В разбойном стане (Седерхольм 1934)/Глава 34

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

В разбойном стане
 : Три года в стране концессий и «Чеки»

автор Б. Седерхольм (1884—1933)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Б. Седерхольм. В разбойном стане. — Рига: Типография «STAR», 1934. В разбойном стане (Седерхольм 1934)/Глава 34 в дореформенной орфографии


Глава 34

В тюремном лазарете было гораздо лучше, чем в больнице Гааза. Было очень чисто, и среди заключенных больных совершенно отсутствовал уголовный элемент. Из лазарета меня перевели в камеру № 12, рядом с моей прежней камерой. Все было, разумеется, переполнено. Среди моих новых товарищей было много евреев-сионистов. Все это были молодежь — студенты. Их единомышленники сидели в других камерах, и во время прогулок во дворе они все соединялись, пели демонстративно гимн сионистов и всячески старались показать, что тюрьма им не страшна. Они находились в тюрьме уже пятый месяц. Однажды к нам в камеру ввели двенадцать человек студентов-анархистов и несколько матросов. Всех анархистов держали до этого в трех отдельных камерах, но ввиду предполагавшейся скорой их отправки на Соловки и в Сибирь начальство тюрьмы, опасаясь демонстраций, решило рассортировать всех анархистов маленькими группами по разным камерам. На нашу камеру пришлось двенадцать человек, приговоренных к заключению на Соловках. Они вели себя очень шумно, бранились с надзирателями, дрались между собой и в конце концов подрались с евреями-сионистами.

В одну из сред вызванные на соловецкий этап анархисты отказались выйти из камеры, заявив, что они добровольно не уйдут. Когда явился начальник тюрьмы с револьвером в руках и десять надзирателей с нагайками, все анархисты легли на пол и стали кричать: «Долой палачей и узурпаторов! Да здравствует свободный человеческий разум! Мы требуем над собой гласного суда! Долой провокаторов!» По знаку Богданова надзиратели начали избивать анархистов нагайками и каблуками сапог. Сам Богданов бил стволом револьвера по лицу одноногого студента. Затем всех анархистов вытащили за ноги в коридор и дальше, вниз по лестнице. Слышно было даже в камере, как стучали головы несчастных, прыгая по ступенькам.

Такое же усмирение анархистов было проделано и в соседних камерах. Вероятно, слух о кровавой расправе проник в дальний конец коридора, так как довольно большая группа анархистов, помещавшихся в дальних камерах, прошла на своих ногах и без демонстраций мимо дверей нашей камеры и мирно спустилась вниз по лестнице.

Сионисты, сидевшие в нашей камере, должны были отправиться в пятницу, после описанного эпизода с анархистами, на этап в Сибирь. Печальный пример протеста анархистов, разумеется, заставил еврейскую молодежь отказаться от предполагавшегося мятежа. Часа за два до отправки сионистов на этап в нашу камеру вошел начальник тюрьмы и громко крикнул: «Эй, вы, палестинские казаки и иерусалимские дворяне! Становитесь во фронт!» Когда все сионисты, порядком испуганные, выстроились в одну шеренгу, Богданов сказал им приблизительно следующее: «Вы все видели, как советская власть настаивает на исполнении закона. Через два часа вы будете отправлены на этап. Приготовьтесь! Чтобы все было тихо и смирно! Поняли?» Один еврейчик, самый тщедушный из всех, в громадных, круглых очках, осмелился спросить: «А что вы называете законом в советской России?» Богданов подошел вплотную к любознательному студенту, взял левой рукой его за рубашку, под шеей, а правой рукой, размеренно, спокойно, дважды ударил его по лицу, так что с носа «протестанта» слетели очки.

Через два часа сионисты в полном порядке были выведены из камеры. Дальнейшая их судьба мне неизвестна.

*       *
*

Самым маленьким советским преступником был, несомненно, карлик Ваня. Он был ростом восемьдесят шесть сантиметров. Ему было двадцать четыре года, и, несмотря на свой миниатюрный рост, он был вполне пропорционально сложен и вполне нормально развит в интеллектуальном отношении. Он родился и жил в городе Ямбурге, вблизи эстонско-русской границы, где его родители имели небольшой дом и лавку. Ваня окончил среднее коммерческое училище и во время гражданской войны служил рассыльным при канцелярии одного из штабов Белой армии. При отступлении Белой армии Ваня вместе со своей замужней сестрой ушел с остатками Белой армии на эстонскую территорию. В Эстонии ему пришлось претерпеть ряд обычных эмигрантских лишений. Неоднократно он говорил мне, рассказывая про свои приключения: «Знаете, господин Седерхольм, иногда хотелось покончить с собой. Ходишь, ходишь, ищешь работу, а никто не принимает. Видят, что ребенок пришел, — ну и нет доверия. Очень трудно жить на свете маленьким людям». В 1924 году, соблазненный перспективами НЭПа, Ваня решил возвратиться к своим родным. Визирование паспорта было ему не по карману, и он решил перейти эстонско-советскую границу нелегально. Явившись на советский пограничный пункт, Ваня подробно изложил свою историю советскому чиновнику, после чего его арестовали и отправили по этапу в Петербург. Когда я встретился с ним в тюрьме, то шел уже седьмой месяц его тюремных скитаний. Однажды ранним весенним вечером, Ваню вызвали из камеры и объявили, что он высылается в Соловецкий лагерь на пять лет за шпионаж и контрреволюционную деятельность. Этап уходил через час, и у бедного маленького существа не было не только теплого платья, но даже целых сапог. Кое-как мы снабдили его, чем могли, из нашего скудного гардероба, и он ушел от нас на дальний Север, обреченный на верную смерть.

«Трудно живется на свете маленьким людям!»

*       *
*

Со мной в одной камере довольно долго сидел мальчишка двенадцати лет, эстонец. Оставшись у себя на родине круглым сиротой, мальчуган решил ехать к своему старшему брату, который работал на одном из петербургских заводов. Не имея денег, чтобы оплатить визирование паспорта, мальчишка перешел границу нелегально. На сторожевом советском пограничном пункте его арестовали и в конце концов он оказался в тюрьме Чеки на Шпалерной улице. Его обвиняли в шпионаже в пользу Эстонии и Англии. Мальчишка был полуграмотен, почти не говорил по-русски и целыми днями или пускал пыльные пузыри, или строил из газет и черного хлеба аэропланы. Однажды ночью он вернулся с допроса весь в слезах и на наши расспросы рассказал нам на своем эстонско-русско-немецком языке трагикомичный эпизод.

— Следователь очень кричал. Следователь ругал. Следователь сказал, что я какой-то чемпион. Это так плохо, это ужасно плохо. Всех чемпионов убивают.

Весь рассказ прерывался горькими рыданиями мальчугана, и мы с трудом его утешили.

Оказывается Чека, в своей патологической подозрительности, видела шпиона буржуазии даже в полуграмотном ребенке. Мальчишка переиначил слово «шпион» в «чемпион», но значения ни того, ни другого слова не знал, чувствуя лишь по угрозам следователя, что его обвиняют в чем-то очень серьезном. Вскоре, после самоубийства Карлуши, я был переведен в лазарет и потерял из виду маленького эстонца.

*       *
*

В мае месяце в тюрьме настало некоторое затишье. Камеры были менее переполнены и по четвергам увозили на расстрел не более десяти — двенадцати человек. Об этом можно было догадываться, так как за смертниками приезжал только один полутонный грузовик. Из нашей камеры в течение всего мая месяца было взято на расстрел только два человека: какой-то еврей-контрабандист и бывший мастер экспедиции заготовления государственных бумаг Эппингер.

В конце мая отправили на Соловки моего большого друга, бывшего капитана артиллерии барона Шильдера, племянника старого генерала Шильдера, сидевшего со мной в тринадцатой камере по процессу лицеистов и умершего в тюрьме. Капитан Шильдер, хотя и не был воспитанником лицея, но все-таки был привлечен к делу лицеистов, так как бывал иногда у своего дяди, и Чека обвиняла его в «недоносительстве». Во время пребывания в тюрьме капитан Шильдер работал в тюремной слесарной мастерской, и, благодаря его содействию, я после его отправки на Соловки попал в канцелярию слесарной мастерской. Это был один из лучших периодов моей тюремной жизни. С утра и до обеда я уходил из камеры в мастерскую, возвращался обедать в камеру, а в два часа я опять уходил в мастерскую до шести часов вечера. Убежать из мастерской на волю не было никакой возможности благодаря тому, что мастерская находилась в самой центральной части тюрьмы и отделялась от свободного мира восемью воротами, охраняемыми часовыми и надзирателями. Из мастерской можно было под разными предлогами выходить на центральный тюремный двор, греться на солнце и иногда встречаться с заключенными разных отделений тюрьмы во время их прогулок. Мастерской заведовал всегда полупьяный мастер тюрьмы Иван Иванович. Через него и я иногда доставал немного коньяку или водки, которую в одиночестве выпивал в моей «канцелярии». В мастерской работало двенадцать человек инженеров, арестованных по громкому делу о взяточничестве на Путиловском заводе. Я избегал посвящать их в мои одинокие оргии, так как не доверял их скромности и боялся подвести Ивана Ивановича. На мастера я имел серьезные виды, и мне казалось, что рано или поздно мне удастся, несмотря на все трудности, убежать из тюрьмы. Исподволь и крайне осторожно я расспрашивал Ивана Ивановича о тюремных порядках, о формах пропуска и тому подобном. Понемногу в голове смутно назревал план побега.

В июне месяце в тюрьме стало заметно опять оживление и в нашей камере, рассчитанной на тридцать пять спальных мест, набилось свыше шестидесяти человек. Опять по четвергам стали увозить смертников десятками и сотнями отправляли высылаемых на Соловки и в Сибирь. Днем было совершенно невыносимо сидеть в набитой битком людьми душной камере, и я с радостью уходил в свою темную, тихую каморку при мастерской.


PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.