав планеты подобен составу Марса. Так как температура на поверхности Земли немного разнится от средней температуры Марса, то органическая жизнь на Земле находится в состоянии, очень похожем на состояние жизни на Марсе. В этом-то и состоит главный интерес в изучении планеты.
Огромное расстояние между двумя планетами не является препятствием для решения астрономических вопросов о положении Земли в пространстве, о её движении, о её размере и составе; но судить о человеческой жизни на Земле, находясь на большом от неё расстоянии, можно не больше, как по догадкам. Поэтому деятельность многих учёных нашей планеты, заметивших сходство Земли с Марсом, была устремлена на то, чтобы найти способ сообщения с Землёй, способ посетить эту интересную планету. Я не буду говорить о тех переговорах с Землёй при помощи сигналов, которые велись в последнее время, и результаты которых вам хорошо известны. Теперь я хотел остановить ваше внимание только на попытках совершить путешествие на Землю. Таких попыток было несколько и все неудачные. Единственный счастливец решил эту трудную задачу и побывал на Земле, это — известный вам великий астроном Ро, который путешествовал на Землю около двадцати наших лет тому назад. Ро пробыл на Земле четыре земных года, т. е. около двух наших лет, и благополучно возвратился назад. Этот единственный побывавший на Земле человек оставил после себя девять книг своих сочинений, в которых описывает своё путешествие. Поэтому главнейшие наши сведения о Земле мы почерпаем из сочинений Ро. Конечно, за сорок земных лет многое на Земле изменилось; однако сочинения Ро никогда не потеряют для нас своего интереса. Я сообщу вам наиболее интересные сведения относительно жизни земных людей, существ несомненно цивилизованных, но тем не менее очень кровожадных и являющихся во многих отношениях совершенными животными.
Все земные люди разделяются на два класса, на военных и статских. Первыми называются те, которые совершают убийства безнаказанно и открыто, а вторыми — те, которые могут убивать друг друга только тайно, за открытое же убийство отвечают перед законом. Во всяком случае жажда убийств является основной чертой в нравах этих кровожадных животных. Поэтому, чтобы совершать побольше убийств, не боясь наказания, огромное количество земных обитателей стремится сделаться военными.
Статские люди по роду своих занятий снова разделяются на две группы: на непривилегированных и привилегированных. Первыми назызываются те, которые занимаются полезным для общества делом, как например, эксплуатацией природы, вроде земледелия, или ремёслами. Ко второй же группе относятся те, которые несут никому не нужные обязанности, называемые вообще службой. Эта служба большею частью состоит в том, что человек старается исписать по известной форме как можно больше бумаги, аккуратно пронумерованной. Общее название служащего человека — чиновник. Эти чиновники разделяются на бесчисленные категории по тем местам, где они служат, или департаментам. Поясню примером. Есть, например, департамент судебный. Если между двумя земными людьми загорится вражда, то пострадавший не может просто обратиться с жалобой к судье, чтобы тот рассудил их и наказал обидчика, как это делается у нас; нет, обиженный должен сначала написать листов одиннадцать бумаги и подать их в судебный департамент, положим, за № 7. Департамент № 7, прочитавши жалобу на одиннадцати листах, пишет от себя листов восемнадцать бумаги за № 2742358 и посылает их вместе с прежними одиннадцатью листами в департамент, положим, № 39, находящийся часто в другом городе. Департамент № 39, прочитавши полученные бумаги, пишет от себя новые бумаги за № 185236942 и посылает их в департамент № 4. Так ведётся дело до тех пор, пока по данной жалобе не накопится бумаги листов четыреста. Обыкновенно дело кончается или тем, что тяжущиеся прежде решения дела умирают, или тем, что бумаги затеряются в каком-нибудь департаменте, или наконец тем, что дело, переходя из департамента в департамент всё с новыми и новыми прибавлениями, запутается до того, что нельзя добиться в нём смысла. Вот другой пример. Положим, что земному человеку требуется произвести какую-нибудь постройку, например, жители какого-нибудь города хотят соорудить мост через реку. Прямо приступить к постройке они не смеют, а должны предварительно подать о том письменное заявление, положим, в департамент № 19. Департамент № 19 пишет о том департаменту № 18; тот снова пишет и т. д. Наконец лет через пятнадцать жители города получат ожидаемое разрешение построить мост, а до тех пор должны переправляться через реку вброд. Очевидно, такая переписка сильно вредит действительному делу, но отрешиться от неё земной человек не может: страсть его к записям и нумерам безмерна. На Земле записывается и нумеруется всё без исключения. Даже каждый родившийся ребёнок под известным нумером записывается в книгу и затем всю жизнь должен прожить под этим нумером. Ведение в различных департаментах подобной бесполезной переписки и носит общее название службы.
Земные люди очень странно смотрят на своих женщин, считая их за существ другой породы. Поэтому департаментскую службу у них несут исключительно мужчины, потому что женщины считаются недостойными этого. Подобным же образом женщины не могут быть учёными, врачами, техниками…»
Новый свисток прервал эту интересную лекцию о Земле. Когда Краснов и верховный учитель вышли из аудитории, к ним подошёл один карлик и подал верховному учителю записку. Прочитав её, учитель сказал:
— Ну, Николай, дальнейший осмотр наших учебных учреждений отложим до другого раза, а теперь возвратимся в замок. Я могу сообщить приятное для тебя известие: ты скоро увидишься с одним из твоих друзей.
— Да успокойтесь же, Виктор Павлович, придите в себя!
— Не могу я успокоиться, мистрисс Мэри, не могу! Как я могу придти в себя, если этот дурак меня совершенно измучил!
— Потерпите ещё немного: скоро наши испытания кончатся совсем.
— Как же, дожидайтесь! Этот осёл, эта скотина, этот идиот, ваш пророк, ещё какую-нибудь глупость придумает!… Нет, я больше не могу терпеть, не могу терпеть… Я лучше завтра повешусь!
Мэри улыбнулась.
— Почему же не сегодня?
— Сегодня я должен плюнуть в рожу этому пророку. Негодяй! Морит нас голодом, мучает бессонницей, заставляет участвовать в своих дурацких процессиях!… Мало ему этого! Он ещё запер меня на десять часов в храме, а когда я ушёл через крышу, он хотел меня даже побить… Нет, это, это… Это чёрт знает что! Меня побить, меня, ординарного профессора, доктора математики!…
— Что же ему делать, если ординарный профессор не хочет исполнять его приказаний?
— Стану я исполнять дурацкие приказания! Зачем он меня запер в храме?
— Затем, чтобы на вас снизошло благословение богов Марса. Я терпеливо высидела свои часы, и пророк остался очень доволен.
— А вы и рады, и рады, что угодили прохвосту! Нет, мистрисс Мэри, вы лицемерка! Я не знал, что вы способны подлизываться. Это пошло, пошло… Я и говорить с вами после этого не хочу!
— Виктор Павлович! Зачем нам вооружать против себя человека, от которого всецело зависит наша участь? Отчего не сделать даже и глупости, если она вполне безвредна? Послушанием мы добились бы расположения пророка и вышли бы на свободу, а вы только напрасно его сердите и восстановляете против себя. Конечно, теперь он будет держать нас взаперти очень долго и, если вы не будете его слушаться, он никогда не выпустит нас на свободу.
— Как можно его слушаться, если все его приказания глупы, если он сумасшедший! Зачем он надел на меня эту шутовскую рубашку, зачем он отнял у меня сюртук и брюки? Я не могу ходить без брюк, не могу ходить без брюк, — я не привык: это безобразно, неприлично!… В боковом кармане сюртука лежала моя записная книжечка; он и её отобрал вместе с сюртуком, а там у меня новое доказательство теоремы Стирлинга, новые признаки сходимости рядов и несколько задач. Нет, я больше никогда не поеду на Марс, никогда не поеду на Марс!
— Вы рассуждаете, Виктор Павлович, так, как будто на Марс поехать все равно, что в Чернигов или Калугу. Подождите ещё, удастся ли вам возвратиться на Землю.
— Обязательно нужно возвратиться, обязательно! Как только увижу Николая Александровича, попрошу его немедленно снаряжать Галилей к путешествию. Я не могу больше терпеть здешних безобразий, не могу!…
Русаков снова разразился ругательствами по адресу пророка.
Положение Виктора Павловича было в самом деле незавидное. Он и Мэри были отданы для изучения языка Марса одному из четырёх пророков планеты. Но на беду Виктора Павловича пророк счёл присланных ему великанов за нечистых духов или по крайней мере за чудовищ, посланных на Марс за его грехи и в наказание рода человеческого. Остановившись на этой мысли, пророк стал заботиться не столько об обучении великанов языку, сколько о смягчении гнева богов. С этою целью он почти ежедневно заставлял жителей города Блаженства, где это происходило, совершать религиозные церемонии с плясками и кувырканьями, заставляя, конечно, участвовать в них и нечестивых великанов. Виктор Павлович выходил из себя, и Мэри стоило много труда, чтобы сдерживать гнев вспыльчивого профессора. Особенно много возникало неприятностей и недоразумений потому, что Виктор Павлович совершенно не понимал местной речи, так как, хотя к путешественникам и были приставлены учителя, тем не менее Виктор Павлович совершенно ничему не хотел у них учиться, увлёкшись в это время исследованием какого-то вопроса из теории эллиптических функций, и только одна Мэри научилась немного объясняться с окружающими. Пророк, видя непочтительность и непокорность великанов, стал налагать на них разные наказания, которые ещё больше подливали масла в огонь и раздражали Русакова. Так, например, он подолгу томил великанов голодом и затем присылал дурную и невкусную пищу, будил их по ночам, изнурял долгою ходьбою. Бедная Мэри терпеливо переносила все эти невзгоды и, совершенно забывая о самой себе, заботилась только о том, чтобы успокоить капризного профессора. Она ухаживала за ним, как нежная мать за ребёнком, и, не будь её с Русаковым, последний в самом деле мог бы решиться на самоубийство или по крайней мере наделал бы крупных глупостей. У Виктора Павловича был счастливый характер: лишь только Мэри удавалось его успокоить или развлечь, как он снова делался весел и беззаботен, совершенно не думая о своей дальнейшей судьбе. Он был вполне уверен в том, что скоро все его страдания окончатся и всё придёт к счастливому концу. Разлука с друзьями нимало его не беспокоила, между тем как Мэри сильно беспокоилась об участи товарищей.
Последний проступок Русакова, самовольный уход из храма, повлёк за собой крупные неприятности. Разгневанный пророк приказал сообщить профессору, что боги возмущены его поведением, и что преступление должно быть искуплено, почему Виктор Павлович на другой день должен быть подвергнут позорному публичному наказанию. Профессор пришёл в негодование, а Мэри сильно струсила. Она боялась, что на этот раз Виктор Павлович устроит какую-нибудь сумасброднейшую выходку, — до того было велико его исступление. В то же время заставляло трепетать Мэри и предстоящее профессору публичное наказание: пророк, которого Мэри так же, как и Русаков, считала помешанным, был способен на всё. Убедить безумного в чём бы то ни было невозможно, и он несомненно приведёт в исполнение свою угрозу, а между тем этого нельзя допустить ни под каким видом: пророк способен даже на преступление. Единственное средство спасти Русакова от несчастья заключалось в том, чтобы немедленно и во что бы то ни стало бежать из города. Но как совершить побег, когда это было почти неосуществимо? Мэри стала придумывать разные способы выдти на свободу. Когда Мэри сказала Виктору Павловичу, что необходимо в эту же ночь бежать, последний обрадовался, заявив, что бежать нужно непременно, с каким бы большим риском это ни сопровождалось, так как лучше рисковать, нежели идти на верную гибель.
Мэри долго думала, как осуществить побег, и наконец придумала. В тех случаях, когда идёт дело о собственном спасении, сообразительность человека изощряется удивительно. Ежегодно на Земле из крепких тюрем убегаеть множество преступников, тогда как казалось бы, что железные решётки, замкнутые двери, высокие каменные ограды и часовые должны устранить для преступника всякую возможность бегства: заключённый, решивший непременно бежать из тюрьмы и постоянно думающий о том неделю, месяц, год, в конце концов придумывает, как это сделать, и действительно убегает. Мэри и Русаков тоже находились в заключении, так как замок пророка, в котором они жили, был окружён со всех сторон высокой стеной и окопан рвом. Правда, ни решёток на окнах, ни часовых не было, но тем не менее перелезть через стену было невозможно. В пределах замка великаны были совершенно свободны, то есть могли гулять по саду, по двору и по всем трём этажам замка, но переступать за ограду им было запрещено, и нарушить это запрещение было невозможно вследствие строгого надзора. А если бы им это и удалось, то всякий, кто бы ни увидел их в городе, за пределами замка, поднял бы тревогу.
Через сад замка протекал не широкий, но довольно глубокий канал, который выходил из-под одной стены сада и скрывался под другой. На этот канал Мэри прежде всего обратила своё внимание, почувствовав, что именно в нём должно заключаться их спасение. Над каналом ограда замка немного поднималась, образовывая небольшие арки, в самой высокой части которых до уровня воды было не больше полуаршина. Следовательно, проплыть каналом под стеной было бы вполне возможно, но ни Виктор Павлович, ни Мэри на свою беду не умели плавать. Необходимо было измерить глубину канала и затем, если это окажется возможным, идти вброд. К счастью за ними никто не следил, так как пророку, конечно, не приходило в голову, чтобы великаны вздумали бежать. Мэри нашла верёвку, сплетённую из вьющихся растений, привязала к ней камень и, изготовив такой лот, стала ожидать вечера, чтобы незаметно для других измерить глубину канала. Никаких запасов для предстоящего путешествия беглецы не могли сделать, потому что все их вещи у них были отобраны, а из пищи ничего нельзя было достать: все остатки от их обеда уносились и прятались. По выходе из замка предстояло пройти около четверти версты городом, по улицам которого сновали люди и днём, и ночью. Нужно было проскользнуть незаметно через город и добраться до оврага, который находился за городом. Этот овраг был очень велик, покрыт густым кустарником, в котором легко было скрыться, и выводил в лес. Итак, следовательно, этот овраг был ближайшим местом, где наши великаны могли бы почувствовать себя в безопасности. Задача сводилась к тому, чтобы незаметно достигнуть оврага. Виктор Павлович предложил смелый план, который за неимением лучшего пришлось принять.
В саду замка находился мост через канал, соединявший обе половины сада. На мосту возвышался столб с укреплённой на его вершине металлической тарелкой и привязанной к ней деревянной колотушкой. Пророк звонил в эту тарелку всякий раз, когда устраивал какое-либо религиозное празднество. Кто бы в городе ни услышал звон тарелки, немедленно должен был идти в замок, опасаясь в противном случае гнева богов и пророка. По совету Русакова Мэри привязала к колотушке длинную верёвку.
Лишь только настала ночь, Мэри приступила к измерению глубины канала и получила самые благоприятные результаты: глубина канала нигде не превышала двух аршин, а потому смело можно было идти вброд. Беглецы стали ожидать, пока весь замок погрузится в сон.
Наступил наконец час, когда все в замке успокоились и заснули. Ночь была довольно тёмная; одна луна ещё не всходила, а другая была покрыта тучами; можно было ожидать дождя. Беглецы осторожно подошли к каналу и хорошенько осмотрелись. Кругом царила полная тишина.
Мэри первая погрузилась в воду и тихо пошла на середину канала. К её ужасу, дно канала под аркой опускалось все ниже и ниже, так что двигаться дальше было рискованно: можно было утонуть. Мэри стала бродить вдоль арки, отыскивая ногами менее глубокое место. Наконец она нашла, что у самого берега можно было двигаться вперёд, но для этого нужно было совершенно окунуться в воду, чтобы пройти под аркой. Кое-как, ударяясь головой об арку, Мэри выбралась на свободу и сообщила о том профессору. Виктор Павлович стал пробираться по её следам. Через несколько минут беглецы, совершенно измокшие и дрожащие от холода, сидели во рву за оградой и собирались с силами, чтобы быстро миновать город и добраться до оврага. Конец верёвки, привязанный к колотушке, Мэри принесла с собой. Начал идти дождь, и темнота ночи усилилась. Собравшись с духом, Мэри потянула за верёвку и зазвонила. В ту же минуту поднялась суматоха и в замке, и в городе. Толпы народа повалили в замок. Через несколько минут город совершенно опустел, а в замке делалось все шумнее и шумнее; вероятно, там уже догадались о причине ложной тревоги. Дольше медлить было опасно, и великаны, выбравшись изо рва, пустились бежать, что было сил. Топот бегущих покрывался шумом дождя, который все усиливался. Через несколько минут беглецы миновали город и стали ползти по обрыву оврага, ежеминутно срываясь вниз, падая, пачкаясь в грязи и царапая о кусты лицо и руки; но зато они могли уже считать себя в безопасности.
Выбившись из сил, путники сели отдохнуть. Дождь перестал, и небо прояснилось. Вторая луна выплыла из-за горизонта; две луны, точно два электрических фонаря, осветили наших беглецов и местность, где они сидели. В нескольких саженях от них тянулась полянка, за которой начинался лес. Промокшие до костей, беглецы чувствовали себя очень скверно. Русаков, ёжась от холода, ворчал не переставая, ругая и подлеца-пророка, и Краснова, затащившего его на Марс, и тех бездельников астрономов, которые открыли эту идиотскую планету, и наконец самого себя, потерявшего на старости лет рассудок и бросившего лекции для того, чтобы поглядеть на коротконогих болванов. Мэри при побеге из замка захватила с собой единственную, но очень ценную вещь, — это камень из породы кремнозёма и при нём кусок металла, с помощью которых жители Марса, ещё не додумавшиеся до спичек, добывают себе огонь. Однако разложить костер было нельзя: пламя его открыло бы их убежище и привлекло бы сюда погоню; нужно было терпеть до рассвета, чтобы обогреться первыми солнечными лучами.
Мэри всеми способами старалась утешить своего спутника. Молодая женщина совершенно забывала о себе самой, терпеливо перенося все путевые невзгоды, но вид почтенного старика-профессора в мокрой одежде, покрытого грязью и дрожащего от холода, вызывал у неё слёзы жалости. Беспомощный, как ребёнок, не ведавший до сих пор никаких лишений, Виктор Павлович в настоящем своём виде, с всклокоченными волосами на непокрытой голове и седою бородой, напоминал ей короля Лира в степи, и Мэри дала себе слово быть доброй Корделией и приложить все свои силы к тому, чтобы успокоить его и облегчить для него, насколько возможно, путевые невзгоды.
Мало-помалу Русаков угомонился и, съёжившись в клубочек, заснул. Мэри сидела возле него на страже, не смыкая глаз и дожидаясь рассвета. Только утром, когда Виктор Павлович проснулся от теплоты солнечных лучей, она заснула сама и проспала часа три. Сон подкрепил наших путешественников и они отправились дальше. Добравшись до леса, густо разросшегося, в котором было много непроходимых мест, беглецы остановились и стали обсуждать своё положение. Прежде чем думать о дальныйшем путешествии, необходимо было позаботиться о пище: голод давал себя чувствовать. Никаких годных для пищи плодов им не попадалось: одни были незрелы, другие невкусны. Беглецы охотно бы нарушили вегетерианские обычаи Марса и убили, если бы удалось, какую-нибудь птицу или маленького зверька; но у них не было ничего нужного для охоты. Однако, вооружившись дубинками, путники разошлись по лесу в разные стороны за добычей. Скоро Виктору Павловичу посчастливилось: он наткнулся на целое стадо каких-то больших птиц, величиною с наших гусей, мирно сидевших на полянке и не обративших ровно никакого внимания на приближавшегося к ним человека; очевидно, на Марсе птицы людей не боялись. Профессор тихо подошёл к ним и обеими руками схватил двух ближайших птиц. Испуганное стадо с криком улетело, а Виктор Павлович без жалости размозжил своим пленницам головы дубинкой. Подошедшая Мэри выразила своё одобрение профессору и принялась ощипывать дичь, а Русаков стал собирать сухие ветки и раскладывать костёр. Собирая под кустами сучья, он нашёл несколько яиц, которые также забрал. Через полчаса ярко горел костёр, и Мэри жарила на вертеле убитых птиц.
Проголодавшиеся путники набросились на мясо, которого они так давно не ели. Дичь планеты Марс оказалась по вкусу не хуже земной; недоставало только соли, но путники довольно легко примирились с этим обстоятельством, так как за время пребывания на Марсе отвыкли от её употребления. Утолив голод и напившись из ручейка воды, беглецы стали обсуждать план дальнейшего путешествия.
— Нам во что бы то ни стало нужно увидеться с нашими друзьями, — сказал Русаков: — без них мы пропали. Необходимо все силы употребить на то, чтобы их отыскать.
— Я с этим согласна, — отвечала Мэри, — но думаю, что разыскать друзей — задача нелёгкая. Мы не знаем даже, где они теперь находятся; весьма вероятно, что они до сих пор живут в том городе, в который мы попали тотчас по прибытии на Марс, в городе Трёх богов, откуда уже нас с вами увезли в город Блаженства. Как вы думаете, Виктор Павлович, сколько будет вёрст от города Блаженства до города Трёх богов?
— Вёрст восемьдесят-сто приблизительно.
— Да, вероятно, не больше. Итак нужно, следовательно, разыскивать город Трёх богов. Если же там никого из наших не окажется, тогда следует ожидать, что их увезли в столицу, куда и направим наши стопы. Столица называется городом Солнца и находится от города Трёх богов всего лишь на расстоянии двадцати двух земных вёрст.
— А если нас опять заберут в плен?
— Это не беда. Будем просить, чтобы нас представили к самому королю, который, как мне говорили, благосклонно отнёсся к известию о нашем прибытии с Земли и приказал представить всех нас к нему во дворец, лишь только мы научимся местному языку. Беда нам грозит только в том случае, если нас схватят в здешней местности и мы снова попадём к пророку. Поэтому мы должны уйти как можно дальше от этого противного города Блаженства.
— Но в какую же сторону мы пойдём? — сказал Русаков. — Где находится этот город Трёх богов? Ведь мы не видели дороги, по которой нас везли.
— Пойдём пока наугад. А когда отойдём отсюда вёрст на пятьдесят, на шестьдесят, тогда станем разыскивать какое-нибудь человеческое жильё И в первом же доме расспросим, как найти город Трёх богов.
Составив такой план действий, путники отправились дальше. Идти по лесу было чрезвычайно неудобно. На каждом шагу встречались затруднения: то густые, непроходимые кустарники, то вьющиеся между деревьями растения, образовывавшие непроходимые стены, то повалившиеся деревья. Видно было, что в этот лес редко заглядывал человек. Виктор Павлович ежеминутно спотыкался и ворчал всякий раз, когда приходилось перелезать через лежащее дерево или обходить кусты. Мэри успокаивала его, как могла.
Часа через три путники вышли к небольшой речке. Идти по её берегу было бы гораздо легче, так как здесь дорога была хорошая, но Мэри нашла это невыгодным, потому что речка могла вывести и к какому-нибудь жилью, а это в виду ещё близкого расстояния от города Блаженства было для них опасным. Речка была довольно глубокая и через неё нельзя было переправиться вброд. Пришлось делать плот, что было делом нелёгким при отсутствии всяких инструментов. Однако часа через четыре путешественники соорудили плот из длинных жердей, связав их вместе гибкими молодыми ветками деревьев, и на этом плоту, гребя вместо вёсел шестами, переправились на другую сторону речки. Когда путники вышли на берег, был уже вечер. Пора была подумать о ночлеге. Углубившись в лес версты на полторы от речки, беглецы разложили костёр, окончив дневной переход.
Поужинав остатками жареной птицы и печёными яйцами, путники легли спать. Однако спать им в эту ночь не пришлось. Едва только Виктор Павлович погрузился в сон, как его разбудил пронзительный крик Мэри. Поднявшись и оглядевшись кругом, профессор увидел, что Мэри подле него уже не было, а на некотором расстоянии от него слышался треск сухих сучьев, покрываемый криком Мэри. Очевидно, её кто-то уводил или уносил в глубь леса. Профессор бросился на крик, но не мог скоро двигаться по лесу в темноте. Тем временем крик доносился всё слабее и скоро совсем затих. Профессор остался один ночью в глухом лесу. Им овладело отчаяние.
Опустив на грудь голову и охватив руками колени, Виктор Павлович погрузился в раздумье. Самые ужасные мысли вихрем закружились в голове. До сих пор он мало думал о своей судьбе: за него думала Мэри. Её присутствие ободряло и успокаивало его; он слепо верил, что Мэри спасёт его. Теперь же он почувствовал себя беспомощным, как ребёнок, и его погибель казалась ему несомненной. В то же время сердце его сжималось от тоски и жлости по похищенной так таинственно спутнице. Под утро Русаков незаметно для себя заснул, а когда проснулся и вспомнил о похищении Мэри, то горько-горько заплакал. Всегда суровый на вид ворчун-профессор теперь был только жалким стариком, убитым горем. Лишь теперь он сам понял, насколько он привязался к Мэри; он жалел о ней, как о родной дочери. Каждый, кто знал профессора, думал, что он любит только себя и свою науку, и потому удивился бы крайне, если бы увидел его в настоящую минуту и узнал, насколько он способен привязаться к другому человеку.
Поплакав, Виктор Павлович решил, что слезами всё-таки горю не поможешь, и что нужно продолжать путь. Скоро к его душевным страданиям присоединились физические. Профессор почувствовал голод, который ему нечем было утолить; целый день он искал по лесу дичи или плодов, но безуспешно. Наступила ночь, и он должен был лечь спать голодным.
На следующий день Русаков часа через три ходьбы вышел из лесу. Перед ним расстилалась обширная степь, покрытая густою травою. Идти по степи было легче, нежели пробираться по лесу, но профессор чувствовал сильный голод и усталость, а потому еле волочил ноги. Наконец судьба над ним сжалилась, и он набрёл на человеческое жильё: одиноко в степи стоял небольшой цилиндрический домик, около которого Виктор Павлович заметил двух карликов. Русаков ускорил шаги и направился к ним, но карлики, лишь только завидели его, пустились бежать, что было силы; тем не менее Виктор Павлович вошёл в дом и, не найдя там никого из людей, стал шарить по всем закоулкам, отыскивая пищу. В одной комнате ему посчастливилось найти несколько плодов, которые он и похитил. В первый раз в жизни Русаков совершил кражу, убедившись собственным опытом в том, что голод доводит до преступления самого честного человека, и, не чувствуя ни малейших угрызений совести, он утолил голод, напился воды, которую он также нашёл в домике, забрал с собою остальные плоды и отправился в дальнейший путь.
Скоро Русаков подошёл к какому-то городу. Он остановился в раздумье, идти ли ему туда или пройти мимо. Сообразив, что он ещё недалеко ушёл от своего врага, пророка, профессор решил миновать город и свернул в сторону. Однако, когда Виктор Павлович уже отошёл на значительное расстояние от города, он раскаялся в своём поступке, потому что почувствовал себя нездоровым: его охватывал озноб и во всем организме он чувствовал слабость; было несомненно, что он простудился. На его беду скоро пошёл сильный дождь, от которого ему негде было скрыться, так как в степи не попадалось ни деревца, ни кустика. Виктор Павлович выбивался из сил, пробираясь по мокрой траве, вязнул в грязи, но всё-таки понемногу подвигался вперёд. Наконец вдали что-то зачернело. Профессор радостно направился туда, надеясь найти человеческое жильё. Но каково же было его разочарование, когда приблизившись он увидел, что это снова начинается лес и кругом не видно никакого убежища. Виктор Павлович в изнеможении опустился под деревом. Он совершенно ослабел; голова сильно болела, всё тело ныло и резкий холод охватывал все его члены. Скоро однако озноб сменился жаром, и вместе с тем Виктор Павлович впал в забытьё. С этого момента он уже не помнил, что было с ним дальше.
Когда он очнулся, то увидел себя в незнакомой обстановке, лежащим на постели, а подле себя Краснова, Шведова и Лессинга.
Из пяти наших путешественников на Марс лучше всех себя чувствовал профессор Лессинг. Он приобрёл такое уважение среди населения планеты, что ему мог бы позавидовать сам король Марса; везде, где показывался Лессинг, его встречали чуть не с царскими почестями; достаточно было его взгляда или жеста, чтобы любой из жителей Марса помчался исполнять его желание, считая это для себя великой честью. Простая случайность, счастливое стечение обстоятельств, не больше, были причиной такого авторитета профессора физики на Марсе.
Лессинг, как и его друзья, был отдан для изучения местного языка одному из первых вельмож в государстве, а именно главному инженеру путей сообщения на Марсе, то есть лицу, на котором лежала забота о поддержании в должном порядке общественных лодок и гребельных судов, заменявших для марсиан пароходы, очистка от зарослей и наносных песков судоходных рек и каналов, постройка мостов, поправка дорог и общее наблюдение над различными способами передвижения жителей планеты.
Едва только Лессинг научился с грехом пополам объясняться с окружающими, как главный инженер позвал его к себе для допроca. Лессинг объяснил инженеру, откуда он и его товарищи прибыли на Марс, сказал, что все они — люди науки, что намерения у них самые мирные и что, осмотрев планету и ознакомившись с вещами, наиболее замечательными по их мнению на Марсе, они хотели бы улететь обратно на Землю. Окончив допрос, главный инженер повёл Лессинга к «Галилею», который уже охранялся стражей днём и ночью, и предложил профессору объяснить назначение многих непонятных для жителей Марса предметов, найденных на «Галилее». Вот это-то обстоятельство и помогло Лессингу возвеличиться в глазах обитателей Mapca.
Профессор весьма охотно согласился объяснить, что за предметы и для какой надобности находились на «Галилее», и начал с демонстрации фотографического аппарата. Через две-три минуты Лессинг преподнёс инженеру его портрет на жестяной дощечке. И инженер, и все бывшие при нём карлики пришли в неописуемый восторг, как от поразительного сходства портрета с оригиналом, так и от быстроты работы. Лессинг сделал ещё несколько моментальных снимков на жести с других карликов, а также снял вид местности, где лежал Галилей. Снимки переходили из рук в руки и карлики осыпали Лессинга похвалами. Довольный произведённым впечатлением, профессор сказал, что на бумаге он может изготовлять портреты, которые будут ещё лучше, но только может их выполнить не раньше, как через два дня. В ответ на это и сам главный инженер, и многие из сопровождавших его карликов стали просить Лессинга, чтобы он сделал им их портреты на бумаге, для чего Лессинг должен был приготовить с десяток негативов.
Лессинг тотчас понял, что для него будет полезно поддерживать в обитателях Марса их восторженное настроение, и стал показывать любопытной толпе чудо за чудом. После фотографии появился на сцену фонограф. Профессор предложил желающему из публики что-нибудь пропеть, на что из толпы карликов отозвался молодой человек, обладавший довольно сильным голосом. Ставши на указанном ему месте, карлик запел. Толпа молча и внимательно слушала пение, недоумевая, зачем это нужно великану. Но когда через несколько минут карлики услышали ту же самую песенку из фонографа, исполненную тем же голосом, со всеми особенностями певца, изумление карликов достигло геркулесовых столбов. Фонограф несколько раз повторил записанную песню, после чего выступили другие марсиане, пожелавшие записать свои голоса. Около часа забавлял Лессинг свою публику фонографом: пелись песни, говорились речи, и всё это прекрасно повторялось аппаратом. На Лессинга смотрели уже, как на полубога.
Покончив с фонографом, профессор вынес публике стереоскоп. Перед глазами изумлённых зрителей стали вырастать города, замки, рощи, долины и земные люди. Толпа с жадным любопытством теснилась у стереоскопа, который их так наглядно знакомил с Землёй; карлики толкались и ссорились между собой: каждому хотелось раньше других взглянуть на диковинное зрелище. А картины в стереоскопе были так живы и рельефны, впечатление от полученного зрелища далёкой земной жизни было так велико, что многие карлики сомневались в том, в самом ли деле они видели только картины; им казалось возможным, что Лессинг с мощью колдовства переносил их души на Землю.
Наступал уже вечер, но ни главный инженер, ни его свита не хотели возвращаться в город, упрашивая Лессинга показать им ещё какую-нибудь диковинку. Профессор закончил свои чудеса демонстрацией телефона, который установил между двумя станциями на расстоянии около двух земных вёрст. Все карлики поочерёдно разговаривали по телефону и с изумлением рассматривали прибор, который так ясно передаёт на расстояние человеческую речь. Телефон окончательно укрепил славу Лессинга, как сверхъестественного существа, и карлики уже думали, что для него нет ничего невозможного.
С этого дня Лессинг приобрёл неограниченный авторитет на Марсе. Жители планеты чуть не молились на него и каждый из них считал для себя большим счастьем оказать ему какую-нибудь услугу. Правда, профессору физики пришлось с этого времени без отдыха работать: почти все знатные граждане города пожелали взглянуть на фонограф и стереоскоп и поговорить по телефону; Лессинг любезно доставлял это удовольствие каждому желающему. Кроме того, он по целым часам должен был заниматься фотографией, так как первые изготовленные им на бумаге карточки произвели фурор, переходя из рук в руки по всему городу, и у каждого возбуждали желание увидеть своё собственное фотографическое изображение. Лессинг по мере возможности старался угождать карликам.
Вскоре после этого профессор обратился к своему патрону, главному инженеру, с проектом провести на Марсе железную дорогу, по которой можно будет ездить без затраты силы человека или животных. — «Пусть мои товарищи, — думал Лессинг, — замечают и перенимают всё хорошее на Марсе для блага Земли; я же исполню другую часть нашей общей задачи, — и постараюсь принести возможную пользу населению Марса.» — Для достижения своей цели Лессинг решил насадить на Марсе, насколько это в его силах, земную культуру. Устройство железной дороги казалось профессору первым к тому шагом, после чего он думал приняться за привитие Марсу различных отраслей техники.
Главный инженер с большим интересом отнёсся к предложению Лессинга, нисколько не сомневаясь в его осуществимости: ему казалось, что для Лессинга нет ничего невозможного. В полное распоряжение профессора было отпущено требуемое число рабочих и необходимый материал, — и работа закипела. Пока одни карлики по указаниям Лессинга отливали рельсы и различные части локомотива, другие тем временем производили работы по расчистке и спланированию почвы для новой дороги и укладывали шпалы. Железная дорога должна была соединить город Мудрости, где жил главный инженер, с ближайшим к нему городом Высокой горы. Длина железнодорожной линии была около пяти земных вёрст. Прошло не больше двух месяцев, и работы были окончены. Правда, изготовленный под надзором Лессинга локомотив был сделан так уродливо и аляповато, полотно новой линии имело столько недостатков, что на Земле подобную дорогу назвали бы карикатурой на железные дороги; однако Лессинг остался вполне доволен достигнутыми результатами. Ведь первый локомотив Стефенсона тоже, вероятно, был не лучше. Когда же локомотив, с двумя открытыми вагонами, в которых поместились знатнейшие граждане города Мудрости, управляемый машинистом Лессингом, тронулся с места и плавно покатился по рельсам, то толпа, собравшаяся подле линии посмотреть на новую диковину, пришла в такой восторг, какого Лессинг не видел ещё ни разу в своей жизни.
Лессинг с увлечением предался открывшейся ему новой деятельности. Скоро под его руководством возникло несколько литейных, механических и лесопильных заводов, пробудивших новую жизнь на Марсе. По открытому железнодорожному пути установилось правильное движение, и маленькие поезда ежедневно обращались между двумя городами, переполненные пассажирами и разным товаром.
Земная цивилизация понемногу стала прививаться на Марсе. Явилось несколько предприимчивых карликов, которые на свой риск приступили к проведению второй на Марсе железнодорожной линии, протяжением уже до шестидесяти земных вёрст. Слава Лессинга гремела по всей планете. Он уже приступил было к разработке грандиозного плана относительно открытия на Марсе правильного пароходства, когда по приказу короля ему пришлось оставить все начатые работы и прибыть в город Солнца, столицу государства.
В то время, как Краснов под руководством верховного учителя знакомился с постановкой педагогического дела на Марсе, Русаков и Мэри по требованию сумасшедшего пророка умилостивляли богов Марса, а Лессинг насаждал на планете земную цивилизацию, Шведов проводил свои дни при дворе самого короля Марса. По приказу короля к нему был приставлен целый штат учителей; король очень хотел поскорей поговорить с жителем другой планеты; прибывшие на «Галилее» великаны его крайне интересовали. Король быль ещё молодой человек, весьма образованный и особенно интересовавшийся успехами астрономии, которую он раньше сам читал ученикам высшей школы в городе Трёх богов; будучи скромным профессором несколько лет тому назад, он никак не думал стать во главе государства, как вдруг неожиданное стечение обстоятельств круто изменило его жизнь, заставивши его прекратить лекции и сделаться сперва кандидатом в короли, а затем и самым королём. Король очень тяготился своим положением, его больше интересовали научные занятия, нежели управление государством; но он не мог отказаться от королевского сана, чтобы не возбудить гнева богов. Поэтому управление государством лежало в значительной части на королевском кандидате, который должен был вступить на трон по смерти настоящего короля. Когда местные учёные по осмотре «Галилея», приняв во внимание все данные, донесли королю, что несомненно великаны прилетели с Земли, король этим очень заинтересовался и приказал обучить всех великанов местному наречию, а затем снять с них допрос, откуда и зачем они прибыли, поручив это дело важнейшим сановникам страны; одного же из великанов велел взять ко двору. Этот выбор пал на Шведова.
Пётр Петрович научился объясняться с придворными очень скоро и, заслужив доверие и симпатию первого королевского министра, получил полную свободу в пределах королевского двора. Он с большим интересом стал присматриваться к образу жизни короля, который сравнительно с земными правителями жил очень скромно, и к нравам, обычаям, взглядам и привычкам обитателей Марса.
Король скоро потребовал пленника к себе, не желая ожидать, пока Шведов хорошо овладеет языком Марса, так как властителя Марса охватило нетерпение поскорей побеседовать с земным жителем. Первый министр сообщил Шведову о королевском желании накануне аудиенции, приказав приготовиться к предстоящему ему счастью, и посоветовал не приходить в ужас при мысли о предстоящем разговоре с самим королём Марса.
В назначенный день Шведов с раннего утра стал приготовляться к предстоящему ему свиданию с королём. Человек тридцать слуг суетилось, одевая его в костюм местного покроя, приготовленный специально для этого дня придворными портными. Пётр Петрович облачился в богатую тунику из мягкой материи зелёного цвета с чёрными разводами, надел остроконечную красную шляпу, белые башмаки, подпоясался жёлтым поясом, на плечи накинул белый плащ с голубыми пятнами и, нарядившись таким попугаем, вызвал всеобщий восторг и похвалы своей парадной одежде. Первый министр набросил Шведову на глаза что-то вроде густой вуали, чтобы смягчить в его глазах блеск королевской особы, что делалось со всяким, кто в первый раз удостаивался видеть короля, и повёл его в королевские палаты.
Пройдя несколько маленьких комнат, с трудом пролезая в двери, Шведов в сопровождении первого министра вступил в большую залу, откуда неслись пронзительные крики и адские звуки местных музыкальных инструментов, в смешанном гуле которых слышалось что-то, напоминавшее и звуки медного таза, и стук колотушки, и пискливые трели дудочек, и треньканье балалайки. Мотива или просто стройной связи между отдельными звуками Шведов не мог подметить.
При появлении великана музыка смолкла. Шведов увидел посреди залы колонну аршин в шесть вышины, на вершине которой, окружённый барьером, восседал король. Властитель Марса забрался так высоко вовсе не из предосторожности, как подумал Шведов, или боязни нападения чудовищного великана, в мирном характере которого он мог быть не уверен, но для того, чтобы показать жителю Земли величие королевской особы. Шведов перекувыркнулся перед королём так, как этого требовал этикет Марса, чему его обстоятельно научили придворные, и почтительно остановился перед колонной. Король приятно улыбнулся и стал говорить. Всей королевской речи Шведов не понял, но общий смысл её заключался в том, что король очень рад видеть жителя другой планеты, что он вполне понимает тот научный интерес, ради которого земные люди предприняли такое трудное и опасное путешествие, не зная, что их ждёт впереди, и что он преклоняется перед их умом и знаниями, благодаря которым они сумели осуществить такое необыкновенное предприятие.
— Скажи же, земной человек, — заключил король свою речь, — чем я могу быть вам полезным? Я хочу угодить великим людям, чтобы они не имели поводов быть недовольными королём Марса и не раскаивались в своём путешествии.
— Благодарю, великий повелитель Марса. Тебе не трудно будет исполнить мою и вместе с тем нашу общую просьбу. Позволь нам всем снова соединиться и затем свободно и неразлучно путешествовать по твоим владениям, чтобы, осмотрев всё, что мы найдём замечательного на Марсе, мы через несколько времени могли спокойно улететь на Землю, обогатив себя научными сведениями.
— Как! Вы думаете возвратиться на вашу планету?
— Почему же нет? Я надеюсь, что ты, могучий и просвещённый король, не станешь нам в этом препятствовать.
— Но почему же вы не хотите навсегда остаться жить у нас? Вам будет хорошо.
— Как бы здесь ни было хорошо, всегда будет казаться лучше там, где мы родились, где протекла наша жизнь. А, главное, наша научная задача не будет выполнена и долг перед своей совестью не будет уплачен, если мы не приложим всех сил к тому, чтобы возвратиться на Землю и поведать земному миру о нашем путешествии.
— Но сумеете ли вы вторично совершить трудное междупланетное путешествие?
— В этом я не сомневаюсь. Если мы сумели прилететь на Марс, то возвращение на Землю не представит для нас никаких затруднений: мы уже имеем за собой опыт. К тому же с Марса до Земли долететь в полтора раза легче, нежели с Земли на Марс.
Глаза короля загорелись.
— Земной человек! — сказал он. — я дам вам всё, чего вы только захотите, буду исполнять все малейшие ваши желания, — только возьмите меня с собой, дайте мне увидеть другой мир!…
Шведов охотно изъявил согласие от себя и своих друзей. Нельзя было отказывать в чём-либо королю Марса, от которого зависела самая их жизнь. К тому же намерение короля отправиться с ними на Землю было для них очень выгодно, так как король, лично заинтересованный в путешествии, окажет им большую поддержку в изготовлении необходимых сооружений для предстоящего полёта. Без содействия короля трудно было бы сделать все нужные машины и сооружения на Марсе, где так слабо развита техника. Король обещал немедленно послать за остальными великанами затем, чтобы они вместе обсудили предстоящее им дело постройки сооружений для полёта на Землю и своевременно могли начать работы; при этом король добавил, что как Шведов, так и его товарищи, могут считать себя на Марсе свободными, полноправными и даже почётными гражданами. На этом аудиенция кончилась.
Через несколько дней Краснов в сопровождении верховного учителя прибыл в столицу, где его встретили с особенным почётом: король и придворные уже знали, что он — изобретатель «Галилея» и что от него зависит успех предстоящего путешествия короля Марса с земными великанами на Землю. Лессинг прибыл в столицу ещё накануне. Что же касается Русакова и Мэри, то об их судьбе наши друзья ещё ничего не знали и спокойно поджидали их со дня на день; королевский посол, отправленный за ними к пророку в город Блаженства, ещё не возвращался. Шведов, Лессинг и Краснов несказанно обрадовались, увидев друг друга живыми и невредимыми. Лессинг и Краснов были в восторге, узнав от Шведова, что их обратное путешествие на Землю обеспечено благодаря намерению короля Марса им сопутствовать, и что дальнейшее их пребывание на планете значительно улучшится, так как они находятся под верховным покровительством короля и считаются не только свободными, но и почётными гражданами Марса, а не пленниками.
— Нам положительно везёт, Пётр Петрович, — сказал Краснов, когда Шведов рассказал ему о своём свидании с королём: — редко кому судьба так покровительствует, как нам. А между тем нельзя отрицать, что предпринятое нами путешествие на Марс — одно из самых трудных предприятий, на которые когда-либо решался земной человек. Уже самое благополучное прибытие на Марс является таким успехом в нашем деле, что он сам по себе мог бы вполне вознаградить нас за наши труды, и мы могли бы спокойно умереть с чувством удовлетворённости и сознанием исполненного долга. Но наше торжество этим не оканчивается, и мы благополучно возвратимся на Землю.
— Не торопитесь, Николай Александрович, — перебил Лессинг. — Вы забываете, что Марс — не Земля и что вы в ваших строительных работах можете встретить непреодолимые затруднения.
— Затруднения, конечно, будут, но непреодолимых затруднений, Иван Иванович, для нас не может быть, — возразил Краснов. — Благодаря королевскому приказу нам немедленно и беспрекословно будет доставляться всё необходимое для постройки, а рабочих рук мы будем иметь сколько угодно.
— Да, но имейте в виду, что непосредственно с королём вы не будете иметь дела, а только с его подданными, которые могут совсем не так охотно исполнять ваши требования, как вы ожидаете.
— Этого вы не опасайтесь, — сказал верховный учитель. — Все ваши требования будут основаны на королевской воле, и никто даже в мыслях не осмелится сознательно её нарушить.
— Положим, что никто не вздумает нам противодействовать, — продолжал Лессинг, — но мы в нашем трудном деле, требующем самых разнообразных подготовительных работ, можем столкнуться с такими людьми, которые, несмотря на искреннее желание принести нам пользу, будут не в силах этого сделать.
— Почему же? — спросил верховный учитель.
— Да хотя бы потому, что человек сам иногда недостаточно хорошо знаком с тем делом, которым он заведует.
— Если он заведует делом, то, следовательно, он его хорошо знает; в противном случае на его месте был бы другой, — сказал верховный учитель.
— Но разве у вас не случается, что опытные люди, специалисты, не стоят в стороне от известного дела, а им руководят другие, хотя и менее сведующие, но пользующиеся покровительством начальствующих лиц? — спросил Лессинг.
— Никто у нас и не станет добиваться места, зная, что есть другой, более способный, — отвечал верховный учитель. — Если человеку известно, что он в силу своего рождения не может занимать привилегированных общественных должностей, то он не станет к ним и готовиться. Человек же, для которого все привилегированные занятия доступны, готовится к тому, к чему он чувствует больше склонности, и впоследствии этому делу и служит. Более способный занимает большую должность, менее способный — меньшую. Это так естественно и просто.
— Да, — подтвердил Шведов, — я тоже наблюдал, что при дворе короля все более или менее ответственные должности занимают люди вполне достойные их. Я всегда видел, что человек добился здесь своего положения благодаря лишь собственным достоинствам, а не протекции.
— А что такое протекция? — спросил верховный учитель.
— Это довольно трудно тебе объяснить, учитель, — сказал Краснов, — а протекция — явление очень интересное и характерное, чтобы обойти его молчанием и не дать ответа на твой вопрос. Я начну издалека. У нас на Земле люди не получают в школе утилитарных знаний, имеющих прямое отношение к их последующей деятельности; практические сведения приобретаются людьми уже по окончании ими школьного образования, которое не стоит в связи с будущей общественной деятельностью учащихся, давая им лишь общие теоретические начала разных наук. Если же человек в высшей школе и избирает какую-нибудь специальность, то он изучает её только теоретически, получая практику впоследствии в жизни. Но обыкновенно и специальное образование человека не имеет отношения к его деятельности: образование человека и его практическая деятельность большею частью независимы друг от друга; очень часто человек, имеющий какую-нибудь специальную теоретическую подготовку, совершенно не занимается своей специальностью, отдавая свои силы и время совершенно другому делу. Например, изучает человек в школе теологию, а закончив образование, становится не жрецом, а писарем в каком-нибудь департаменте; изучает медицину, — и делается музыкантом, изучает педагогику, — и делается судьёю. Происходит это оттого, что у нас при назначении человека на общественную должность не придают большого значения тем знаниям, которые он вынес из школы, полагая, что образование имеет конечною целью умственное развитие человека, изощрение памяти и мыслительных его способностей, а не подготовку учащегося для служения человечеству. Поэтому, как я уже сказал, даже теорическое специальное образование у нас получают немногие, а большинство по выходе из школы оказывается неподготовленным ни к какой практической деятельности. В результате оказывается, что общественные должности у нас сплошь да рядом занимают лица, не знающие и не понимающие своего дела. Особенно много страдают интересы публики тогда, если такой несведующий человек делается не простым исполнителем возложенных на него обязанностей, а начальником и руководителем других. Ответственные общественные должности бывают заняты неподготовленными к тому людьми не всегда, впрочем, от недостатка в опытных работниках, могущих с успехом нести порученное им дело; беда не была бы так велика, если бы на Земле не существовало другого прискорбного явления, называемого протекцией.
— Но что же такое протекция? — повторил свой вопрос верховный учитель.
— Сейчас объясню. Иногда достойных кандидатов на какую-нибудь общественную должность, знающих дело и теоретически, и практически, и кроме того людей вполне порядочных и добросовестных, находится много; из массы конкурентов администратору, от которого зависит их назначение на должность, казалось бы легко выбрать достойное лицо и в таких случаях естественно быть уверенным в том, что дело будет поручено человеку, который отлично с ним справится. А между тем в действительности приходится наблюдать как раз противное: именно те должности, на которые имеется много достойных кандидатов, соперничающих друг с другом и своими знаниями, и своей опытностью, большею частью получают люди, совершенно для того непригодные. Объясняется это тем, что, если какой-нибудь должности добивается много кандидатов, то, следовательно, эта должность выгоднее других или благодаря хорошему вознаграждению за труд, или благодаря почёту, с ней связанному. А в таких-то случаях и выступает особенно заметно так называемая протекция. Под словом «протекция» разумеется покровительство влиятельных лиц своим родным и знакомым при назначении их на общественные должности и во время их служебной деятельности. Администратор, от которого зависит назначение на должность, избирает на неё не достойнейшего из кандидатов, а одного из своих родственников или знакомых, оказывая этим ему, как говорят, протекцию. Если у администратора между своими родными и знакомыми для данной вакансии нет подходящего лица, то его осаждают просьбами знакомые отдать должность кому-нибудь из их родных. В результате назначение получает почти всегда или родственник самого начальника, или родственник кого-нибудь из его знакомых, очень часто человек не достойный не только данной должности, но и никакой из общественных должностей. А достойные кандидаты остаются в стороне.
— Но ведь, здесь страдают интересы общества, если назначения на должности делаются по протекции, а не по достоинствам человека! — воскликнул верховный учитель.
— Я к тому и повёл свою речь, — отвечал Краснов. — Так как никакой выгодной должности без протекции получить нельзя, то наши молодые люди, готовящиеся к общественной деятельности, ещё в школе заботятся не столько о приобретении знаний, сколько о том, чтобы заблаговременно заручиться протекцией. У кого нет влиятельных родственников, тот старается завязать полезное знакомство, старается понравиться какому-нибудь важному сановнику или его жене, сестре, бабушке и так далее. Юноша лицемерит, двуличничает и, конечно, нравственно пошлеет. Излишне уже говорить о том, что делается, когда такой гаденький человек занимает видный пост. Протекция приносит особенно много вреда морального. Это явление так развратило общество и люди так привыкли к нему, что редко даже кому приходит в голову что протекция — вещь дурная и ненормальная. Многие молодые люди приобретают протекцию вместе с родством влиятельных особ, женясь на их дочерях или родственницах. Таким образом протекция идёт вместо приданого.
— А приданое — что́ такое? — Спросил верховный учитель.
— Я уже говорил тебе, что число заключаемых на Земле браков с каждым годом уменьшается вместо того, чтобы возрастать вместе с возрастанием населения. Наши юноши охотно заменяют блага семейного очага продажной любовью. Понятно, что такое положение дел крайне невыгодно для наших девушек, которые желают выйти замуж. Бедняжки прилагают всё старание, употребляют все средства, чтобы понравиться молодым людям и возбудить в них желание жениться; но часто все средства оказываются слабыми и не достигают цели. В таких случаях девицы нередко прибегают к крайнему средству и покупают себе мужей за деньги, иногда очень большие. Деньги, которые невеста отдаёт жениху вместе со своей рукой за то, что тот соглашается вступить с нею в супружество, и носят название приданого. Девушки-бесприданницы редко выходят замуж, а или остаются навсегда девственницами, или прибегают к тайной любви. — Как же так! — воскликнул верховный учитель. — Ведь женитьба за деньги есть ничто иное, как продажная любовь, которую ты назвал развратом.
— О, нет! — возразил Краснов. — Развратом называется на Земле продажная любовь женщины, а не мужчины, и притом на короткое время, а не на всю жизнь, так сказать, торговля любовными ласками в розницу. Если же любовь продаётся навсегда, оптом, и хотя и за деньги, но мужчиной, то это называется законным браком. В приданом у нас никто не видит ничего дурного: к этому явлению мы привыкли и оно считается у нас нормальным.
— Нет, я положительно не понимаю твоих рассуждений, — сказал верховный учитель. — Я вижу в них столько противоречий, что ясно не представляю себе даже того, что считается на Земле хорошим и что дурным. Вся ваша мораль совершенно условна.
Краснов ничего не ответил на это замечание. Воцарилось короткое молчание, после чего Лессинг переменил разговор, заговорив о предстоящих им работах по сооружению корабля для полёта на Землю.
Через несколько дней из города Блаженства от пророка возвратился королевский посол, который сообщил, что Мэри и Русаков бежали ночью из замка пророка и неизвестно где находятся в настоящее время, так как отправленная за ними пророком погоня возвратилась без успеха. Это известие сильно встревожило Шведова, Лессинга и Краснова. Русаков отыскался дня через два: партия рабочих, производившая земляные работы в лесу для новой железнодорожной линии, случайно натолкнулась на Виктора Павловича, лежавшего в беспамятстве, и доставила его в столицу к королю. Что же было с Мэри, о том наши друзья терялись в догадках. Виктор Павлович не мог дать по этому поводу никаких разъяснений, так как был болен горячкой и не приходил в сознание.
Верховный учитель был прав, когда говорил Краснову, что женщины Марса гораздо нравственнее земных, но он ошибался, доказывая, что это зависит от самой натуры марсианок, которые будто бы прямо неспособны нарушить семейный долг и свои обязанности. Истинные причины семейного благополучия марсиан и целомудрия их женщин заключались в строгости законов, грозивших женщинам большими наказаниями за безнравственное поведение, а равно в экономических условиях жизни, не дававших поводов развиваться разврату. Натура же человеческая была здесь ни при чём, и земным путешественникам много раз приходилось убеждаться в том, что марсиане обоего пола не свободны от земных пороков и страстей и при известных условиях ведут себя почти так же, как и их земные собратья. Таким же образом выяснилось, что марсианки обладают всеми недостатками земных женщин и так же, как и те, склонны к праздности, кокетству, измене мужьям и утрате женской добродетели, если это можно сделать безнаказанно. Конечно, если говорить вообще, марсианки были нравственнее земных женщин, но между ними встречались отдельные особы, которых по их порочным наклонностям можно было поставить на одну доску с самыми развращёнными земными кокотками. В существовании таких особ на Марсе прежде других пришлось убедиться Мэри.
После бегства Мэри вместе с Виктором Павловичем из города Блаженства от пророка и после двухдневного блуждания по лесам Марса, она, как уже известно, была разлучена с своим спутником. Когда она ночью так неожиданно была пробуждена от сна, она разглядела сквозь ночной мрак, что около неё толпится несколько карликов, уже завладевших её руками и ногами и быстро их связывавших, чтобы лишить её возможности сопротивляться. Мэри сильно испугалась и закричала. Первая мысль, пришедшая ей в голову, была та, что овладевшие ею люди были посланы в погоню за нею и Русаковым из города Блаженства. Карлики между тем положили её на два связанных между собою дерева и понесли в глубину леса. Оглянувшись назад, Мэри успела различить в темноте фигуру профессора, который, проснувшись от её крика, растерянно озирался по сторонам. Увидев, что Виктор Павлович остался на свободе, Мэри снова закричала, призывая его на помощь. Русаков бросился на её крик, но на первых же шагах споткнулся о какое-то дерево и упал; поднявшись, он снова устремился вперёд, но ежеминутно должен был останавливаться, натыкаясь на какое-нибудь препятствие в лесу. Тем временем Мэри уносили всё дальше и дальше, расстояние между нею и Русаковым всё увеличивалось, и скоро она совервершенно потеряла из виду фигуру профессора.
Скоро Мэри вынесли из лесу на поляну, тянувшуюся между деревьями длинной полосой. Начинался рассвет. Всматриваясь в своих похитителей, Мэри с изумлением заметила, что это всё были женщины. Это обстоятельство заставило её отказаться от предположения, что она находится во власти посланцев пророка; слуги пророка, кроме того, не оставили бы на свободе профессора. Мэри достаточно хорошо владела языком Марса и попробовала заговорить со своими похитительницами, обратившись к ним с вопросами, куда и зачем её несут. Но те упорно молчали и только как-то виновато улыбались, переглядываясь между собою. Скоро они вышли к реке, на которой у берега качалось какое-то судно вроде парома, к которому они и направились. Этот паром был сколочен из брёвен довольно примитивным способом. На нём стоял большой домик цилиндрической формы, видимо, целиком перенесённый сюда с суши. Жилища марсиан легко можно было переносить с одного места на другое благодаря их лёгкости и особенному характеру устройства, и поэтому обитатели планеты часто меняли своё местожительство. Женщины внесли Мэри внутрь домика, освободили ей руки и ноги от верёвок и вышли вон, крепко затворив за собой дверь. Пленница осталась одна.
Уже было утро, и первые солнечные лучи заливали светом тюрьму Мэри, проникая сквозь маленькие окна у потолка. Осмотревшись, Мэри осталась довольна своим помещением. Её маленькая комната была светлая и чистенькая, стены были украшены кусками пёстрой материи и гирляндами цветов, издававших аромат; букеты цветов были разбросаны и по полу. Большую часть комнаты занимало мягкое ложе из травы, покрытое чистой разноцветной материей. Мэри опустилась на постель и стала раздумывать о странном приключении прошлой ночи, но никакого вероятного объяснения ему не могла придумать: на Марсе для неё все было ново и непонятно. Тем временем послышался плеск воды, и паром заколыхался, отплывая от берега. Утомлённая ночной тревогой, Мэри скоро заснула под тихое покачивание парома и проспала довольно долго.
Разбудили её раздавшиеся вдали громкие крики. Паром остановился и через минуту двери тюрьмы Мэри отворились. На берегу реки шумела и волновалась толпа народа, состоявшая из нескольких сотен женщин, окружавших деревянную террасу, разукрашенную пёстрой материей и усыпанную цветами. По бокам террасы стояло несколько светильников, горевших каким-то особенным, зелёным фантастическим пламенем. От дверей домика Мэри через весь паром был перекинут ковёр ярко-красного цвета, который тянулся дальше на террасу и оканчивался на ней возле небольшого трона. Мэри вышла из дверей и в ту же минуту раздались голоса:
— Приветствуем тебя, посланница богов!
— Приветствуем тебя, наша избавительница!
— Приветствуем тебя, великая пророчица и королева Марса!
— Тридцать тысяч лет ждали мы тебя, покровительница угнетённых женщин! Великое чудо совершилось и настало счастливое время.
— Радость нам! Исполнилось древнее пророчество.
Не понимая этих странных возгласов, нимало не сомневаясь в том, что они несутся по её адресу, Мэри вышла на берег и медленной важной поступью направилась к приготовленному для неё месту. Толпа почтительно перед ней расступалась и бросала ей под ноги цветы. Стараясь держаться с большим достоинством, Мэри заняла место на возвышении и торжественно обратилась к толпе со словами:
— Чего вы хотите от меня, женщины Марса?
— Исполни повеление богов, великая королева! Скорее соверши своё дело, за которым ты прибыла к нам на Марс! Освободи нас! — раздались голоса.
— От кого же я должна освободить вас?
— Зачем ты испытываешь нас, могущественная посланница богов? Ты сама знаешь, что мы все, составляющие общество независимых женщин, жаждем избавления от тирании мужчин, этих бородатых извергов! Избавь нас от их притеснений! — раздалось в ответ.
— Да разве на Марсе мужчины притесняют женщин? Наоборот, вы пользуетесь равными правами с мужчинами, вам открыты все роды деятельности, вы можете подвизаться на любом поприще!…
— Мы не хотим таких прав! — послышалось со всех сторон. — Мы не хотим, чтобы мужчины изнуряли нас работой!… Они должны ценить главным образом нашу красоту и ласки; они же в этом отношении не дают женщине никаких преимуществ. Наша нежная организация грубеет… Они не признают культа свободной любви, который хотим установить мы, члены общества независимых женщин, а за нарушение нами супружеской верности ведут нас к судьям, которые наказывают нас палками!…
«Кажется, я попала к каким-то вакханкам, — подумала Мэри. — Однако нужно считаться с обстоятельствами и петь в тон этим странным женщинам, пока я в их власти».
— Итак вы не довольны настоящим положением женщины на Марсе? — сказала вслух Мэри. — Вы находите, что мужчины поступают несправедливо, заставляя женщин работать наравне с собой и нести те же обязанности? Какие же обязанности женщин по вашему мнению?
Толпа зашумела так, что в смешанном гуле голосов ничего нельзя было разобрать. — Пусть говорит одна из вас! — сказала Мэри. — Я не могу слушать всех вместе.
Женщины стали совещаться. Через несколько минут из толпы выступила красивая молодая женщина, глаза которой сверкали злым огоньком; видимо, она особенно сильно была возмущена ненравившимися ей порядками на Марсе и была одной из самых страстных революционерок.
— Мы все думаем, — сказала эта представительница, — что назначение женщины — любовь и веселье, а не труд.
Мэри невольно улыбнулась.
— Главное, что требуется от женщины, это — красота и грация…
— Поэтому умственное развитие для неё не составляет необходимости? — спросила Мэри.
— Конечно.
— Значит, получать образование наравне с мужчинами женщине не нужно и вообще долго учиться не следует? Правда?
— Совсем не нужно учиться, разве только пляскам, пению и изящным манерам. Женщина — нежный цветок, за которым должен ухаживать мужчина. Своими красками и ароматом цветок заплатит за заботы о нём. Труд — достояние грубого мужчины.
— Но что должен делать мужчина, если цветок увянет? Не перестанет ли он заботиться о женщине, когда она постареет и утратит молодость, свежесть и красоту?
— Нет, нет, мужчины должны служить нам до самой нашей смерти, — раздалось несколько голосов. — Это — воля богов.
— С какими же силами мы объявляем войну мужчинам? Сколько считается членов в вашем обществе?
— Общество независимых женщин, — отвечала представительница собрания, — в настоящее время имеет около трёх тысяч членов. Это не много, но для начала восстания вполне достаточно. Потом к нам присоединятся другие, лишь только они узнают, чего мы добиваемся. Мы должны победить, так как все одушевлены страстным желанием добиться признания своих прав и ниспровергнуть господство противных мужчин, которых мы готовы любить, но не желаем подчиняться их произволу. Мы победим, великая королева, так как теперь ты будешь руководить нами. Так сказано в пророческой книге.
— Что же именно там сказано?
— Там написано: «Когда прибудут великие люди из иного мира, и великая женщина спустится на Марс, то настанет другая жизнь и женщины станут царить над мужчинами, а мужчины служить и раболепствовать перед ними, смиренно ожидая их любви и поклоняясь их красоте; великая же женщина станет царить над человечеством». Поэтому мы, узнав о твоём прибытии, королева, решили сплотиться и приступить к решительным действиям. Боги избавят наконец нас от господства мужчин.
— Расскажи же мне, как возникло общество независимых женщин и давно ли оно существует.
Представительница стала рассказывать. Из её слов Мэри узнала, что на Марсе всегда были женщины, не желавшие вести нравственной жизни, предпочитая служить богине любви, но прежде такие особы, зная, какое суровое наказание полагается по законам Марса за нарушение девушкой целомудрия, а женщиной супружеской верности, старались очень тщательно скрывать свои прегрешения. В последнее же время женщины делались все смелей и смелей и наконец образовали между собою союз, в который вошли все жаждавшие свободной любви, а равно и все те женщины, которые по каким бы то ни было причинам были недовольны своей семейной жизнью и разошлись во взглядах и желаниях со своими мужьями. Последние не могут заставить своих жён возвратиться к ним против их воли. Что же касается строгих законов Марса, то члены союза мало-помалу перестали их бояться, так как для того, чтобы иметь повод привлечь женщину к ответственности за безнравственную жизнь, необходимо виновную уличить на месте преступления, что, конечно, сделать очень трудно, а по одним подозрениям женщину нельзя вести к судьям для наказания. Судьи на Марсе, как уже не раз замечали земные путешественники, соединяли с судебной властью карательную и пользовались огромными полномочиями. Женщины, которым не посчастливилось скрыть своих проступков против нравственности, были больно наказаны судьями. Страх такого наказания, жажда полной свободы в любовных наслаждениях и стремление к веселью и праздной жизни были главными причинами, заставившими членов общества независимых женщин решиться поднять революцию на Марсе с тем, чтобы согласно своим желаниям и прихотям перевернуть весь государственный строй планеты. Прибытие на Марс необыкновенных великанов, в числе которых оказалась женщина, было для этого главным импульсом. Когда некоторые из принадлежавших к тайному обществу независимых женщин увидели Мэри у пророка в городе Блаженства, они тотчас же решили, что это и есть та великая женщина, о которой было написано в какой-то вздорной «пророческой» книге, и которая должна была покорить им мужчин. Между тем Мэри и Русаков бежали из города Блаженства, и пророк отправил за ними погоню. Общество независимых женщин, как они себя называли, встревожилось, зная характер пророка, который любил применять к нарушителям его повелений крутые меры и потому легко мог назначить Мэри вечное заключение в какой-нибудь из башен своего замка. Женщины решили спасти свою повелительницу и будущую королеву Марса и сами отправили на розыски её небольшой отряд. Им посчастливилось больше, нежели посланцам пророка, и они скоро нашли Мэри спящей в лесу. Тотчас же они овладели ею и доставили её в свой главный лагерь, чем избавили её от опасности вторично попасть во власть пророка, хотя и против её воли. Когда представительница рассказала об этом Мэри, толпа заволновалась и раздались многочисленные крики:
— Прости, прости нас, божественная королева, за то, что мы осмелились насилием овладеть тобой. Мы хотели спасти тебя от пророка, который является и твоим, и нашим главным врагом. Он мог погубить тебя, посланницу богов, которую мы ожидали тридцать тысяч лет, передавая от поколения к поколению пророчество о твоём прибытии.
Мэри пожелала более подробно ознакомиться с желаниями независимых женщин и причинами, побудившими каждую из них поступить в общество революционерок. Причины оказались довольно разнообразными, хотя в основе всего лежала жажда праздной и разгульной жизни. Так например, одна девушка объяснила Мэри, что, не имея родителей, она проживала у родственников, которые за ту пищу и одежду, которую они ей доставляли, заставляли её работать, между тем как она совсем не любить работать. Поэтому она поступила в тайное общество женщин — покровительниц свободной любви, где она ничего не делает, а только поёт и танцует, все же необходимое для жизни ей доставляют мужчины, которые, хотя и возмущаются открыто поведением безнравственных женщин, тем не менее тайно один от другого их поощряют и за их красоту и ласки несут к их ногам всё, чего бы те ни потребовали. Другая особа, замужняя, сообщила Мэри, что она часто изменяла мужу, а когда он уличал её в том, то приводил её к судьям, которые без всякой пощады наказывали её палками и философией.
— Это что за наказание? — спросила с удивлением Мэри.
— Судьи, — отвечала карлица, — заставляли меня выучивать наизусть несколько страниц философских книг разных учёных и пророков. Эти злые судьи знают, что красивая женщина терпеть не может философии.
— Да, это очень тяжёлое наказание, — согласилась Мэри. — Но зачем же ты изменяла мужу? Разве ты его не любила?
— Нет, любила… Но согласись, великая королева, что, как бы ни был хорош муж, но если всё один, один… Разве это мыслимо?
— Конечно.
— Ну, мне надоело ходить к судьям и я совсем бросила мужа, и стала служить богине любви.
Третья марсианка рассказала Мэри, что её мужа король однажды послал в далёкий город Воздуха, находящийся на другом конце государства, и она не видела мужа несколько лет; между тем в его отсутствие к ней во время сна являлся какой-то бог, почему через несколько времени у неё родился сын, а затем другой. Когда же возвратился её муж, то он не поверил, что его жена — избранница богов, и сам без судей стал её жестоко наказывать, оскорбив её религиозные чувства. Поэтому она и ушла от мужа.
— Где же твои дети? — спросила Мэри.
— У мужа. Это не женское дело заниматься воспитанием детей.
— Правда, правда! — раздалось несколько голосов из толпы. — Женщины должны воспитывать только самых маленьких детей, пока они ещё не научились ходить.
Четвёртая марсианка поступила в общество независимых женщин по её словам потому, что была возмущена несправедливостью и произволом мужчин, не позволявших ей заниматься любимым делом, вызыванием духов и теней умерших: и муж её, и братья, и судьи, к которым они её водили, строго запрещали ей это, говоря, что её искусство оскорбляет богов. Между тем это искусство, которое она очень долго изучала, заставляло всех остальных женщин трепетать перед нею и доставляло ей большой почёт. Пятая, очень хорошенькая марсианка, сообщила, что она сделалась членом общества независимых женщин после того, как написала книгу, которую противные мужчины назвали глупой и сказали, что её не стоит читать; автору показалось обидным, что мужчины не хвалят его сочинения.
— А теперь они его хвалят? — спросила Мэри.
— Да, с тех пор, как я стала служить богине любви, мужчины переменились. Если не все из них хвалят мою книгу, то все без исключения восхищаются моим лицом и фигурой.
— Да, я вижу, что у всех вас были основательные причины восстать против гнёта мужчин и поступить в общество независимых женщин, — сказала Мэри. — Как же мы будем перестраивать государство после того, как овладеем им и ниспровергнем власть мужчин?
— Прежде всего, — отвечала представительница независимых женщин, — всеми царедворцами назначим женщин и непременно из нашего общества. Затем мы издадим новые законы, согласно которым все работы будут исполнять мужчины, а женщины будуть только приказывать и распоряжаться. В награду мужчинам мы будем дарить свои ласки. При заключении браков выбор будет принадлежать женщине, которая по собственному желанию берёт себе одного или нескольких мужей, но во всяком случае не больше двенадцати.
— Двенадцати! — Ужаснулась Мэри. — Но как же в таком случае разобраться, кому принадлежат дети? Кто будет их воспитывать?
— Дети должны воспитываться на счёт государства.
— Но тогда пропадёт семья, этот главный источник человеческого счастья! Вы хотите погубить то, что особенно ценно на вашей планете, — семейное благополучие. Боюсь, что большинство женщин поймёт, какой утратой им грозит новый строй государства и не захочет последовать за вами.
— Да, мы знаем, что многие уже привыкли к рабству и побоятся свободы и независимости. Но мы их легко подчиним себе, когда овладеем верховною властью. Мы просто прикажем им последовать нашему примеру и быть счастливыми.
— Но можете ли вы считать себя непогрешимыми, думая, что счастье женщины заключается в праздности, любви и наслаждениях? Откуда вы это знаете?
— Так написано в пророческих книгах.
«Их не разубедишь, — подумала Мэри, — и они, кажется, ни за что не откажутся от своих нелепых взглядов и намерений».
— Скажите же мне, — сказала Мэри вслух, — почему вы, осмелившись самовольно овладеть мною, оставили в лесу моего спутника, который дан мне богами затем, чтобы он помог мне покорить мужчин и основать на Марсе царство женщин?
— Мы не знали этого, — отвечала представительница, — а без твоего повеления мы не смели коснуться великого человека, боясь гнева богов.
— Без него я не могу начать своих действий. Поэтому немедленно пошлите нескольких женщин на розыски моего помощника, оставленного в лесу. Пусть они отправятся сию же минуту на прежнее место и идут по его следам. Когда они найдут его, пусть передадут ему моё послание, которое я сейчас приготовлю для него. Предупредите посланных, чтобы они обращались с ним как можно почтительнее и исполняли все его требования.
— Все будет исполнено, великая королева, — отвечала представительница.
— Богам угодно, чтобы на Марсе владычествовали женщины, и я повинуюсь богам. Мы победим, если вы будете строго исполнять мои приказания. Завтра я сама созову вас, а теперь я утомлена и хочу отдохнуть. Покажите мне моё помещение.
— Слава великой королеве Марса! Слава посланнице богов! — закричала толпа и стала расходиться.
Итак, по воле обстоятельств Мэри должна была взять руководительство диким движением нескольких испорченных женщин на Марсе, которые, отвергая супружескую верность женщины, целомудрие девушки, семью, труд и образование, проповедовали взамен того разврат, праздность и невежество. При этом они так сильно прониклись своими стремлениями, что, не понимая всей нелепости своих замыслов, мечтали даже овладеть властью в государстве, произвести государственный переворот и подчинить себе всех мужчин. Мэри должна была хитрить и, выдавая себя за посланницу богов, стала придумывать способ вырваться на свободу и соединиться с друзьями. Через три дня экспедиция, посланная независимыми женщинами на розыски Русакова, возвратилась ни с чем. Отряд обшарил все кустики на том месте, где остался профессор, исходил на много вёрст вокруг весь лес, но Виктора Павловича нигде не нашёл. По общему мнению он снова попал во власть пророка, захваченный в лесу его посланными.
Виктор Павлович между тем понемногу выздоравливал. Когда он пришёл в сознание, первый вопрос его был о том, где Мэри. Так как ни Шведов, ни Краснов с Лессингом ничего о ней не знали, то Русаков прерывающимся от волнения голосом рассказал друзьям о своём бегстве вместе с Мэри из города Блаженства и о таинственном похищении в лесу его спутницы. Рассказ профессора взволновал его друзей. Шведов немедленно отправился к королю и, рассказав ему о похищении своей жены, просил разрешить ему сформировать отряд человек в сто и отправиться на поиски Мэри, на что король, принявший в нём большое участие, охотно согласился. Через несколько дней Шведов прислал своим друзьям записку, в которой сообщил, что до сих пор его поиски не привели ни к чему, но что он не прекратит их до тех пор, пока не осмотрит в лесу каждого кустика.
Оправившись от болезни, Виктор Павлович совершенно замкнулся в себя. Несмотря на все попытки Лессинга вызвать Русакова на спор, втянуть в научную беседу и вообще как-нибудь его расшевелить, ему это не удавалось: Виктор Павлович ко всему относился апатично и старался отделаться от Лессинга односложными ответами. Единственно, что теперь интересовало Русакова, это работы Краснова по постройке корабля для обратного полёта на Землю; он с нетерпением ждал дня, когда можно будет покинуть «эту идиотскую планету, населённую коротконогими подлецами», как он выражался. Виктор Павлович самым усердным и аккуратным образом выполнял все нужные для Краснова вычисления, неотлучно присутствовал при всех его работах и кроме этого не желал больше ничего видеть на Марсе, будучи преисполнен негодования против обитателей планеты.
Работы Краснова весьма успешно подвигались вперёд. Недалеко уже было то время, когда отважным земным путешественникам нужно будет совершить вторичный междупланетный полёт. Лессинг, в противоположность Русакову, весьма усердно изучал новый мир и дорожил каждым случаем узнать что-нибудь новое из жизни марсиан, их наклонностей и стремлений. В последние дни пребывания на Марсе таким изучением и занимался один только Лессинг: Краснов был занят своими строительными работами, Шведов был озабочен розысками жены, а Виктора Павловича душила злоба против обитателей Марса и особенно против пророка из города Блаженства, почему он считал недостойным себя наблюдать жизнь своих врагов. Лессинг таким образом был свободнее других и, высоко ценя научное значение своего междупланетного путешествия, старался привести в систему путевые заметки, как собственные, так и своих товарищей.
Путешествие на Марс открыло Лессингу, что натура человеческая везде одинакова и что тщеславие, жадность, зависть, эгоизм и все другие человеческие недостатки зависят не столько от большей или меньшей испорченности человека, сколько от выгодно или невыгодно сложившихся для него обстоятельств. Марсиане сравнительно с жителями Земли обладали указанными недостатками в меньшей степени, но это зависело преимущественно от того, что жизненные условия на Марсе были почти одинаковы для всех, что незачем было вести борьбу друг с другом, так как интересы одного не мешали интересам другого. По мере же развития на Марсе насаждённой Лессингом земной цивилизации нравы жителей стали заметно портиться. Лишь только в чём-нибудь проявлялось соревнование марсиан, как вместе с тем обнаруживалось и стремление каждого выдвинуться самому и помешать это сделать другому. Таким же образом и Мэри, которую судьба забросила к жрицам богини любви, увидела, что на Марсе, как и на Земле, много женщин, все помыслы которых устремлены на то, чтобы проводить жизнь в праздности и наслаждениях.
Марс до последнего времени был счастливою планетою по сравнению с Землёй. По наблюдению Лессинга коренная причина этого заключалась в том, что население Марса вело образ жизни, который теперь на Земле назвали бы первобытным, так как он приближался к образу жизни прежнего, доисторического земного человечества. Население Марса для обширного пространства планеты было невелико и места хватало для всех, так что не было никакой необходимости вести споры и войны из-за лишнего клочка поля или леса. Роскошная растительность и тучная почва щедро одаряли земледельцев. Приятный, ровный климат большей части обитаемых мест планеты благотворно отражался на здоровье жителей. Марсиане болели редко. Разные тифы и лихорадки, а тем более холера или сифилис, уносящие на Земле тысячи жертв, на Марсе были совсем неизвестны. Излишества, роскошь, порождённые на Земле цивилизацией, на Марсе не имели места. Но этой планете, например, никому не пришло бы в голову употреблять в пищу неудобоваримые кушанья, столь излюбленные земными гастрономами, в которых даже трудно разобрать, из чего они приготовлены. Пища карликов Марса была была самая простая, без особенных приправ, причём на Марсе все были вегетерианцами; употребление в пищу животных привело бы всякого в содрогание.
Больших фабрик или заводов на Марсе не было, а, следовательно, не было ни капиталистов, ни пролетариев. Экономическое состояние всех обитателей планеты было почти одинаковое: Марс не знал ни нищеты, ни богатства. Нищета на планете была невозможна потому, что богатая природа давала нуждающемуся все необходимое, — и пищу, и одежду, и жилище; богатство же на Марсе не имело смысла: незачем было копить и беречь сокровища там, где они не приносят никакой пользы: предметы первой необходимости были доступны на Марсе каждому, а комфорт и удовольствия были так скромны и дёшевы, что для пользования ими не было нужды обладать богатством. Конечно, достатки всех карликов не были совершенно равными, но это зависело уже от большего или меньшего желания человека трудиться. Материальная обеспеченность, ограниченность желаний, невысокое развитие на планете технических знаний, простой образ жизни и отсутствие резкой разницы в умственном развитии отдельных лиц были причинами царивших на Марсе мира и согласия. Развлечения карликов были самые скромные, а высшие радости они черпали в тихой семейной жизни. Семья являлась главным устоем общественой жизни, и марсиане бдительно её оберегали.
С развитием железных дорог, с постройкой фабрик и заводов, с ростом промышленности и обмена товаров, между отдельными гражданами на глазах профессора Лессинга стали заметно развиваться борьба и соперничество. Одному хотелось опередить другого и отличиться перед карликами, а многие просто почувствовали преимущества земного комфорта и выгоды земной цивилизации, которая так легко стала прививаться на планете. Соперничество сделало недавних друзей врагами, появились неизвестные раньше у карликов хитрость и недоверие, возникли интриги, — и Лессинг увидел, что он вместе с добром принёс Марсу огромное нравственное зло. Счастливая Аркадия простых людей исчезала и заменялась борьбой просвещённых эгоистов. Это движение началось так быстро и развилось так сильно, что уже нельзя было ожидать его прекращения. Очарованные успехами техники, марсиане устремились к ним со всею страстью. Период первобытной жизни карликов на лоне природы окончился навсегда. На смену ему появился период машинного труда и господства технических знаний. Лессинг уже видел в перспективе борьбу разных имущественных классов, власть капитала и угнетение рабочего пролетариата и, мучась угрызениями совести, рвал на себе волосы.
Прошло два года после описанных событий. Наступил день, назначенный земными великанами для обратного полёта на Землю. На этот раз путешественники не могли выждать, когда Марс по отношению к Земле будет в оппозиции с Солнцем и когда, следовательно, расстояние между Землёй и Марсом сделается наименьшим. Нашим учёным был назначен срок, к которому они должны были оставить Марс и избавить жителей планеты от своего присутствия. Поэтому им теперь предстояло пролететь значительно большее пространство, чем в первый раз. Впрочем, это обстоятельство их мало беспокоило: совершить путешествие с Марса на Землю было гораздо легче, чем с Земли на Марс, и строитель второго междупланетного коробля Краснов нимало не сомневался в благополучном исходе путешествия. Последние дни на Марсе земные учёные чувствовали себя очень скверно. Их считали причиною многих несчастий, выпавших в последнее время на долю жителей планеты, и почти всё население Марса относилось к ним с ненавистью. Один из четырёх сумасшедших пророков Марса, пользовавшихся в государстве огромным авторитетом, потребовал от короля даже смерти всех великанов. Хотя на Марсе смертной казни и не существовало, но наших друзей не считали за людей, а за что-то среднее между чудовищами и нечистыми духами. Только заступничество просвещённого короля Марса, искренно расположенного к земным учёным, спасло им жизнь; но, уступая общественному раздражению, король заставил их в присутствии многих почётных граждан государства назначить срок, к которому они могут окончить свои постройки и улететь на Землю с тем, чтобы вторично не пытаться прилететь на Марс, в чём великаны должны были торжественно поклясться. Сам король не оставил своего намерения сопровождать наших путешественников на Землю, но, опасаясь народного возмущения, должен был хранить своё намерение в тайне, а потому находился в тайных сношениях с нашими учёными и, показывая наружное недовольство ими, в то же время всеми способами им покровительствовал и любил изредка отводить с ними душу в тайных беседах о предстоящем путешествии. Однако жрецы не вполне доверяли королю, так как раньше он открыто выражал своё намерение лететь на Землю, и тайно следили за всеми королевскими действиями.
Марсиане имели достаточно причин быть озлобленными против земных людей. Их прибытие на планету перевернуло весь строй общественной жизни. Карлики много веков жили тихо, спокойно, даже не подозревая, что может быть какая-то другая жизнь и иная цивилизация, кроме той, которой они обладают. Интересы и желания их были самые ограниченные; радости и впечатления их заключились в смене чисто животных процессов, сна, принятия пищи, половой любви и необходимого для укрепления здоровья физического труда. Трудом жители Марса однако не злоупотребляли; борьба за существование не доходила до такой обострённости, как на Земле, а борьба за счастье, как его понимали марсиане, не требовала проявления особой энергии. Поэтому карлики проводили свою жизнь в тихой лени, ценя выше всего на свете покой и однообразие жизни. Чрезвычайные события и всякая новизна их пугали. Всякие новаторы в деле переустройства общественного порядка, мыслители и философы, изобретатели и выдающиеся деятели по всем отраслям науки, возбуждали всегда негодование в остальной массе населения. Толпа страшилась новых веяний, опасаясь при изменившихся условиях жизни потерять своё счастье и блаженное бездействие. Насколько толпа не хотела перемен, настолько она дорожила существующими порядками и обычаями. При таком настроении коренного населения никакое прогрессивное движение в государстве не могло получить заметного развития, и все передовые люди, изредка появлявшиеся на Марсе и пытавшиеся возмутить общий застой, неизменно терпели поражение. Равнодушие марсиан было обычным ответом на все их призывы к прогрессу. Жители планеты твёрдо держались установившихся взглядов и обычаев, передававшихся от поколения к поколению, и наибольшим авторитетом между ними пользовались поклонники старины, блюстители установившихся традиций и обычаев и хранители старинных легенд и преданий. На такой почве при отсутствии серьёзного образования жителей и развития математических и естественных наук развилась вера во всё загадочное и чудесное; под видом религии выросло ханжество и суеверие, и наиболее влиятельным классом оказались жрецы, которые подчинили себе остальных жителей до верховных сановников включительно и держали их в страхе и повиновении. Жрецы, которые имели доступ к недоступным для простых людей богам и которые в случае нужды всегда могли надеяться на помощь божественной силы, казались народу тоже особенными, необыкновенными существами, одарёнными такими способностями, которыми не могут обладать простые смертные. Жрецы понимали своё значение и для сохранения своего влияния старались противодействовать всякой попытке поколебать существующие порядки и обычаи, угрожая всем вольнодумцам гневом богов. Чтобы сильнее действовать на толпу, жрецы распространили своё влияние на все отрасли общественной жизни и особенно зорко наблюдали за народным образованием, стараясь изгнать из школы все попытки учащихся к критической мысли и вдумчивому отношению к действительности и обременяя их ум неудобоваримой схоластикой. Кроме того, жрецы умело влияли на население через пророков, в действительности выживших из ума, но которых они выдавали за посланников богов и людей сверхчеловеческой мудрости и несокрушимого могущества.
Так было раньше. Земные великаны, и особенно Лессинг, пробудили планету от спячки. Самое существование земных людей указало марсианам на то, что существуют другие мыслящие существа помимо обитателей Марса, а то удивительное междупланетное путешествие, которое с успехом совершили земные великаны, ясно показывало, как высоко они стоят по своему развитию, знаниям и способностям. Те же чудеса, которые на глазах у всех совершил Лессинг, как-то: точное воспроизведение внешнего вида человека и его голоса, передача речи на расстояние и наконец возможность проезжать с большой быстротой огромные пространства без затраты животной силы, заставило всех признать свою отсталость от земных людей. Вместе с тем у многих пробудились новые желания и стремления, настоящие условия жизни им уже казались неудовлетворительными, и спокойное довольство жизнью было нарушено. По инициативе Лессинга было открыто несколько электротехнических заводов, началась постройка железнодорожных линий и по всему государству зародилась кипучая деятельность. На сцену выступили неизвестные до тех пор борьба и соревнование друг перед другом. Равновесие было нарушено. Обнаружились со всей страстностью зависть к чужим успехам и недоброжелательство. Кому удавалось на том или ином поприще опередить своих ближних, те невольно проникались гордостью и высокомерно глядели на отставших, а неудачники испытывали злобу, постепенно разраставшуюся по мере усиления чужих успехов. Обладание новыми благами, стремление к земному комфорту и тем удобствам, с которыми познакомили марсиан жители Земли, нарушили экономическое равенство населения. Вместе с тем стали пропадать согласие между гражданами и взаимное доверие. Несогласие с окружающими отразилось и на семейной жизни карликов: неудовлетворённое самолюбие и зависть к успехам соседа портило характер человека, который срывал злобу на членах своей семьи. Вообще с развитием на Марсе технического прогресса стали быстро исчезать беззаботность и душевное спокойствие карликов. Они хорошо понимали это сами, но уже не могли остановить начавшегося движения. Опередившие других карлики не удовлетворялись достигнутыми результатами, a жаждали всё новых и новых успехов, которые их опьяняли и возбуждали их деятельность. Карликам оставалось покориться своей участи и признать, что для Марса началась новая эпоха и новые веяния, с которыми неизбежно нужно считаться. Приверженцы старины — а таких на Марсе было большинство — оплакивали доброе старое время, когда все жили в мире и согласии, и страстно возненавидели земных путешественников, развративших по их мнению молодое поколение Марса. Особенно против них были вооружены жрецы и пророки, так как с распространением технических знаний на Марсе их авторитет заметно стал колебаться.
Прибытие на Марс земных учёных совпало с самым разгаром женского движения на планете, когда несколько развращённых дам задумало добиться владычества над мужчинами и признания за ними права безнаказанно вести развратную жизнь. Этот женский заговор кончился полным скандалом. Жрецы узнали о нём прежде, чем заговорщицы успели что-нибудь предпринять, и в результате все главные зачинщицы были позорно наказаны палками на городских площадях, после чего «общество независимых женщин и свободной любви» прекратило своё существование. Что же касается Мэри, которую члены этого общества захватили и привезли в свой лагерь, навязав ей предводительство над ними, то ей удалось бежать к своим друзьям раньше, чем был открыт заговор; в противном случае ей, вероятно, несмотря на полную её невинновость в этом деле, пришлось бы перенести много неприятностей. Тем не менее жрецы впоследствии узнали о пребывании Мэри в лагере независимых женщин и, воспользовавшись этим предлогом, старались убедить марсиан, что начавшееся было движение против семейных обязанностей было возбуждено земной великаншей и что она — главная виновница женского заговора. Потерпевшие же фиаско независимые женщины считали Мэри виновницей своего неуспеха, считая ee предательницей. Таким образом Мэри без всякой причины приобрела множество врагов на Марсе, почему она боялась даже выходить из королевского дворца, где теперь жили все пять земных путешественников, и последние дни на Марсе проводила почти взаперти.
При таком враждебном настроении населения наши друзья ждали дня своего отправления на Землю. Второй выстроенный Красновым междупланетный корабль назывался «Кеплером» и по своему устройству представлял копию «Галилея».
В назначенный день путешественники распрощались с Марсом и вошли внутрь корабля. Шведов пока ещё оставался на планете, поджидая короля, который должен был вместе с ними улететь на Землю. Королю было трудно проскользнуть на «Кеплер» незаметно для своих подданных, так как жрецы, видя покровительство короля земным учёным, были им очень недовольны и следили за каждым его шагом. До отъезда оставалось всего лишь полтора часа, а Шведов с королём не появлялись. Путники стали беспокоиться. Особенно волновался Русаков.
— Где же это, где же это Пётр Петрович пропал? — ворчал он. — Ещё останешься из-за него на этой дурацкой планете!
Решено было, чтобы Лессинг вышел из корабля, спустился вниз и, отыскав Шведова, узнал, в чём дело. Через несколько минут Лессинг возвратился и сообщил, что король прислал к Шведову доверенного человека сказать, что он испросит для путешествия благословение богов Марса, после чего немедленно к нему явится.
— И Пётр Петрович будет ждать, когда он кончит свои китайские церемонии? — спросил Русаков.
— Конечно, — отвечал Лессинг.
— Да что он, с ума сошёл, что ли? — заволновался Виктор Павлович. — Один час остался до отхода поезда, а он там валандается! Честное слово, честное слово, мы все останемся из-за него… Бежите опять, Иван Иванович, и скажите Шведову, чтобы он плюнул на этого дурака.
— Нельзя, Виктор Павлович. Если король разгневается, то и мы не улетим. Он может приказать испортить наши сооружения. Необходимо подождать. Пётр Петрович сам волнуется не меньше нас.
— Есть ли у него выверенный хронометр? — спросил Краснов.
— Есть, — отвечала Мэри.
— Ну, так он явится в критическую минуту, когда увидит, что ждать больше нельзя.
Однако прошло ещё полчаса, а Шведов не являлся. Русаков чуть не плакал.
— Останемся, непременно останемся! — бормотал он. — Погибли, погибли на веки…
В эту минуту по лестницам стремительно поднялся на корабль Шведов. Он был очень взволнован.
— Господа! Случилось несчастье! — сказал он. — Жрецы узнали о намерении короля лететь с нами и произвели возмущение. Король взят под стражу, жрецы грозят ему проклятием богов… Поднялась целая революция. Марсиане неистовствуют и грозят нам смертью. Сюда бежит целая толпа народу, чтобы уничножить наши сооружения…
— Боже! Что же нам теперь делать? — воскликнула Мэри. — Николай Александрович! Нельзя ли сию минуту улететь, пока они не успели добраться до нас?
— Что вы чепуху говорите! — воскликнул Краснов. — Если мы раньше срока двинемся, то никогда не попадём на Землю. Осталось ждать около получаса. Надо суметь отразить их нападение. Тогда закроем отверстие и закупоримся, чтобы они не добрались до нас.
— Нельзя этого! — возразил Лессинг. — Нужно наблюдать за их действиями…
В это время внизу раздался шум и крики. Толпа в несколько сот человек ворвалась во двор машинного отделения и окружила главный механизм, отыскивая глазами великанов. Последние же, припав лицами к отверстию в полу, следили за их действиями.
— Негодяи! — вскричал Краснов. — Они хотят оборвать проволоки, ведущие к электрическому прибору нашего «Кеплера».
Действительно, несколько человек тянуло руки вверх, чтобы достать проволоки, висевшие над их головами. Вдруг неожиданно для всех Русаков выстрелил из револьвера. Пуля пробила остроконечную шляпу одного из карликов, старавшихся оборвать проволоку. Выстрел произвёл между карликами суматоху. Крики усилились и разъярённая толпа полезла по лестницам к кораблю.
— Иван Иванович! — закричал Русаков Лессингу. — Несите сюда, какое только есть у нас оружие!
— Не беспокойтесь! Сюда они не войдут, — отвечал Лессинг. — Только бы они не испортили чего внизу!… Я им сейчас приготовлю угощение.
С этими словами Лессинг стал натягивать на нижнее отверстие проволоку так, что нельзя было войти в корабль, чтобы не коснуться её.
Тем временем на верху лестницы показалась голова карлика. Виктор Павлович выстрелил в воздух над его головой. Карлик скрылся.
— Господа! Будьте осторожней! — закричал Лессинг. — Сейчас я соединю проволоку с электрической машиной. Готово!
На лестнице показалось на этот раз несколько карликов вместе. Но лишь только они коснулись проволоки, стараясь войти на корабль, как вскрикнули и кувырком покатились вниз по лестнице. Через минуту в отверстии показалось ещё несколько человек, но и они тотчас же покатились вниз.
— Что, болваны? — закричал Русаков. — Не так-то легко до нас добраться!
Толпа остановилась внизу и стала о чем-то горячо спорить. Они, очевидно, обсуждали средство, как овладеть великанами. Мало-помалу карлики стали расходиться. Путешественники облегчённо вздохнули. До полёта оставалось около десяти минут. Тем не менее великаны продолжали смотреть вниз, оставаясь на своих местах у отверстия. Вдруг Лессинг вскрикнул:
— Мы горим! Смотрите, они подожгли наши постройки.
Деревянная ограда с навесом, окружавшая механические сооружения, пылала. Огненные языки поднимались всё выше и выше. Мэри не выдержала и зарыдала.
— Теперь уже мы несомненно погибли! — промолвила она.
— Успокойтесь! — сказал Краснов. — Мы ещё можем спастись. Через восемь минут мы должны вылететь в пространство, а до тех пор пожар не успеет сильно распространиться. У нас только ограда деревянная, а балки и все постаменты под нашими машинами сделаны из местного металла „марсиани́на“, который твёрд и огнеупорен. Огонь не скоро доберётся до наших приборов. Я только спущусь вниз и посмотрю, не попортили ли чего карлики.
Краснов полез вниз, но через минуту возвратился.
— Нельзя добраться до низу, — проговорил он. — Страшная жара и можно задохнуться от дыму Кажется, всё в порядке. Надо закупориваться и лететь.
Все бросились закрывать отверстие.
— Ну, а если карлики или огонь уже попортили наши приборы? — спросил Шведов. — Не лучше ли оставить рискованную попытку лететь при таких условиях, а постараться пробраться во дворец, а затем через несколько времени снова построить все нужное?
— Вы хотите, чтобы нас разорвали марсиане? — спросил Краснов. — Вы знаете, как они теперь озлоблены против нас! Трудно надеяться, что они оставят нас в живых.
— Но машины, может быть, уже попорчены, и мы не попадём на Землю! — продолжал Шведов.
— Если машины попорчены, то мы совсем не полетим, — отвечал Краснов. — А если полетим, то благополучно доберёмся до Земли. Сейчас мы всё узнаем. Садитесь по местам.
— Летим, летим! — проговорил Русаков. — Лучше умрём от голода на «Кеплере» в междупланетном пространстве, чем от рук этих бездельников.
— Держитесь, господа, — сказал Краснов, — и попрощайтесь с Марсом!
Краснов нажал кнопку от электрического аппарата. «Кеплер» дрогнул, и все пассажиры попадали от толчка.
— Кажется, что мы спасены, — проговорил Краснов. — Машина дала нужный толчок, а так как это сделано вовремя, то мы будем на Земле.
Лессинг и Шведов тем временем открывали ставни окон.
— Взгляните, господа, — сказал Шведов. — Марс у нас под ногами.
«Кеплер» уже мчался по направлению к Земле.
— Ну, гора с плеч свалилась! — вздохнул Русаков. — Набрались же мы страху. Вот негодяи-то! Чуть было живыми не сожгли нас…
— Забудьте, Виктор Павлович! — сказала Мэри. — Всё хорошо, что хорошо оканчивается.
— Забыть! Нет, я никогда не забуду, чего натерпелся на Марсе. Я им это припомню!…
Все расхохотались.
— Разве вы думаете полететь туда вторично? — спросил Лессинг.
— Я? И врагу закажу… Будет с меня одной глупости.
— Неужели вы не находите никакой пользы в своём путешествии на Марс?
— А вы в чём её находите?
— Да мало ли в чём! Мы столько видели нового и интересного, столько сделали важных научных открытий в области физики, химии, естественных наук и даже социологии, что обработать собранный материал вряд ли мы успеем за десять лет.
— Да, мы можем гордиться добытыми результатами, — подтвердил Краснов. — Без лишней скромности мы можем заявить, что обогатим науку.
— Меня смущает лишь одно, — проговорил Лессинг, — что наша поездка самому Марсу принесла не пользу, а вред. И в этом особенно я виноват.
— Что же дурного вы сделали? — спросил Шведов.
— Благодаря мне, — отвечал Лессинг, — у марсиан возникли новые стремления и желания, они поняли несовершенство своего быта и ограниченность своих знаний.
— Но это же хорошо, — сказал Шведов. — Вы разбудили их мыслительные способности.
— Да, но вместе с тем они потеряли душевный покой и навеки утратили прежнее счастье.
— Значит, по вашему мнению следовало их оставить в прежнем состоянии и не пытаться развить их ум?
— Да. Знание счастья не дает.
— Правда, — подтвердил Краснов, — чем человек больше знает, тем он несчастнее. Ребёнок счастливее взрослого человека, мужик счастливее интеллигента…
— Свинья счастливее мужика, — перебил его Шведов, — червяк счастливее свиньи… Правда?
— Правда, — подтвердил Краснов.
— Значит, труп счастливее живого человека? Тоже правда?
— Тоже правда.
— То есть, вы проповедуете смерть? Как же, господа, с вами можно согласиться, если вы ставите выше всего небытие? А ведь мы говорим о жизни. И знание есть жизнь, невежество — смерть. Я думаю, что знание ведёт к счастью, только нужно уметь им пользоваться и не употреблять во зло… Так или иначе, но мы оказали несомненную услугу цивилизации Марса.
— Да стоит вам спорить об этих прохвостах, которые хотели нас сжечь! — сказал Русаков. — Давайте лучше играть в винт.
— Они против нас ни в чём не виноваты, Виктор Павлович, — сказал Шведов.
— Вы ещё их защищаете!
— Да. Виновато во всём их невежество. Мы оскорбили их верования, нарушили их обычаи, вторгнулись в их жизнь и не сумели им дать нас понять. А они сами по себе народ хороший, добродушный и нравственный.
— Даже нравственный! — возмутился Русаков. — А забыли вы независимых женщин, которые хотели жить за счёт работы мужей, ничего не делать, а только развратничать?
— Все живые существа одинаковы и обладают страстями и пороками. Только разум и знание помогают обуздывать дурные инстинкты. Полениться любят все животные, а следовательно, и люди. А разве на Земле женщины не стремятся выходить замуж только затем, чтобы поступить на содержание мужа? Очень много девушек предпочитает браки с богатыми стариками, нежели с бедными молодыми и симпатичными им людьми. Стремление к роскоши и праздности у них берёт перевес над всеми чувствами…
— Строго говоря, — заметил Краснов, — нам и не следовало ожидать того, что на Марсе нас поймут и немедленно примут наши взгляды на жизнь. Даже на Земле колонизаторы редко достигают того, что туземное население перевоспитывается по их требованиям. Или пришельцы сами подчиняются туземному влиянию и утрачивают свои привычки и понятия или, если пришлое население могущественно, оно вытесняет местных жителей и последние мало-помалу совершенно исчезают, уступив другим свою территорию.
— Значит, вы думаете, — спросил Русаков, — что, поживи мы подольше на Марсе, мы сами научились бы всем их дурацким привычкам и церемониям?
— Нет, но только не сумели бы настоящее поколение Марса заставить думать и жить по-нашему. Только внуки или правнуки могли бы признать обычаи и взгляды своих дедов заблуждениями…
— Ну, да мы успеем ещё об этом много раз поговорить, а теперь я, Виктор Павлович, присоединяюсь к вашему предложению играть в винт. Давно мы играли в карты, ещё на «Галилее».
— А есть карты? — спросил Русаков.
— Есть. Я упросил короля возвратить нам всё наше имущество, найденное на «Галилее».
Через несколько минут в междупланетном безвоздушном пространстве началась картёжная игра.
Через семь месяцев «Кеплер» тихо опускался на Землю. Когда все пять путешественников вышли из корабля, они увидели, что находятся на берегу большой реки. Вдали виднелся какой-то город.
— Господа! — cказал Лессинг7 — А ведь мы, кажется, находимся в России. Смотрите, к нам идёт мужичок.
— Да, так одеваются только наши крестьяне, — подтвердил Краснов. — Послушай, любезный, — обратился он к подошедшему мужичку, — какая это река?
— А вы не здешние? Это Амур.
— Амур? А какой это город виднеется?
— Благовещенск.
— Вот как! Однако, хотя мы и в России, но до Европы нам ещё долго придётся ехать.
— Стоит говорить о таких пустяках, — сказал Русаков, — после того, как мы съездили на Марс и возвратились обратно!