Дѣдъ Iоцо смотритъ…
[править]Когда мы вспоминаемъ о нашихъ отцахъ, дѣдахъ, родных, которые переселились на тотъ свѣть раньше, чѣмъ передъ ихъ глазами заблестѣли чудные лучи свободы, намъ часто приходитъ на умъ, какъ бы они удивились, какъ бы обрадовались, если бы, каким-нибудь чудомъ, они пробудились отъ своего вѣчнаго сна, вышли на бѣлый свѣтъ и поглядѣли бы вокругъ себя: как бы они были поражены всѣмъ тѣмъ, невиданным, невѣроятнымъ, что бы они увидѣли!
Но они не воскреснутъ, несчастныя родныя души, и не порадуются чудесамъ свободы, на который мы теперь, уже по привычкѣ, глядимъ равнодушно, и который имъ даже не снились в самыхъ дивныхъ сновиденияхъ…
Нѣть, они не воскреснутъ. Никто еще не воскресалъ!
Былъ, однако, одинъ человекъ, который умеръ наканунѣ освободительной войны и который — не воскресъ, но испыталъ то, что испыталъ бы воскресшій…
Это былъ восьмидесяти-четырехлѣтній старикъ, дѣдъ Iоцо.
Онъ жилъ въ одномъ захолустномъ селеньицѣ, ютившемся на высокомъ крутомъ склонѣ Старой-Планины, надъ Искорскимъ ущельемъ.
Этотъ дѣдь Iоцо, простой, но разумный старикъ, испытав тяжелую жизнь раба со всѣми ея бедствіями, ужасами и безнадежностью, имѣлъ несчастіе, на шестьдесять четвертомъ году своей жизни, внезапно ослѣпнуть въ родномъ своемъ гнѣздѣ, какъ раз въ началѣ русско-турецкой войны.
Онъ остался живъ, но для жизни, для свѣта онъ умеръ: въ глубинѣ его сердца сохранилось, однако, страстное, неудержимое желаніе увидѣть свободную Болгарію!
Въ душѣ его жили только образы изъ мрачнаго прошлого. Въ его старческой памяти толпился смутный рой воспоминаній изъ рабской жизни, воспоминаній тяжелыхъ, ужасныхъ. Въ мыслях своихъ онъ видѣть ясно только то, что онъ видѣть когда-то своими глазами; въ головѣ его мелькали красныя фесы, чалмы, кнуты, свирѣпые турки со свирѣпыми лицами — долгая ночь рабства безъ проблеска радости и надежды: такъ онъ родился и умеръ, не увидѣвъ разсвѣта.
Война началась и кончилась, почти не отразившись на недоступныхъ утесах Искорскаго ущелья.
Болгарія стала свободной.
И дѣдь Iоцо сталь свободнымъ — такъ ему сказали.
Но онъ былъ слѣпъ, свободы онъ не видѣлъ, да и не чувствовалъ ея осязательно ни въ чемъ.
Свобода для него выражалась в словахъ:
«Нѣтъ уже турок!»
И он чувствовалъ, что ихъ уже нѣтъ.
Но въ своихъ простыхъ односельчанахъ, въ ихъ разговорахъ, в их мысляхъ, въ заботахъ о каждодневной жизни, онъ не замѣчалъ ничего особенно новаго. Все тѣ же люди, съ тѣми же страстями и бедностью, какъ и прежде. Онъ слышалъ тотъ же самый крик и шумъ въ кабаке, тѣ же сельскіе раздоры, ту же борьбу с нуждой и природой въ этой затерянной, безплодной, удаленной от свѣта окраинѣ.
«Гдѣ же свобода?» — спрашивалъ онъ себя съ удивленіемъ, сидя подъ тѣнью вѣтвистыхъ буковъ съ безжизненнымъ взглядомъ, мечтательно впившимся въ пространство.
Будь онъ зрячій, полетѣлъ бы, подобно орлу, посмотрѣть, что дѣлается в новомъ болгарском мірѣ.
— «Эхъ, какъ разь теперь мнѣ нужны были бы глаза!» — горько подумалъ онъ.
Посмотрѣть на свободную Болгарію — то была его неотступная мысль. Эта мысль заслонила все другое: къ шуму окружающей жизни онъ быть равнодушенъ, безучастенъ — все въ ней было такъ мелко, незначительно, ничтожно и обыкновенно! Онъ боялся, чтобы не умереть раньше, чѣмъ онъ пойметъ, что такое собственно представляетъ собою свобода, или чтобы не потерять отъ старости ума, не понявъ этой чудесной вещи…
Однажды, в пятом году послѣ освобожденія, по селу разнесся слухъ, что скоро сюда долженъ пріѣхать, по каким-то неисповѣдимымъ велѣніямъ судьбы, околійскій начальникъ.
Село разволновалось отъ этой вѣсти.
И у бѣднаго дѣда Iоцо разыгралось сердце.
Односельчане сказали ему, что начальникъ представляет собою нѣчто въ родѣ каймакама, въ родѣ паши.
— Но болгарскій паша? — съ волненіемъ спрашиваль дѣдъ Iоцо.
— Болгарскій, а то какой же? — отвѣчали ему.
— Нашъ собственный? Болгаринъ? — опять спрашиваль онъ въ изумленіи.
— Что-жъ, турокъ, что ли, онъ по-твоему долженъ быть? — сострадательно отвечали ему односельчане, давно видѣвшіе и начальниковъ, и высшихъ чиновниковъ въ ближайшемъ городѣ Вратцѣ — въ Софіи никому изъ нихъ еще не приходилось бывать.
Но дѣдъ Iоца этимъ отвѣтомъ не удовлетворялся. Онъ разспрашивалъ, какъ одѣтъ начальникъ, какъ онъ держится, носитъ ли саблю.
Ему объяснили.
— Такъ и саблю носитъ?
И онъ вздыхаетъ отъ радости.
«Увидимъ его, когда онъ пріѣдетъ», — проносилось въ его старой, трясущейся головѣ.
Пріѣхалъ начальникъ и остановился у Денко.
Денкова хата — единственная сравнительно приличная въ селѣ — въ два этажика, вымазанная землей, съ окнами, въ одномъ изъ которыхъ были вставлены даже стекла, съ узкими лѣстничками снаружи, была назначена селомъ для помѣщенія высокаго гостя.
Отправляется дедъ Iоцо къ Денко, стучитъ костылемъ своимъ о плетеную воротню и кричитъ:
— Денко, тутъ ли гость?
Денко видитъ его и насупливается.
— Тутъ онъ, дѣдъ Іоцо. По какому дѣлу ты идешь? Начальникъ усталъ, оставь его теперь.
— Ну-ка, скажи ему, чтобы онъ вышелъ ко мнѣ на часокъ.
— Ах, какой ты упрямый! Для кого и для чего тебе нуженъ начальник? — спросилъ хозяинъ.
— А так, ни для кого, для меня… Скажи ему: «дѣдъ Iоцо, слѣпой, хочетъ тебя видѣть!»
— Хочешь его видѣть? — спросилъ Денко и горько усмехнулся, сказавъ про себя: какъ же, увидишь ты его!
Но старикъ настаивалъ. Онъ уже постукивать своимъ костылемъ по ступенькамъ лѣстницы. Старая его голова тряслась.
Хозяинъ пошелъ къ начальнику и сообщиль ему, что одинъ впавшій въ дѣтство старикъ, слѣпой, спрашиваетъ его.
— По какому дѣлу? — вопрошаетъ начальникъ.
— Пришелъ посмотрѣть на тебя.
— Посмотрѣть на меня? Да вѣдь ты сказалъ, что онъ слѣпой?
— Слѣпой вотъ уже пять-шесть лѣтъ.
— Былъ зажиточный и толковый человѣкъ, — прибавилъ Денко. — Но — Господняя на то воля — ослѣпъ, кто его знаетъ, отчего… Теперь смотритъ, да не видитъ… Что и говорить, мертвый человѣкъ… И зачѣмъ его не приберетъ Господь? Хорошо еще, что у него осталось добро-хозяйство, живность, такъ сынъ его и сноха смотрятъ за нимъ, и хорошо смотрятъ за нимъ, бѣднягой…
— Любопытно, — сказалъ начальникъ. — Пусть войдетъ! Нѣтъ, постой, я самъ къ нему выйду.
И онъ вышелъ на крыльцо.
Дѣдъ Iоцо по стуку сапогъ догадался, что это — онъ, болгарскій паша, и сняль шапку.
Чиновникъ увидѣлъ передъ собой бѣлоборадаго старца, но еще по виду здороваго, съ крупнымъ, почернѣвшимъ, грубымъ лицомъ, въ оборванной поддевкѣ и въ турецкихъ шароварахъ, внизу перевязанныхъ бечевкой. Онъ стоялъ смиренно, съ наклоненной бѣлой головой.
— Чего тебѣ, дѣдушка? — приветливо спросилъ начальникъ.
Старикъ поднялъ голову, обернулъ къ нему свои безжизненные, неподвижные глаза. Только мускулы его крупнаго лица нервно затрепетали.
— Ты ли, сынокъ, будешь ваше благородіе?
— Да, я, дедушка.
— Паша ли?
— Онъ самый, — сказалъ, усмѣхаясь, начальникъ.
Дѣдъ Iоцо подошелъ къ нему, перемѣстилъ свою шапку подъ лѣвую мышку, взялъ его за руку, пощупалъ суконный рукав мундира, прикоснулся къ мѣднымъ пуговицамъ и эксельбантамъ, дотронулся до его серебряныхъ эполетъ — потомъ поднялся и поцѣловалъ ихъ.
— Господи, увидѣлъ! — проговорилъ старецъ, перекрестился и отеръ рукавомъ слезы, выступившія на его мертвыхъ глазах.
Потомъ низко поклонился и сказалъ:
— Ну, сынок, прости, что утрудилъ тебя.
И, постукивая костылемъ, съ непокрытой головой, ушелъ.
Для деда Iоца опять наступили однообразные дни, опять насталъ глубокій мракъ слѣпоты, въ которомъ блестѣло, какъ яркая звѣзда въ темную ночь, только одно видѣніе — болгарскій начальникъ-паша! Старику казалось, что онъ въ первый разъ за послѣднія пять лѣтъ видѣлъ на одно мгновение и вполнѣ теперь уверился, что турокъ уже больше нѣтъ, и что настала свобода.
Кромѣ этого случая, все другое было то же, что и прежде: он встрѣчался въ кабакѣ съ тѣми же самыми односельчанами и слушалъ все тѣ же споры и раздоры. Жизнь вокругъ продолжала шумѣть попрежнему вмѣстѣ со своими неволями, трудомъ и мелкой борьбой, но онъ самъ не принималъ въ нихъ никакого участія. Одна только радость у него и осталась и ублажала его темную жизнь: это сознанiе, что Болгарія свободна. И, прислушиваясь иногда къ мѣстнымъ раздорамъ, онъ удивлялся, какъ это люди отравляють себѣ жизнь, вмѣсто того, чтобы веселиться и радоваться тому, что существует свобода. А кромѣ того, вѣдь они видятъ, — должны же они быть счастливы!
«Выходитъ, будто они — слѣпые, а я — зрячій», — думалъ онъ про себя.
И онъ сидѣлъ подъ буковыми деревьями, прислушивался, какъ внизу шумитъ Искоръ, воображая себѣ, будто онъ путешествуетъ где-то далеко далеко, и видитъ что-то знаменательное — и радовался. Время такъ и проходило.
Однажды дѣдъ Iоцо опять быль взволнованъ новым событіемъ. Возвратился домой одинъ солдатъ-кавалеристъ — единственный солдатъ изъ села.
— Как же он вернулся? Въ солдатской одеждѣ? — съ волненіемъ разспрашивалъ дѣдъ Iоцо.
— Въ солдатской, — отвѣчаютъ ему.
— И съ ятаганомъ?
— Да еще съ какимъ длиннымъ; воть послушаешь, какъ онъ будетъ звенѣть имъ, дѣдъ Iоцо!
Старикъ поспѣшилъ къ сыну дѣда Коли.
— Эй, ты, молодець, гдѣ ты?
— Чего тебѣ, Іоцо? — спрашиваетъ старикъ Коля.
— Гдѣ у васъ янычаръ? Посмотрѣть бы его!
Коля позвалъ сына, чтобы показать его дѣду Іоцу, и самодовольно усмѣхается. Солдатъ входитъ.
Старикъ догадывается, что это — онъ, по саблѣ, застучавшей по каменному полу. Старикъ кинулся къ нему навстрѣчу и началъ жать твердую руку, весело протянутую ему солдатомъ. Потом онъ ощупалъ толстую шинель, пуговицы, фуражку, взялъ въ руки саблю и — поцѣловаль ее. И все смотрѣлъ на солдата своимъ безжизненнымъ взглядомъ.
— Такь у нась теперь есть свое, болгарское, войско? — спрашивалъ онъ, дрожа оть счастія.
— Да, есть, дѣдъ Iоцо: и войско, и капитаны, и князь нашъ, — гордо отвѣтилъ молодой воинъ.
— А не пріѣдетъ ли онъ когда-нибудь сюда?
— Кто? Князь-то? — и солдать и дѣдъ Коля посмѣиваются над наивностью дѣда Iоца.
А дѣдъ Iоцо цѣлый часъ разспрашиваль про болгарскій дворец въ Софіи, про болгарскія пушки, про болгарское военное ученіе, словомъ, про все… И когда он слушалъ разсказъ солдата о всѣхъ этихъ чудесахъ, ему казалось, что въ глубинѣ его души появился какой-то таинственный, яркій, подобный солнечному, свѣтъ, и онъ опять видитъ зеленыя горы с голыми скалами, усыпанными ортами, и весь бѣлый Божій свѣтъ, такъ чудно прекрасный.
— Эхъ, вотъ когда мнѣ нужны бы были глаза, — съ сердцемъ проговорилъ старикъ.
Долгое время дѣдъ Іоцо жилъ этими новыми впечатлѣніями. В глухомъ селѣ уже не появлялся болѣе ни одинъ человѣсь изъ новой Болгаріи, который бы влиль ковую струю благодатнаго волненія въ его душу.
И дѣдъ Іоцо жилъ да поживалъ себѣ въ полномъ невѣденіи о томъ, что дѣлается на свѣтѣ.
Он впадалъ мало-по-малу въ безучастную апатію ко всему окружающему. Цѣлыми часами и днями онъ простаивалъ подъ тенью буковыхъ деревьевъ, устремивъ свой безжизненный взгляд в пространство и вслушиваясь въ глухой шумъ Искора.
Казалось, что вряд ли случится какое-нибудь новое событие, которое расшевелило бы его постепенно и тихо умиравшую душу.
Однако подобное событіе случилось.
Однажды разнесся слухъ, что через Искорское ущелье скоро проведутъ железную дорогу, и что инженеры начали тамъ мѣрить. Этотъ слухъ дошелъ и до ушей дѣда Iоца и пробудилъ его душу от летаргическаго сна. Въ его памяти пробудилось одно, давно уже забытое, воспоминание; въ молодыхъ годахъ онъ слышалъ разсказъ одного богатѣя изъ Вратцы, какъ турецкие паши и французскіе инженеры судили-рядили и, наконецъ, порѣшили, что нѣтъ никакой возможности провести черезъ это ущелье желѣзную дорогу, что на это надо потратить милліоны и милліоны и все без толку…
— Какъ? Болгарская железная дорога?
Онъ не хотѣлъ вѣрить. Желѣзная дорога? И по этому ущелью, по этимъ крутизнамъ, гдѣ коню и даже козѣ не за что зацѣпиться?
— Большая держава за это дѣло не взялась, такъ неужто мы?
Но слухъ держался упорно и продолжалъ тревожить воображеніе слѣпого старика, давая пищу его уму.
В один прекрасный день ему сообщили, что постройка желѣзной дороги по ущелью уже началась. Крестьяне изъ его села нанимались въ работники и спускались внизъ къ Искору.
Удивился старикъ.
— Видно, нашлись инженеры поученѣе — свѣтъ-то великъ… Инженеры-то французы ли опять?
Ему сказали, что не французы, а болгары.
Ошеломленъ былъ старикъ.
— Как? Неужели наши? Болгарскіе инженеры? И проводятъ дорогу тамъ, гдѣ паши и ученые французы рѣшили, что нельзя! Неужели же у насъ есть такіе ученые люди, у насъ?.. А милліоны-то, тысячи милліоновъ, о какихъ говоритъ чорбаджія Мано?..
— И миллiоны у нас теперь есть… У кого есть борода, у того должна быть и гребенка!..
Душа дѣда Іоца была переполнена отъ восхищенія. И войско, и паши, и князь, и ученые, и милліоны, и всякія чудеса!
Теперь Болгарія представлялась ему чѣмъ-то великимъ, могущественнымъ, необъятнымъ. Его убогій умъ былъ не въ состояніи охватить всего этого величія.
С той поры его любимымъ времяпровожденіемъ было стоять на скалѣ, находившейся въ пятидесяти шагах оть его хатки и нависшей надъ глубокимъ Искорскимъ ущельемъ.
Сь утра до вечера онъ стоялъ на этой скалѣ и слушалъ взрывы, крики, удары лопатъ о землю, скрипъ колесъ, словомъ, весь тотъ шумъ и гулъ, которыми сопровождалась эта гигантская и лихорадочная работа.
Желѣзная дорога была готова и начала работать. Съ трепетомъ услышаль дѣдъ Іоцо первые свистки паровоза и гулъ колес по рельсамъ.
Свистѣла и гудѣла «болгарская желѣзная дорога».
Онъ как бы о́жилъ, возродился.
Аккуратно выходилъ онъ на скалу, всякій разъ, когда приближалось время поѣзда, чтобы послушать его гулъ и свистъ.
В его мысляхъ желѣзная дорога была связана съ понятіемъ о свободной Болгаріи. Своимъ гуломъ и трескомъ она говорила ему о новом времени.
Пассажиры, высунувшись въ окна вагоновъ, чтобы любоваться живописными извилинами пролома, съ удивленіемъ замѣчали человѣка, стоявшаго на противоположной скалѣ и махавшаго имъ шапкой. Это быль дѣдъ Іоцо, привѣтствовавшій такимъ образомъ новую Болгарію.
Односельчане посмѣивались надъ нимъ, видя его всякій день на скалѣ, и въ шутку говорили:
— Дѣдъ Iоцо смотритъ…
Этотъ умершій для жизни и свѣта человѣкъ воскресалъ только при приближеніи поѣзда и радовался ему, какъ дитя: только въ поѣздѣ и олицетворялась для него свободная Болгарія. Но такъ какъ въ теченіе своей жизни онъ ни разу не видѣлъ железной дороги, то воображеніе рисовало ему ее въ видѣ чудовищнаго крылатаго змѣя, испускающаго изо рта пламень, свистящаго, ревущаго и мчащагося съ невообразимою быстротою, разглашая могущество и славу свободной Болгаріи.
Слѣпота, подобно бронѣ, защищала его отъ тѣхъ разочарованій которыя испытываемъ мы, зрячіе…
Счастливый слѣпой!
Часто какой-нибудь новый кондукторъ, съ удивленіемъ замѣчая, что в один и тотъ же часъ на скалѣ стоитъ старикъ и машетъ шапкой летящему поѣзду, спрашиваетъ у крестьянъ, садящихся вь третій классъ на ближайшей станціи:
— Что это за человѣкъ машетъ тамъ шапкой со скалы? Сумасшедшій, что ли?
— Да нѣтъ же — обыкновенно отвѣчали ему крестьяне: — это — дѣдъ Iоцо смотритъ…
Однажды вечеромъ дѣдъ Іоцо не вернулся домой. На утро его сынъ пошелъ отыскивать его на скалѣ, предполагая, что он, можетъ быть, упалъ въ пропасть.
Но онъ нашелъ его на верху скалы: дѣдъ Iоцо умеръ съ шапкой въ рукахъ, пославъ послѣдній привѣтъ свободной Болгаріи…