Когда пароходъ отходилъ изъ Александріи—мы уже чувствовали себя тѣсно сплоченной однороднаго состава компаніей.
Свела насъ вмѣстѣ и сдружила общая страсть къ тому, что на нашемъ языкѣ называлось „розыгрышемъ“. „Разыграть“ кого-нибудь, поставить въ дурацкое положеніе—каждый считалъ своей преимущественной спеціальностью и, поэтому, за трехдневное пребываніе въ Каирѣ изъ насъ четырехъ составилась солидная, хорошо сыгравшаяся труппа.
Четверо: молодая, живая, какъ ртуть, пѣвица, художникъ, съ очень серьезнымъ лицомъ и вѣчно смѣющимися, жульническими глазами, молодой, но многообѣщающій коммерсантъ—и я.
Первое наше знакомство началось съ того, что всѣ трое подошли ко мнѣ на верандѣ „Геліополиса“ съ самыми серьезными лицами и озабоченно спросили: „въ первый ли я разъ попадаю въ эти края?“
— Въ первый. А что?
— Видите ли: тутъ очень часто бываютъ такіе сильные тропическіе ливни, что вода заливаетъ дома до самыхъ крышъ; поэтому, всѣ ложатся спать, надѣвъ на себя предварительно спасательный поясъ. Совѣтуемъ и вамъ.
Я съ чувствомъ пожалъ всѣмъ тремъ руки.
— Спасибо!—пролепеталъ я растроганно.—Я никогда не забуду вашего милаго отношенія, но дѣло то въ томъ, что я для того спеціально сюда и пріѣхалъ…
— Для чего?!—спросили всѣ въ одинъ голосъ.
Изъ груди моей вырвался стонъ.
— Чтобы умереть! Я уже слышалъ о здѣшнихъ ливняхъ и рѣшилъ, что это мѣсто будетъ моей могилой… Повѣрьте, господа, что жизнь такъ тускла, сѣра и безсодержательна—что я… и вамъ совѣтую… тоже… бросить свои пояса и… тово…
— Та-акъ,— разочарованно протянула пѣвица,—Свой человѣкъ, оказывается. Ну, въ такомъ разѣ, будемъ знакомы.
— То-то и оно,—разсмѣялся я, по новому пожимая всѣмъ руки.
Съ тѣхъ поръ мы стали неразлучны…
Когда пароходъ вышелъ изъ Александрійской гавани, мы, еще скучающіе на новомъ мѣстѣ, вдругъ замѣтили молодого господина — рыжеватую веснущатую личность съ тщательно закрученными усиками и остолбенѣлыми глазами на выкатѣ. Онъ выпятивъ грудь, важно вышагивалъ по палубѣ тощими длинными ногами, облеченными въ изумительной бѣлизны фланелевыя брюки, черезъ каждые десять шаговъ останавливался, нагибался къ этимъ брюкамъ и каждый разъ осматривалъ ихъ, прищуривъ одинъ глазъ, съ затаеннымъ восторгомъ и удивленіемъ. Видимо, бѣлизна и свѣжесть этихъ брюкъ доставляли ему много невинной радости.
Мы сразу обратили вниманіе на этого элегантнаго молодого господина, и пѣвица послѣ третьяго тура бѣлоногаго незнакомца заявила намъ самымъ категорическимъ тономъ:
— Есть работа.
— Заметано!— отвѣчали мы, кивнувъ головами.
Художникъ, ни секунды не медля, взялъ меня подъ руку и повлекъ вслѣдъ за восторженно настроеннымъ юношей.
— Какія чудесныя брюки!—громко сказалъ я.
— Да, изумительныя. Глазъ нельзя отвести, — подхватилъ художникъ.
Долговязый юноша вздрогнулъ, какъ лошадь, получившая поощрительный ударъ хлыста, и его бѣлыя брюки еще быстрѣе замелькали на фонѣ бирюзоваго моря.
— По-моему, нужно имѣть большой вкусъ, чтобы отыскать такія прекрасныя брюки.
— У человѣка хорошаго общества, батенька, вкусъ всегда прирожденное свойство. Этого одними деньгами не достигнешь.
— По-моему, это графъ.
— Голубая кровь, сразу видно!
Изнемогая отъ этихъ восторженныхъ похвалъ, бИсправлена опечатка: ѣ.ѣлоногій юноша прислонился къ периламъ Исправлена опечатка: иби бросилъ на насъ самый привѣтливый взглядъ.
— Вамъ, господа, кажется понравились мои брюки, — началъ онъ, — хотя въ обществѣ и не принято заговаривать съ незнакомыми, но вы чрезвычайно симпатичные, и потомъ—тутъ пароходъ—значитъ, нѣкоторая вольность допускается. Позвольте представиться: Левъ Михайловичъ Цѣпкинъ, помощникъ провизора изъ Херсона. Да, брюки хорошія. Я такихъ брюкъ въ Каирѣ купилъ пятеро. Почти всѣ деньги на нихъ, проклятыхъ, истратилъ.
Но въ этомъ словѣ „проклятыхъ“, вмѣсто ненависти, прозвучала такая нѣжность, которая можетъ вырваться только у матери, говорящей о своемъ чрезмѣрно шаловливомъ ребенкѣ.
— Да,— сказалъ художникъ, восторженно глядя на юношевы ноги,— съ такими брюками можно большихъ дѣлъ надѣлать.
Очевидно, художникъ коснулся самой чувствительной струны.
— Вы думаете? — радостно взвизгнулъ элегантный Цѣпкинъ.—Представьте себѣ, что я надѣюсь тоже. Вы знаете, тутъ одна дама, полная такая, такъ она такъ на меня посмотрѣла, что я чуть не упалъ. Вы не знаете—она богатая?
— А вы бы женились на ней?
Цѣпкинъ скривился самымъ аристократическимъ образомъ.
— Ммм… Н-не знаю. Я, видите ли, кромѣ богатства, ищу въ женщинѣ и красоту—какъ духовную, такъ и физическую.
— И вы совершенно правы!—подхватили мы оба. — На мелочи размѣниваться не стоитъ. Эта полная дама—чепуха. У нея (мы точно узнали) и капиталовъ-то всего тысячъ триста.
Цѣпкинъ погрузился въ задумчивость.
— Вы думаете, это мало?
— Для васъ? Конечно, гроши. Нѣтъ, вы эту полную даму бросьте. Собственно, я уже знаю, кто на васъ обратилъ вниманіе…
— Ой, слушайте, кто?!—Какъ сухой стогъ отъ огня вспыхнулъ юноша.—Гдѣ она?
— Кто, вы спрашиваете? Дама въ сѣромъ, вотъ кто.
— Что вы говорите? Та, которая въ англійскомъ сѣромъ костюмѣ? Которая тоже сѣла въ Александріи? Красивая такая блондинка? Та, за которой несли два чемодана желтой кожи и сѣрый шагреневый саквояжикъ?
— Ну да: эта самая. На нее весь пароходъ обратилъ вниманіе. А она, ни на кого несмотря, взглянула только на васъ, вздохнула и прошла въ каюту. А потомъ мы слышали, какъ она спросила у горничной: „вы не знаете, кто это тотъ интересный господинъ въ такихъ прекрасныхъ брюкахъ“?
Глаза Цѣпкина загорѣлись. Онъ погладилъ ладонью свои брюки съ видомъ хозяина, который гладитъ собаку, сослужившую ему службу—и вскричалъ:
— Но вѣдь она же замѣчательно красивая!!
— Еще бы.
— Слушайте, вы замѣтили у нея въ ушахъ какіе камни, а? Слушайте, какъ вы думаете—они настоящіе?
— Фи, господинъ Цѣпкинъ! Вы, вѣдь, человѣкъ свѣтскій, а задаете такіе вопросы. Развѣ дама, такъ одѣтая и съ такими чемоданами, надѣнетъ фальшивые брилліанты?
— Положимъ, вѣрно. Слушайте! А вдругъ она иностранка?
— Ну, такъ что же?
— А какъ я съ ней буду тогда разговаривать, если я ни на одномъ языкѣ, кромѣ немножко по-латыни, не разговариваю.
— Попробуйте по-латыни,—посовѣтовалъ я,—корни общіе, можетъ быть, и разберетесь.
— Что такое корни?—опечалился Цѣпкинъ.—Съ одними корнями далеко не уѣдешь. И объ чемъ я буду съ ней говорить по-латыни? Объ лекарствахъ?
— Успокойтесь, мой молодой другъ,— хлопнулъ его по плечу художникъ.—Я все узналъ! Она русская, была замужемъ за венгерскимъ милліонеромъ, теперь вдова.
— Слушайте! Это же замѣчательно! Вы знаете, я подойду Исправлена опечатка: и къ нейкъ ней и познакомлюсь…
— Конечно. Чего тамъ зѣвать.
— Только я пойду переодѣну брюки. Эти уже немного, кажется, запылились а?
— Обязательно. Ну—успѣха вамъ!
Молодая, очень красивая, дама сидѣла въ одиночествѣ на палубѣ, въ шезъ-лонгѣ, и ея печально задумчивые глаза безцѣльно бродили по далекому ярко-синему горизонту.
Наша „труппа“ столпилась у перилъ, въ трехъ шагахъ отъ нея, а Цѣпкинъ, уже переодѣвшійся,— какъ коршунъ, дѣлалъ круги вокругъ одинокаго шезъ-лонга, приближаясь съ каждымъ кругомъ къ молодой красавицѣ.
Наконецъ—онъ приблизился къ ней вплотную и— заговорилъ.
Мы насторожились.
— Мадамъ,—шаркнулъ онъ ослѣпительно бѣлой ногой.—Хотите, я вамъ принесу лимонъ?
Когда дама, вздрогнувъ, обернулась къ нему — на лицѣ ея было написано самое откровенное изумленіе.
— Лимонъ? Боже мой, зачѣмъ?
— Да знаете… Если у кого морская болѣзнь, такъ поможетъ.
Дама въ сѣромъ улыбнулась.
— Но вѣдь сейчасъ качки нѣтъ. Море совершенно спокойно.
— Да, положимъ вѣрно. Далеко изволите ѣхать?
— Въ Кіевъ.
— Хорошій городъ.
Наступила долгая пауза.
— Вы знаете, мадамъ, какъ я смотрю на женщинъ? Для меня важно не только тѣло, но и душа. Можете представить?
— Это очень благородный взглядъ.
— Вѣрно? Ну вотъ видите. А въ нашемъ обществѣ на женщину смотрятъ, какъ на красивый кусокъ мяса.
— А вы человѣкъ общества?—разсѣянно спросила дама въ сѣромъ, очевидно, думая о чемъ-то другомъ.
— Да, знаете. Я иногда вращаюсь. Вы любите читать книги?
— Изрѣдка.
— Я много читаю. Мнѣ нравятся больше разсказы или романы изъ великосвѣтскаго быта. Чистенькая жизнь, не то что пролетаріатъ. Вѣрно?
— Мм… не знаю.
— Вы читали романъ Апраксина „Алзаковы“? Нѣтъ? Я читаю сейчасъ. Знаете, тутъ на пароходѣ общество смѣшанное, а тамъ въ своей каютѣ, когда читаешь, такъ будто самъ ведешь свѣтскую жизнь. Сколько стоютъ такія Исправлена опечатка: есерьги, мадамИсправлена опечатка: ъъ?
— Не помню. Тысячъ шесть, кажется.
— Здорово! Двадцать коровъ можно купить на эти деньги. Двадцать коровъ висятъ на такихъ маленькихъ ушкахъ, хе-хе!
— Ну, что?— подошелъ къ намъ Цѣпкинъ, поглядИсправлена опечатка: ыывая на насъ довольно снисходительно.—Не познакомился? Видите, какъ просто.
— А вы на нее произвели впечатлѣніе, это видно. Вообще, много значитъ, свѣтскій человѣкъ! Вы теперь только не зѣвайте—дѣйствуйте энергичнѣе, и черезъ двѣ недѣли— она будетъ madame Цѣпкина.
Юношу точно щекотали—такъ онъ смѣялся.
— А что вы думаете! Я съ ней вечеромъ буду гулять по палубѣ.
— Скажите,—обратился къ нему коммерсантъ.—Вы вѣдь хорошо знаете свѣтскую жизнь.
— Немножко,—скромно усмѣхнулся Цѣпкинъ.
— Скажите: можно рыбу ѣсть ножемъ?
На лицѣ Цѣпкина отразился неподдѣльный ужасъ.
— Боже васъ сохрани! Ни подъ какимъ видомИсправлена опечатка: ъ!!.ъ!! Вилкой! Только вилкой.
— А къ смокингу бѣлый галстукъ можно надѣть?
— Можно. Только если ѣдете на большой вечеръ. На маленькій вечеръ надо надѣть что-нибудь интимненькое. Съ крапинками. Только не регатъ. Боже васъ сохрани отъ регата.
— Спасибо,— пожалъ коммерсантъ юношеву руку.— Вы разрѣшите изрѣдка обращаться къ вамъ за такими справками?
— Сколько угодно! Я очень радъ.
— Славный парень! Недаромъ вдова, когда вы съ ней разговаривали—глазъ съ васъ не сводила.
— Серьезно?
— Увѣряю. Дѣйствуйте, дѣйствуйте, мой молодой другъ! Нажимайте педали. За васъ ваша молодость и красота!
Эта странная игра продолжалась все время, пока пароходъ шелъ къ Пирею. Постепенно всѣ пассажиры обратили вниманіе на вольты юноши въ бѣлыхъ брюкахъ и на наше во всемъ этомъ участіе.
Намъ даже стали помогать. Даму въ сѣромъ намѣренно оставляли въ одиночествѣ, чтобы дать возможность предпріимчивому Цѣпкину начать новую атаку.
Часть пассажировъ принялась усиленно и громко восхищаться Цѣпкинымъ, а другая часть, заИсправлена опечатка: поцапавъ предпріимчиваго юношу гдѣ-нибудь въ уголкѣ, начинала указывать ему на тотъ или иной симптомъ пробужденія къ нему любви со стороны сѣрой дамы.
— Вы замѣтили, Цѣпкинъ, какъ она на васъ поглядѣла, когда вы ей за обѣдомъ передавали горчицу?.. Она намѣренно хотѣла коснуться своими пальцами вашихъ пальцевъ…
— Ну?.. Серьезно? Хи-хи!
— Конечно. А вечеромъ нарочно сидѣла дальше, чтобы вы къ ней подошли…
Работа кипѣла во всю.
Многіе добровольцы по неопытности пересаливалИсправлена опечатка: и.и, но юноша въ бѣлыхъ брюкахъ былъ такъ самодовольно глупъ, что ничего не замѣчалъ.
Удивительнѣе всего, что дама въ сѣромъ тоже ничего не замѣчала, хотя мы и недоумѣвали—почему? Была она очень не глупа, и всѣ ея разговоры съ другими, болѣе солидными пассажирами, постоянно доказывали это.
Была она, какъ будто, „не отъ міра сего“, какъ говорила пѣвица—часто совсѣмъ не понимала, что ей нашептывалъ бѣлоногій юноша, и отъ этого пикантная комбинація, задуманная нами, казалась еще уморительнѣе.
Кончилась вся затѣя съ „розыгрышемъ“ ровно за два часа до Пирея, когда всѣ пассажиры сидѣли за обѣденнымъ табльдотомъ.
Цѣпкинъ, котораго по общему молчаливому уговору усаживали рядомъ съ дамой въ сѣромъ, покончивъ съ рыбой (только вилка! Боже, сохрани ножъ!), потеръ руки и обратился къ своей сосѣдкѣ съ самымъ свѣтскимъ видомъ:
— Ну-съ, вотъ вамъ и Пирейчикъ! Знаете что, мадамъ? Давайте мы устроимъ маленькій кутежъ, а? Отъ Пирея до Афинъ десять минутъ ѣзды,—поѣдемъ въ Афины. И художникъ съ нами, и пѣвица, и, вообще, вся наша тѣсная компанія, а? Вотъ мой планъ: въ Афинахъ пойдемъ въ кинематографъ, я вамъ буду объяснять на армянскомъ языкѣ картины—вы увидите, какъ смѣшно! А потомъ—въ какой-нибудь—шантанчикъ! Покушаемъ чего-нибудь вкусненькаго, велимъ заморозить бутылочку, посмотримъ на пѣвичекъ и послѣ этакого тарарама, взвинтивъ, какъ слѣдуетъ, свои нервочки—домой, баиньки! Я буду вашимъ кавалеромъ, мадамъ—хотите?
— Что?—спросила дама въ сѣромъ, будто очнувшись отъ дремоты.
Цѣпкинъ аккуратно повторилъ весь свой соблазнительный планъ:
— Кинематографъ съ армянскими объясненіямИсправлена опечатка: ии, шантанчикъ, бутылочка замороженнаго, а потомъ—баиньки. Я вашъ кавалеръ—компренэ?
Всѣ насторожились, ожидая ея отвѣта, потому что на эту авантюру Цѣпкинъ возлагалъ очень крупныя солидныя надежды.
— Нѣтъ,—вдругъ сказала дама съ какой-то мягкой рѣшительностью.—Ни въ шантанъ, ни въ кинематографъ я съ вами не поѣду.
— Почему, почему же?—завопилъ Цѣпкинъ.—Насъ вѣдь никто тамъ не знаетъ—чего стѣсняться? Конечно, въ Россіи я бы этого не предложилъ, но тутъ? Среди грекосовъ!… Ну, мадамъ! Скажите же вашими розовыми губками: да!
— Я не могу поѣхать…
— Но почему же? Вотъ и поговорите вы съ ней!
— Потому что я везу на этомъ пароходѣ трупъ моего бѣднаго мужа, скончавшагося на прошлой недѣлѣ… Понимаете?
Громъ среди яснаго неба. Мина, попавшая въ бортъ парохода. Бомба, разорвавшаяся среди насъ —все это слабо выразило бы то впечатлѣніе, которое произвели простыя, полныя достоинства и глубокой внутренней тоски слова дамИсправлена опечатка: ыы.
Молчаніе воцарилось надолго.
Никто не смотрѣлъ другъ на друга, а когда кончился этотъ проклятый обѣдъ—всѣ вздохнули съ такимъ облегченіемъ, будто имъ отпустили веревочныя петли, сжимавшія шеи.