Станция Никитовка.
Нигде на протяжении всего обвинительного акта не обнаруживается с такой рельефностью его наивная и жалкая на современный взгляд идеология, как в описании событий на станциях Никитовка и Енакиево. Здесь все было необычайно хорошо, — так, как должно было быть во всей тогдашней России в мечтах ее правителей. Служащие этих станций были необычайно благомыслящие, считали себя благоденствующими, мирно трудились и спали, несмотря ни на какие происходившие вокруг забастовки. И даже когда „злонамеренные агитаторы“ толкали их примкнуть к движению и призывали, то к экономической, то к политической забастовке, они ни за что не хотели их слушать и оставались в блаженстве прежнего неведения и благонамеренности.
9-го и 10-го декабря на ст. Никитовке происходили митинги, собранные двумя „злонамеренными агитаторами“, из которых один был местным телеграфистом, а другой — конторщиком. На этих митингах они мутили станционных служащих при содействии жителей пристанционного поселка. Обсуждался вопрос, следует или не следует присоединиться к политической забастовке. Телеграфист и его помощник—конторщик, требовали присоединения и предлагали избрать их в комитет, но благомыслящие служащие отказались от выборов и увильнули от прямого ответа на вопрос о забастовке, предложив послать делегатов на ст. Лозовую, чтобы узнать все как следует, где и что происходит.
11-го декабря неугомонный телеграфист собрал новый митинг и снова требовал немедленной посылки делегатов. Однако, служащие не сдавались и открыто высказывались, „что они не сочувствуют политической забастовке, ибо от нее очень легко перейти к мятежу“, и „что они хотят добиваться лишь улучшения своего материального положения“. Тогда агитаторы поступили более решительно: они произнесли речи, „в коих доказывали, что прежде всего необходимо низвергнуть правительство, а затем всем будет хорошо“. После этого телеграфист читал прокламации преступного содержания (вероятно, для того, чтобы подкрепить свои слова авторитетом), как, например, „чего хотят люди, ходящие с красными флагами“ и др.
„В конце концов, служащие станции сдались на увещания оратора, но обещали забастовать лишь тогда, когда забастуют Харьков, Лозовая, Славянск“.
Об этом телеграфист и конторщик, бывшие в сношениях с агитаторами соседних станций, поспешили сообщить в Горловку. 12-го декабря оттуда приехал агитатор и говорил на митингах „зажигательные речи“, в „коих призывал немедленно низвергнуть правительство и созвать учредительное собрание“. Речь его „настолько была необузданна, что служащие заволновались и стали спрашивать, „что же будет с царем?“ Заметив это, агитаторы поспешили об’яснить, „что они ведут борьбу не с царем, а с его правительством“.
Тем не менее горловский агитатор „особенного успеха не имел“. Тогда на следующий день, 13-го декабря, явилось из Горловки для агитации сразу человек 20. Они призывали на митинге в театре „к забастовке с тем, чтобы низвергнуть правительство, а кроме того — предлагали вооружаться. Их зажигательные речи заканчивались возгласами: „Да здравствует свобода, братство и равенство! Долой правительство!“ А один из них говорил, „что если никитовские служащие не приступят к забастовке, то горловцы привезут своих рабочих, которые разобьют станцию“.
После этих речей один из ораторов, подметив, что толпа в достаточной степени наэлектризована, вышел вперед и сказал:
„Кто за свободу, за правду, за народ, поднимите руки“.
Все собрание подняло руки.
„Клянитесь победить или умереть!“
Присутствовавшие на митинге поклялись.
„Поклянитесь еще!“
Те еще раз поклялись.
После этого фуражки и шапки полетели кверху и началось пение революционной дубинушки с припевом „добывать себе свободу“…
Вот и весь процесс, посредством которого агитаторы обратили благомыслящих никитовцев в таких же „козлищ“, как они сами. И хорошо бы, если бы одних только служащих. А то на всех митингах, начиная с 8-го декабря, присутствовали жители поселка, расположенного при станции.
Дальше все пошло своим, уже известным читателю, по описанию других станций, порядком. Горловцы настояли на избрании распорядительного комитета; в председатели его попал тот самый телеграфист, а в его помощники — тот самый конторщик, которые были причиною всего зла в Никитовке. Они составили протокол о своем избрании, который оканчивался словами:
„Победить или умереть!“…
После избрания комитета „законная администрация станции была устранена“, распорядительный комитет захватил в свою власть станцию, паровозы, подвижной состав, железнодорожный телеграф и фонофор. Станционная касса перестала продавать билеты, а забастовщики стали собирать с проезжавших пассажиров деньги на образование забастовочного фонда и на покупку оружия. Сборы на оружие производились также среди жителей поселка, служащих и рабочих. Затем комитетчики съездили куда-то на юг за покупкой оружия.
Когда станция оказалась занятой 5-ой ротой 136 пехотн. Таганрогского полка, они потребовали ее удаления и послали телеграмму в Бахмут, что удалят ее силой, если начальство само не распорядится убрать солдат. В тот же день, „совершенно независимо от телеграммы“, пятая рота 136 Таганрогского полка, получила приказание перейти в Горловку. „Уход роты был истолкован, как уступка со стороны военных властей. Беспорядки усилились“.
Как видит читатель из этого описания, никакого рая, населенного людьми, неведающими политического добра и зла, как изображал обвинительный акт, в Никитовке на самом деле не было. Движение и здесь развивалось по тем же самым законам, как и на других станциях. Только в Никитовке не было больших промышленных предприятий и приходилось поэтому прибегать к содействию горловцев, как располагавших большими силами для ведения политической борьбы, что и дало повод составителям обвинительного акта представить массу служащих станции Никитовки в виде верных овец самодержавия. При этом не нужно думать, что обвинительный акт просто наивничал. Нет! Он видел в событиях, то, что ему хотелось видеть. А хотелось, чтобы революции не было, чтобы по всей стране расстилалось благонамеренное болото, по которому там и здесь шатались злонамеренные агитаторы, как охотники за дичью и производили „беспорядки“. А если все дело в агитаторах, то, конечно, их жалеть нечего, с ними надо расправиться по-настоящему, ничуть не миндальничая.
Из отдельных эпизодов по ст. Никитовке нужно отметить следующее:
Как раз к 17-му декабря, к тому трагическому дню, когда рабочие дружины были так жестоко разбиты в Горловке, и, разъехавшись по домам, развезли по всей Екатерининской ж. д. свое подавленное, безнадежное настроение, — на ст. Никитовке скопилось значительное количество запасных нижних чинов и рабочих с шахт, получивших расчет и ехавших домой на праздники. Никитовский комитет разогнал свои вагоны и паровозы для мобилизации дружинников к горловскому бою и поэтому не мог отправить их по назначению. Запасные, возвращавшиеся тогда с японской войны и буйствовавшие на всех станциях, где их задерживали, стали буйствовать и здесь, угрожая расправой комитету. Их поддерживали шахтеры. Положение комитета оказалось критическим, так как движение по существу уже было раздавлено. Тогда никитовский комитет, собрав служащих, об’явил, что он прекращает свою деятельность. На прощание комитетчики убеждали товарищей не падать духом и не считать дело окончательно проигранным, ибо закончившаяся неудачей всеобщая политическая забастовка представляет собой не конец, а лишь один из начальных моментов революции.
Эта речь была произнесена около 5 часов вечера, когда в Никитовку уже приехали дружинники, разбитые на голову в горловском бою.
В подтверждение своей версии составители обвинительного акта привлекали по ст. Никитовке к ответственности только двух названных агитаторов и комитетчиков: телеграфиста и конторщика.