Горловский бой.
Хотя, как описано выше, все складывалось так, что рабочие Донецкого бассейна и бастовавшие служащие Екатерининской ж. д. роковым образом должны были вступить в открытую борьбу с посылавшимися против них воинскими частями, но до самого последнего дня никто не знал, как и где разыграется сражение. Для него нужен был повод. Нужен был какой-то провокационный случай, от которого участники событий должны были вспыхнуть, как порох, и броситься в бой, на успех которого ни у кого из них не могло быть обоснованной надежды.
Этот повод был создан, с одной стороны, директором машиностроительного завода, бельгийским инженером Лоэстом, а с другой — местным полицейским приставом Немировским, которого в течение всего движения стачечный комитет не трогал, как бы забыв принудить его удалиться из Горловки вместе со станционными жандармами, подобно тому, как и общая жандармская полиция долго оставалась нетронутой забастовщиками и на всех других станциях.
Накануне 17-го декабря, т. е. того дня, когда по об’явлению Лоэста должны были быть рассчитаны все рабочие, не желавшие принять 6-часового рабочего дня с сокращением платы на 40 %, Зубарев-Кузнецов и сорганизованные им рабочие решили заставить Лоэста отказаться от этой меры. Часов в 11 утра Кузнецов со своими единомышленниками, в числе около 20 человек, явился в контору завода и прошел прямо в кабинет Лоэста. Последний сначала хотел было увильнуть от переговоров и сбежать из кабинета, но рабочие закрыли двери, и он вынужден был об’ясниться с Зубаревым-Кузнецовым. Пока происходили эти об’яснения вокруг конторы собралось человек 400 рабочих. Зубарев-Кузнецов пред’явил от имени их всех требование отказаться от расчета не подчинившихся приказу директора рабочих и продолжавших работать на прежних условиях. Лоэст заявил, что он согласен и постарается уладить дело со своим правлением. Впоследствии, на допросе у следователя и в суде, Лоэст уверял, что он никогда не думал серьезно исполнить это требование, а согласился на него только потому, что был вынужден под угрозой насилий над собой. Рассказывали, что, будто бы, когда Лоэст отказался удовлетворить требование, Зубарев-Кузнецов схватил его за лацканы или даже за горло. Повидимому, кто-то из служащих завода дал знать по телефону приставу Немировскому о происходившем в кабинете Лоэста. Очень быстро завод оказался окруженным нарядом полиции во главе с приставом и отрядом драгун в 90 человек, которые постоянно квартировали в Горловке и имели там свои казармы. Узнав об этом, рабочие потребовали от Лоэста, чтобы он гарантировал им беспрепятственный выход с территории завода. Лоэст и на это согласился. В сопровождении депутатов от рабочих, бледный, с перекошенным лицом, он вышел к капитану, командовавшему отрядом, и к приставу Немировскому и в присутствии рабочих заявил им, что он согласен на все требования рабочих и пойдет обратно в контору для окончания с ними переговоров. Затем, уже из конторы, Лоэст переговорил еще раз по телефону с Немировским и заявил, что он получил согласие и обещание, что рабочие будут пропущены через заводские ворота без задержки. После этого Кузнецов с Лоэстом во главе всей массы рабочих, находившихся в то время на заводе, направился к воротам, но едва они подошли, как Немировский обратился к рабочим с требованием выдать Кузнецова и отпустить директора, угрожая рабочим стрельбой. Произошла заминка, которой Лоэст ловко воспользовался и быстро перебежал расстояние между воротами и отрядом драгун, окружавшим полукругом выход с завода. После этого Немировский еще раз пригрозил стрельбой, требуя выдачи Зубарева-Кузнецова, и когда в ответ на это раздались негодующие крики, немедленно последовал залп. Несколько человек было убито и около 20 ранено. Рабочие бросились в рассыпную, драгуны их преследовали. У Зубарева-Кузнецова была прострелена рука, но он скрылся. Вечером, в тот же день, он был доставлен товарищами в заводскую больницу к доктору Шошникову, который сделал ему ампутацию руки. А часов около 10 по его Исправлена опечатка: инциативеинициативе комитет разослал телеграмму по всем станциям, заводам и рудникам Донецкого бассейна, в которой сообщалось о стрельбе в безоружных рабочих, и был призыв немедленно прибыть в Горловку для вооруженного отпора драгунам. В одной из таких телеграмм значилось: — „Енакиево. Боевой дружине. Мы все без оружия, требуем немедленной помощи со всех сторон. Комитет“. Ни одна из других телеграмм не была приложена к делу, так как все они были до обысков и арестов уничтожены. Были вызваны боевые дружины со ст. ст. Дебальцево, Енакиево, Ясиноватой, Авдеевки и Гришино.
Очень быстро вслед за этими телеграммами первыми прибыли в Горловку поезда с боевыми дружинами со ст. Енакиево и Харцызск. При этом случилось так, что с поездом харцызской дружины возвратились в своем вагоне ездившие в Таганрог за оружием горловские комитетчики. Очень скоро вслед за двумя этими поездами прибыли дружины со ст. Ясиноватой и Дебальцево. Нужно вообще сказать, что мобилизация дружинников в этот вечер (16-го декабря) происходила с необычайной быстротой, и также быстро они были переброшены в особых поездах со своих станций в Горловку. Таким образом в течение вечера на станцию прибыло около 8 поездов с дружинниками, которые были вооружены револьверами, ружьями и в очень небольшом числе винтовками, отобранными у роты солдат, разоруженной 13-го декабря в Ясиноватой (до 50 штук), берданками, купленными в казенных складах, шашками военного образца и в главной массе самодельными пиками. Общая численность всех собравшихся из различных концов Донецкого бассейна рабочих с разного рода оружием была по единодушному свидетельству участников до 3.000 человек, хотя точного учета их никто не производил.
В течение всей ночи на станции шли совещания вождей с’ехавшихся дружин, при чем все сознавали, что вооружение у них весьма плохо и дожидались приезда гришинской дружины, у которой, по общему убеждению, должны были быть винтовки. Надо сказать, что сомневавшихся в возможности успеха было довольно много, и не один из дружинников остался ожидать боя только из чувства долга и товарищеской солидарности. А боевая дружина со станции Ясиноватой, которая еще 13-го декабря так решительно участвовала в разоружении у себя роты шт.-капитана Карамышева, решила, что давать бой с такими силами нельзя, и ночью же вернулась обратно в Ясиноватую. После ее от’езда вожаки остальных боевых дружин долго совещались о том, что делать. На всякий случай, они дали знать на шахты, что не следует опускать в нее утреннюю смену рабочих, так как ожидается сражение.
Наконец, около 7 часов утра 17-го декабря на ст. Горловку прибыли один за другим два поезда, один с гришинской, другой с авдеевской боевыми дружинами. С их приездом настроение сразу поднялось. Было созвано очень короткое совещание. Вслед за ним дружины были разбиты на отряды и решительно двинулись в поселок для нападения на драгунские казармы. Один из этих отрядов занял шахтное здание шахты № 1, второй — эстакаду и отвалы породы около этой шахты, высотой сажен в 10 — 20. Занятые таким образом дружинниками позиции были очень недурно защищены и представляли большие удобства для обстрела драгунской казармы (см. чертеж ситуации горловского боя и вид ст. Горловки, снятый в 1905 г. с трубы надшахтенного здания).
.jpg)
.jpg)
На этих позициях расположилась основная масса дружинников, а два небольших отряда двинулись к казарме драгун по Садовой улице и заняли дворы, окружавшие казармы, разместившись за заборами. К 8 часам утра все эти приготовления были закончены, и дружинники вдруг начали обстрел казарм со всех своих позиций. Но так как все эти приготовления на станции шли совершенно открыто, то для войсковых частей это нападение не было неожиданным. Начальник отряда был предупрежден о том, что в Горловку с’езжаются вооруженные дружинники и принял свои меры. Находившийся под его командой отряд состоял всего из одной сводной роты 136 пехотн. Таганрогского и 135 пехотн. Керчь-Еникальского полков, общей численностью в 114 человек, и команда драгун 23 драгунского Вознесенского полка в числе 90 человек. На подкрепление, как выяснилось впоследствии, он вытребовал еще отряд казаков. Едва начался обстрел, как начальник отряда дал несколько залпов по заборам, за которыми засели стрелявшие дружинники, быстро собрался и стал, отстреливаясь, медленно отступать в степь в направлении на Енакиево, расположенное верстах в 20 от Горловки.
Когда войска начали отступать, среди дружинников началось ликование. Этот отход войск они истолковали, как свою победу, и очень усилили огонь по ним, который был уже безвреден вследствие дальности расстояния. Затем часть дружинников бросилась на конный двор и в казармы и разгромили их.
Тем временем войска, выйдя в степь, соединились там с полусотней казаков в составе 60 человек, которая была выслана в помощь им с Петровских заводов. Встреча их произошла в степи, где-то между рудничной колонией и ст. Енакиево. Тогда соединенный отряд сделал глубокий обход и зашел в тыл ст. Горловки через лес, расположенный за нею (см. чертеж и вид). Спешив здесь драгун и казаков, войска повели правильное наступление на станцию, обстреливая ее станционные постройки, мост, перекинутый через ж.-д. пути, и надшахтное здание шахты № 1, где засели и откуда отстреливались дружинники. Под прикрытием обстрела с моста и с надшахтного здания, большая часть дружинников вышла навстречу войскам, и на территории станции произошло решительное сражение, которое часам к 3-м дня окончилось разгромом рабочих. Тогда находившиеся в станционном здании и около него дружинники выбросили белый флаг и послали в качестве парламентера, для установления условий сдачи, вождя гришинской дружины учителя Динегу, (но не доходя линии противника, он был убит. В это время те, кто находились на мосту и в надшахтном здании, пользуясь затишьем, поспешили сесть в стоявшие на станции на готове поезда и в них быстро раз’ехались по своим станциям. Те же, кто не успел этого сделать и имели в руках пики, с которыми не было возможности сопротивляться войскам с огнестрельным оружием, сдались. Таких было около 500 человек. Их окружили казаки, поставили на колени и потребовали, чтобы они несколько раз пропели „боже царя храни“, а затем отпустили по домам.
Справедливость требует отметить, что казаки и войска не били и не трогали никого из сдавшихся, и очень быстро вместе с драгунами и пехотой и всей полицией ушли из Горловки в направлении на Енакиево. Вместе со сдавшимися дружинниками в станционном здании был окружен войсками импровизированный лазарет, в котором помогали раненым „братья и сестры милосердия“. Их тоже никто не тронул и они уехали потом из Горловки в своем санитарном вагоне.
Уезжая в поездах, дружинники увезли с собой большинство раненых и убитых. Поэтому точного числа потерь рабочих в горловском бою установить нельзя, но по подсчету участников событий в ближайшие дни после боя устанавливалась цифра убитых выше 200 человек.
После от’езда дружинников и ухода войск, в течение 4-х дней в Горловке стояла совершенно мертвая тишина. В эти дни были только организованы похороны жертв этого первого вооруженного столкновения рабочих Донецкого бассейна и железнодорожников с войсками, жертв революции. В заводской столовой были собраны тела 26 убитых во время расстрела у ворот завода 16-го декабря и оставшихся на поле сражения. Они были уложены в красные гробы. Подняв на плечи, товарищи несли их в страшную снежную метель на кладбище. А вокруг гробов огромная многотысячная толпа рабочих под дикое завывание метели пела похоронный марш „вы жертвою пали в борьбе роковой“…
Все составлявшие шествие напряженно ожидали каждую минуту нападения, приготовления к которому могли быть легко скрыты в белой снежной мгле.
Никто не знал, куда ушли и вообще ушли ли войска, где они находились и что думало предпринять победившее в борьбе начальство. Только все напряженно ждали репрессий и расправ, и всем казалось, что во время похорон скорее всего могут совершиться новые расстрелы рабочих.
Общая картина была необычайно жуткая, а самый момент опускания гробов в братскую могилу без речей, без пения, в полной тишине, нарушавшейся только заунывными песнями метели, прошел особенно трагично.
Могилу зарыли второпях и не успели еще насыпать над нею холма, как ее засыпала и прикрыла белым саваном вьюга…
И тотчас вся толпа с кладбища уныло разбрелась по своим норам…