Онъ предалъ!
Предалъ своего друга.
И этотъ другъ погибъ на висѣлицѣ.
Цѣною предательства были нѣсколько горстей золота и прощеніе, открывшее ему самому доступъ въ Болгарію.
Онъ спряталъ золото и отправился въ отечество, — когда трупъ его жертвы еще не былъ снятъ съ веревки.
Самъ Іуда проявилъ больше чувства!
Преступленіе было совершено умѣло и тайно. Золото было дано и взято во мракѣ, безъ малѣйшаго звука. Преступникъ думалъ: „Никто ничего не видѣлъ и не слышалъ. Одинъ только человѣкъ могъ бы открыть тайну, но могила не говоритъ. Секретъ обезпеченъ. Я могу спокойно ѣхать на родину“.
И онъ поѣхалъ въ Болгарію.
Едва вступилъ онъ въ ея предѣлы, какъ почувствовалъ трепеть. Замершая совѣсть вдругъ ожила и дала знать о себѣ. Предатель сказалъ себѣ: „когда я пріѣду домой, меня встрѣтять тысячи вопросительныхъ взглядовъ, двусмысленныхъ намековъ и вопросовъ. Я долженъ быть готовъ къ нимъ, отвѣчать на нихъ смѣло и безъ колебаній, выйти изъ нихъ бѣлѣе снѣга, чище кристала. Буду смотрѣть прямо въ глаза людямъ, на дерзость буду отвѣчать дерзостью или презрѣніемъ. Я убилъ — чтобы жить, и я буду жить“.
Такъ размышлялъ умъ его, и его совѣсть прибавила къ этимъ размышленіямъ свое: „да“!
И онъ успокоился.
Въ столицѣ вокругъ него сразу образовалась мертвая пустота.
Общество его игнорировало.
Ни одна рука не протянулась къ нему; ни одно слово не обратилось къ нему; ни одинъ взглядъ не встрѣтилъ его взгляда.
Никто не требовалъ отъ него никакого отвѣта, потому что всякій уже далъ себѣ этотъ отвѣтъ самъ. Приговоръ былъ произнесень. Онъ былъ осужденъ безъ суда, безъ формальностей, безъ свидѣтельскихъ показаній и протоколовъ, безъ ссылки на какой бы то ни было параграфъ уголовнаго кодекса, — потому что самое низкое, самое отвратительное, самое гнусное и самое жестокое изъ всѣхъ преступленій — предательство — не наказуется этимъ кодексомъ, который его не предвидитъ и не признаетъ.
Общественная совѣсть судить часто по своему собственному кодексу, совершенно не похожему на писанный законъ. Ея приговоръ не требуетъ утвержденія и не подлежитъ аппеляціи. Онъ неумолимъ, непогрѣшимъ, неуловимъ, какъ судьба.
Несчастный встрѣтилъ товарищей дѣтства, друзей юности и юношескихъ увлеченій, товарищей эпохи борьбы и страданій, которые дѣлили съ нимъ когда-то и радости и скорби; онъ узналъ ихъ всѣхъ, но изъ нихъ — никто не узналъ его.
При встрѣчѣ съ нимъ они исчезали неизвѣстно куда; живые бѣжали отъ него, какъ отъ зачумленнаго; улица передъ нимъ пустѣла.
Онъ встрѣтилъ родныхъ, даже братьевъ, но и они проходили мимо него: даже родная кровь не говорила имъ ничего.
Не разъ онъ первый рѣшался протянуть свою руку, но рука падала, не встрѣчая отвѣтной руки.
Онъ чувствовалъ себя одинокимъ, чужимъ, какъ въ безмолвной могилѣ, въ этой шумной и людной столицѣ. Онъ чувствовалъ вокругъ себя мертвую тяжелую атмосферу, и никакія радости и страданія окружавшихъ его людей не проникали къ нему черезъ эту холодную стѣну ледяного презрѣнія. Отверженный и ни къ чему не причастный, присутствовалъ онъ на трапезѣ жизни.
Въ этой ужасающей тишинѣ онъ безумно жаждалъ услышать обращенное къ нему человѣческое слово. Онъ съ радостью готовъ бы былъ услышать даже слова: Подлецъ! Предатель! Негодяй!
Но и этой страшной радости ни разу не удалось испытать ему. Эти слова раздавались, правда, въ его ушахъ, но они не исходили изъ живыхъ усть: они носились гдѣ-то въ воздухѣ, въ пространствѣ, долетали до него, какъ эхо далекаго, ни на мгновеніе не останавливающагося хора проклятій. Онъ видѣлъ тысячи невидимыхъ взоровъ, гнѣвно устремленныхъ на него, кулаки, въ негодованіи сжимавшіеся и грозившіе ему, уста, искривленныя отвращеніемъ… Онъ тонулъ въ потокѣ безграничнаго позора…
Онъ началъ, наконецъ, терять мужество. Его собственная совѣсть, какъ хищная гіена, впилась своими острыми зубами въ сердце нравственнаго трупа.
Для него настало время ужасныхъ страданій, страданій ужасныхъ не только потому, что они были безмѣрны, но и потому, что имъ не предвидѣлось конца. Онъ не видѣлъ исхода для нихъ, не зналъ лѣкарства противъ нихъ… Свѣтъ оказывался тѣсенъ для него, потому что нигдѣ не находилъ онъ уголка, въ которомъ могъ бы хоть на мгновеніе освободиться отъ осаждавшихъ его страшныхъ образовъ и забыться. Если бы онъ могъ, съ какою бы радостью переселился бы онъ на другую планету… Если бы могъ, съ какимъ наслажденіемъ вырвалъ бы онъ собственными руками свои внутренности и свое сердце, въ которомъ загнѣздился мучившій его демонъ…
У него явилась ужасная потребность, ставшая для него источникомъ новыхъ невѣроятныхъ страданій, — видѣть могилу того. Разъ ночью онъ исчезъ изъ дому, въ которомъ жилъ, и на завтрашнее утро вернулся весь покрытый пылью и грязью: на колѣнахъ его панталонъ виднѣлись большія пятна съ приставшими къ нимъ мокрою землею и увядшими стебельками травы, -какъ будто бы онъ долго стоялъ на колѣняхъ на мягкой покрытой травой землѣ, а глубоко впавшіе глаза его глядѣли полубезумныхъ взглядомъ куда-то въ даль… Кладбищенскій сторожъ разсказывалъ въ этотъ день, что ночью гнался за какимъ-то незнакомымъ ему человѣкомъ, который забрался на кладбище съ воровскими намѣреніеми…
Однажды онъ шелъ по маленькой улицѣ — онъ теперь ходилъ только по такимъ заброшеннымъ улицамъ, гдѣ человѣческія лица не казались ему такими жестокими, потому что рѣдко кто здѣсь зналъ его. Этотъ день былъ годовщиною мученической смерти его жертвы. Улица называлась „Погребальною“ и вела къ кладбищу. Идя по ней, онъ встрѣтился съ экипажемъ, въ которомъ сидѣла дама въ траурѣ.
Онъ сразу узналъ благородное, печальное лицо дамы и, опустивъ голову, подошелъ къ экипажу.
Дама увидѣла его и приказала кучеру остановиться.
Онъ подошелъ и протянулъ было руку, но тотчасъ же опомнился и опустилъ ее:
— Милости, милости прошу… О, смилуйтесь хоть вы надо мною… Я такъ несчастенъ… простите.
Дама проговорила тихимъ голосомъ (въ первый разъ за все это время услышалъ онъ обращенный къ нему человѣческій голось):
— Одно только могу сказать вамъ, одинъ только совѣтъ могу подать вамъ: умрите!
Она съ сожалѣніемъ кивнула головою, и экипажъ поѣхалъ дальше.
Это была мать мученика. Она возвращалась съ кладбища, съ могилы своего погибшаго сына.
Слово „умрите“ было настоящимъ откровеніемъ для предателя. Страшная тяжесть спала у него съ плечъ. Онъ вдругъ увидѣлъ, что и для него есть исходъ — единственный исходъ — изъ того моря нечеловѣческихъ страданій, изъ той стихіи безчестія и позора, которою была для него до сихъ поръ жизнь.
Смерть!
Иными словами: избавленіе отъ самого себя.
Этою же ночью выстрѣлъ въ его комнатѣ разбудилъ его сосѣдей. Поднялась тревога. Явилась полиція и выломала дверь. Онъ лежалъ на полу, неподвижный, съ головою, пробитою пулею. Изъ его рта сочилась струйка крови. Его глаза глядѣли равнодушно и неподвижно.
На столѣ лежало открытое письмо. Это была его исповѣдь передъ Богомъ и передъ людьми…
Такъ умеръ предатель!
Общественная совѣсть была отомщена. Ощество наказало.
Почему оно не употребляетъ чаще свою несокрушимую, уничтожающую силу? Почему оно не поднимаетъ чаще свою руку для удара? Почему оно не пользуется всегда, съ неиз- мѣннымъ единообразіемъ, своимъ божественнымъ правомъ?
Можетъ быть на свѣтѣ было бы меньше позорныхъ дѣлъ!..