Съезд, созванный для борьбы с торгом женщинами, должен выяснить и обсудить многообразные и сложные причины, порождающие ту социальную язву, которую обозначают страшным, и в то же время неясным, словом — проституция. Если даже подразумевать под этим термином только продажную женскую любовь, т. е. такие отношения, при которых женщина отдаётся мужчине не по влечению, а ради материальных выгод, то и тогда нам придётся включить в круг проституированных женщин не только тех, на чьём лице горит явная печать торга собой. Разве девушка, которая выходит замуж без любви, хладнокровно взвешивая служебное положение или заработные способности мужа, не сравнивает себя с теми, кто по вечерам с робостью и бесстыдством бродит по улице, охотясь за мужскими вожделениями? А женщины и буржуазии, и аристократия, отдающиеся за плату, ради пополнения семейного бюджета, или в погоне за дорого стоящей элегантностью? Какое определение дать им?
Но этих категорий проституирования я в своём докладе не хочу касаться. В современном обществе женская продажность приобрела громадные размеры и самые разнообразные формы, прокралась во все слои, втянула женщин не только разных классов, но и разной степени образования. И нет сомнения, что причины её нельзя объяснять одной экономикой. Слабая воля, острое любопытство к жизни, отсутствие подлинных духовных интересов, жадность темперамента, наконец, та особая, прирождённая и усиленная тысячелетней культурой, женская пассивность, которая так охотно подчиняется мужской активности, — всё это направляет в проституционный поток бесконечные и всё растущие толпы женщин. Но рядом с этими психическими и физиологическими факторами есть экономические и социальные условия жизни вообще и женской жизни в особенности, условия, питающие и вздувающие этот приток свежего женского товара. Их-то мне и хочется выяснить.
Обстановка и содержание труда накладывают печать на всего человека. Его мысли и характер, радости и печали, сила и слабость, в значительной степени, образуются под влиянием его профессии, вернее — того, куда и каким образом расходует он свою мускульную и мозговую энергию. И в этом отношении, за последнее столетие, европейская женщина пережила настоящую революцию. Если прежде она была рабски, почти насильно прикована к тесноте и замкнутости семейного очага и сообразно с этим выработала себе известный психологический склад, то теперь она так же насильно выгоняется на рынок, в мастерскую, к фабричному станку, в контору, на службу и в конце концов на улицу. Те хозяйственные ценности, выработка которых прежде целиком лежала на Hausfrau разных классов, теперь производятся на фабрике, и женщина, оставаясь дома, не оправдывает своего существования.
Общественное сознание ещё слабо отдаёт себе отчёт в этом перевороте, произошедшем в судьбе женщины. Старые понятия, старые оценки и мерки меняются медленнее, чем самый процесс жизни. И новые трудовые условия оказались совершенно неприспособленными ни к материнским функциям женщины, ни к её образованию и воспитанию. Это создаёт целый ряд ненормальностей в семье, в положении матерей и детей, отражается на здоровье и воспитании подрастающих поколений и, наконец, усиливает исход женщин от нормальной жизни к проституции.
Быстрый количественный рост самостоятельно зарабатывающих женщин настолько известный факт, что нет надобности приводить много цифр. В многообразных западных исследованиях можно найти все данные, все цифровые таблицы, подробно рисующие и этот рост, и положение женского труда. Зато всё, что касается России, мало исследовано и скудно освещено. Приходится брать не общие, а отдельные сведения. Так, в интересном очерке профессора Левинсона-Лессинга „О занятиях женского населения г. С.‑Петербурга“ делается такой подсчёт: В С.‑Петербурге на 100 рабочих мужчин рабочих женщин было в 1881 г. — 26,06, в 1890 г. — 33,69, а в 1900 г. — 39,36. В конторском труде наплыв женщин ещё значительнее. Чертежниц и переписчиц в 1881 г. было на 100 мужчин 6,09 %, а в 1900 г. — 42,3 %.
В последних отчётах фабричных инспекторов встречаются совершенно определённые указания на стремление предпринимателей заменять мужской труд женским.
„Причины усиления женского труда, — большее трудолюбие, внимательность и воздержание (не пьют, не курят) и также уступчивость и меньшая требовательность их относительно заработной платы“, пишет в отчёте 1907 г. фабричный инспектор Владимирской губ.
„Особенно быстрым темпом процесс этот пошёл после забастовочного движения 1905 г. Предпочтение фабрикантами труда женского настолько велико, что есть уже фабрики, где женщины, с одной стороны, исполняют обязанности таскальщиков тяжестей, с другой, — занимают места младших конторских служащих, приёмщиков и т. д.“, говорит тот же инспектор в 1908 г.
„Заменяя мужской труд женским, фабрика выгадывает на заработной плате и при уплатах вознаграждений за несчастные случаи. Кроме того, некоторые фабрики, как было отмечено и раньше, заменяют мужчин женщинами, как более спокойным и послушным элементом“ (Московская губерн., 1908 г.).
Фабричные инспектора предполагают, что фабриканты сами идут навстречу женской армии, благодаря дешевизне, уступчивости, меньшей требовательности женщин. Можно было бы иначе переставить — дешевизна, из которой вытекают и уступчивость, и нетребовательность, вот что до сих пор невыгодно отличает женский труд от мужского. Приходится сравнивать положение женщин на трудовом рынке с положением низших рас, негров или китайцев. Недаром, когда в начале XX века на шёлковых фабриках Бадена спрос на женский труд превысил предложение, у фабрикантов возникла мысль выписать на смену женщинам японцев.
Причины низкой оплаты женского труда должны интересовать не только трудящихся женщин всех состояний. Само собой разумеется, что дешевизна женщин одной непрерывной цепью тянется через жалкий заработок ткачихи, портнихи, горничной, к не менее жалкому жалованью учительницы, конторщицы, вплоть до оплаты женщин либеральных профессий. Но та же дешевизна влияет и на цену мужского труда, и немудрено, что рабочие, не отдающие себе отчёта в связи причин и следствий, так долго и так упорно воевали и воюют против женского вторжения.
В отчёте фабричного инспектора Черниговской губ. за 1908 г. говорится:
„Трудом женщин фабрики заменяют труд подростков, а иногда и взрослых. Были попытки поставить женщин в качестве ткачих на механических и ткацких станках суконной фабрики, причём сдельный заработок их оказался не меньше мужского, но ткачи просили владельцев фабрики не принимать женщин на работу“.
С другой стороны, рабочие организации как западные, так и наши начинают понимать, как важно для всего их класса изменение ценности женских рук и, втягивая мало-помалу женщин в свои ряды, эти организации в то же время вносят в программы ряд требований, связанных с охраной женского труда.
Неравная оплата мужской и женской рабочей энергии чаще всего объясняется просто более приниженным положением женщины. Мужчина притеснитель; в качестве хозяина рынка он пользуется своим положением и дешевит женщину. Нечего и говорить, что это слишком поверхностное и одностороннее решение вопроса. Немецкая исследовательница Alice Salomon в своей крайне интересной работе „Die Ursachen der ungleichen Entlohnung von Männer und Frauenarbeit“ постаралась на основании статистических и экономических данных, взятых главным образом из жизни Германии и Австрии, а отчасти и Англии, вскрыть как особенности, так и причины этого заработного неравенства.
Она прежде всего устанавливает, что несомненно существует различие как в качественной, так и в количественной продуктивности мужчины и женщины. На лионских фабриках в то время, как мужчина разрезает два куска бархата, женщина разрезает только один. Там же, несмотря на равную сдельную плату, женщина вырабатывает только 70 % мужского заработка. В Англии, на шёлковых фабриках, мужчина управляет сразу двумя ткацкими станками, а женщина одним. Неравная трудоспособность порождается не только разностью физических сил. Только в сельском хозяйстве, особенно там, где ещё мало машин, выше всего ценится непосредственное мускульное усилие. В остальных отраслях труда, благодаря росту техники, требуются не столько физические, сколько психические свойства. И в них женщина тоже оказывается отличной от мужчины. Она менее догадлива, менее интеллигентна, наконец, она приходит на трудовой рынок не вооружённая ни опытом, ни знанием.
Так, в ювелирном производстве, где особенно ясно, что оплата идёт по линии умелости и интеллигентности, средняя цена мужского рабочего часа 39 пфеннигов, а женского — 22,8 пфеннигов. Женщинам поручается только наиболее грубая, а значит и хуже всего оплачиваемая работа. Делается это прежде всего потому, что женщины являются на работу без настоящей выучки, без тех навыков, которые больше всего ценятся работодателем. Мужчины-ювелиры учатся 4-5 лет. Женщины — 3 года, изредка 4. У них также нет возможности опытным путём достичь совершенства, так как большинство женщин остаётся на работе 3-3½ года; потом они бросают мастерскую для выхода замуж или… для проституции. Только 13 % работниц продолжает работу и после 30 лет. Кратковременность женского труда и молодость работниц есть явление общее. В Германии из 1,000 работниц было 397 недостигших 20 лет, в Австрии — 570. (Цифры относятся к 1900 г.) Есть отрасли труда, где этот % ещё больше. На бумажных фабриках Германии 66 % работниц моложе 24‑х лет, и в этом производстве наплыв дешёвых женских рук делает даже часто машины ненужными.
Иногда увеличение женского труда вызывается, напротив, установкой новых, легкоуправляемых машин. Венская анкета 1896 г. выяснила, что в шляпном производстве, благодаря новым машинам, не требующим ни опытности, ни силы, мужской труд почти вытеснен женским. Причём там, где мужчины зарабатывали 10-16 гульденов, женщины довольствуются 3—6 г. Очень характерна одна чёрточка, приведённая в той же анкете. В производстве готового платья мужская работа ценится почти втрое (женщина — 70 кр. — 1,30 гульд., мужчина — 2½—3 гульденов в день). За сверхурочные часы женщины получают обычную плату, а мужчины тройную против своей обычной. „Это потому, — объясняли хозяева, — что мужчины ценой стачки завоевали себе более высокую оплату сверхурочных часов“.
Высшие, лучше всего оплачиваемые, отрасли труда, металлургическая, машинная, полиграфическая промышленность, почти закрыты для женщин. На их долю остаётся работа, требующая меньшего искусства, но зато и самая дешёвая. Клеймо дилетантизма и временности лежит на женской работе, понижая её рыночную ценность. А предприниматели уже пользуются этим положением и извлекают из него крупную выгоду, удерживая на женский труд такие цены, дешевизна которых непропорциональна разнице в продуктивности мужского и женского труда. Так, на некоторых английских фабриках к ткачихам приставляют машиниста, который должен помогать им в управлении машинами. За это фабриканты сбавляют ткачихам от 15—50 %, хотя расход на помощника не превышает 2-3 %.
В Эдинбурге наборщики получают за 1,000 слов 6¾ пенни. Наборщицы — 4½ пенни. Сами предприниматели признают, что лишние помощники, приставленные к женской работе, стоят ему 1 п. Откуда же остальные 19 % сбавки?
Ответ ясен: сбавка эта создаётся общей дешевизной женщины. Это станет ещё яснее, если мы из области физического труда перейдём к труду умственному, особенно к тем его областям, где работодателем является само государство.
Среди не физических работниц первое, по количеству, место занимают приказчицы и конторщицы. По данным, приведённым в известной книге Лили Браун, „Женский вопрос“, в 1900 г., в одном Берлине, было 365 тысяч приказчиц. Оплата их труда колеблется от 30—150 м. Но необходимый для прожития минимум, т. е. 60 марок в месяц, получают только 70 % из них. Остальные должны или жить в семье (на самом деле 100 тысяч приказчиц живёт без семьи), или искать других способов пополнить свой бюджет. Эти другие способы станут ещё очевиднее, если вспомнить, что от приказчицы требуется нарядность и что 71 % приказчиц в Берлине находится в возрасте от 15—21 года.
Известный исследователь вопросов труда, Sidney Webb, выясняя особенности женского заработка, говорит: „Кроме ремесла и трудоспособности, женщины имеют возможность вынести ещё на рынок своё тело“.
И Alice Salomon права, когда приходит к такому выводу: „В конце концов нельзя не упомянуть, что девушки могут найти средство для удовлетворения своих потребностей при помощи проституции, что даёт работодателям сознанную или несознанную возможность понижать заработную плату женщин“.
Но если такова психология, таков расчёт капиталиста-предпринимателя, то что же нам сказать, как объяснить поведение государства, которое повторяет по отношению к женщине все неравенства и несправедливости, существующие в частных предприятиях?
В Англии телеграфистки получают от 16—40 шил. в неделю, а телеграфисты от 18—65 шил. Фабричные инспектора 1000 ф. в год, инспектрисы 500 ф. (причём им ещё запрещается выходить замуж). В Австрии на почте женщины получают 40 % мужской оплаты. Если даже допустить, что 3 женщины работают за двоих мужчин, то и то окажется, что государство обсчитывает женщин на 27 %.
Резче всего это сказывается в оценке учительского труда. Казалось бы, что именно здесь нет двух путей. Надо или признать женщин непригодными для важного и ответственного дела воспитания будущих поколений и тогда совсем не допускать их до учительских обязанностей, или, раз такого отрицания не существует, признать их равноценными. Но на самом деле государство остановилось на полпути. И в Англии, и в Германии учительницы получают ⅔ того, что получают учителя.
Так, на всех ступенях общественной лестницы сохраняется одинаковое в своём неравенстве взаимоотношение между мужской и женской заработной платой. Немудрено, что западная женщина, которую большая экономическая теснота заставляет выдерживать большую конкуренцию, уже отдаёт себе отчёт в теснейшей связи между интересами женщин всех классов и всех состояний.
Всё, что отличает, ухудшает, беднит женскую жизнь на Западе, всё, что составляет особые, специально женские, трудности её борьбы за существование, в совершенно такой же мере относится и к русской женщине. Даже в ещё большей мере. Если там необученность и более низкий техно-умственный уровень является источником женской дешевизны, то у нас эти культурно-образовательные условия ещё хуже.
По официальным данным Статистического Ежегодника,[2] в России 32,6 %, грамотных мужчин и 13,7 % грамотных женщин, а в некоторых губерниях, как, например, в Вологодской, этот процент падает ещё ниже. Там 32,8 % грамотных мужчин и только 6,7 % грамотных женщин. Текущее школьное учение, подымая отчасти общий уровень грамотности, оставляет женскую отсталость почти в полной неприкосновенности. В начальных школах в 1903 году училось 71,9 % мальчиков и только 28,1 % девочек.
В средних школах количество учеников того и другого пола почти равно. Зато в средних специальных школах, которые лучше и скорее вооружают учеников для заработка, обучается 163,000 мальчиков и всего 46,000 девочек.
Высшие учебные заведения остаются в России до сих пор закрытыми для женщин. Общество оказалось вынужденным создать частные высшие женские школы, которые (за исключением медицинского института) не дают своим слушательницам всей полноты образовательных прав. Таким образом, мы видим, что на всех стадиях учения, женщины не занимают того места, которое они должны были бы занимать в виду требований, предъявляемых к ним жизнью.
В то же время молодость работниц, так понижающая на них цену на Западе, является и у нас, в России, обычным явлением. По переписи 1897 г., в изготовлении одежды малолетния и подростки (до 15 лет) женского пола составляли 49,5 % всех рабочих. Во всех отраслях труда эта категория малолетних и подростков заполнена главным образом женской молодёжью. В табачном производстве официально значится только 1,573 девушки моложе 15 лет. Но стоит заглянуть на любую фабрику, чтобы убедиться в неточности этой цифры, так как на этот промысел, где женщины составляют более 75 % всех рабочих, идут совсем юные девушки, почти дети. Табачное дело, также как и текстильное, где тоже преобладает женский труд (в 1897 г. на 450,000 мужчин было 508,000 женщин; теперь эту цифру следует считать значительно больше), являются по оплате одними из самых неблагодарных отраслей труда.
Немецкая анкета, выяснявшая положение замужних работниц, пришла к заключению, что для женского здоровья, точнее для материнских функций женщины, особенно вредны такие промыслы, где женщина должна весь день стоять или весь день сидеть. Как раз на табачных фабриках приходится всё время работать сидя, а на ткацких стоя. Причём на табачных происходит отравление никотином, а на ткацких от постоянного сотрясения, особенно ощутительного на верхних этажах высоких корпусов, беременные женщины чаще всего не донашивают ребёнка до срока.
Говоря о вредных для женщин промыслах, не надо делать себе иллюзии. Почти все существующие формы труда вредны даже для мужского здоровья, а для женского и подавно. Фабрика, мастерская, беготня прислуги у частных хозяев, служба продавщицы или конторщицы, — всё ставит женщину в самые тяжкие условия, идущие вразрез с материнством, к которому её первоначально предназначила природа. Но все эти трудности усугубляются тем, что женщинам до сих пор предоставляются самые дешёвые, самые неблагодарные виды труда.
Мне пришлось побывать в прошлом году в Белостоке на двух суконных фабриках. Одна из них маленькая, не подчинённая фабричной инспекции. Это была не фабрика, а подлинный Дантов ад. В мрачном подвальном этаже, где под ногами хлюпала стекавшая со двора вода, пять или шесть женщин трепали старые суконные тряпки. Несмотря на открытые настежь окна и двери (это было в феврале), в воздухе носились густые тучи чёрной пыли. Она сплошь покрывала одежду, лица, руки работниц. Мне сказали, что передо мной молодые девушки. Но я видела только тощие груди, впалые щёки, мертвенное равнодушие в потухших глазах. Фабрика пожрала их молодость и не только молодость, но и жизнь. Ясно было, что чахотка уже овладела этими жалкими рабынями труда. На этой фабрике, с нищенской расценкой, работали почти исключительно женщины.
Там же, в Белостоке, мне показали другую, иначе обставленную фабрику. Она помещалась не в старом, полуразвалившемся флигеле, а в новом, щеголеватом здании. Окна были большие, было сухо и светло, и если фабричный труд и здесь таил свои обычные отрицательные стороны, то всё же не было никакого сравнения с первой зловонной ямой. Но здесь женщин не было видно. Только две-три старухи горбились над ткацкими станками. Это были, очевидно, старожилки фабрики. Представитель фабричной администрации, водивший нас по корпусам, пояснил, что сами рабочие настояли, чтобы женщин не принимали, так как они понижают цену.
Общая русская скудость исследований и цифр не даёт возможности должным образом установить очень важный для понимания положения женщины на трудовом рынке факт непропорциональности между разницей в продуктивности и в оплате женского труда. Приходится брать отрывистые, отдельные сведения. Так, г‑жа Глинская, в своём докладе „О службе женщин на железных дорогах“[3], указала, что сторожа, охраняющие железнодорожный путь, получают 177 р. в год, а сторожихи, делающие буквально ту же работу, так же отвечающие за безопасность идущих мимо поездов, получают только 41 р. в год. Даже женщины-врачи, состоящие на службе у железных дорог, получают только две трети мужского жалования, хотя, казалось бы, что они делают равный с мужчинами труд, так как им, в такой же степени как и мужчинам, доверяется и здоровье, и жизнь людей.
Мне самой пришлось записать на одной из кубанских табачных фабрик такую расценку труда. Мастер, укладывающий табак в фунтики, получает 45 р. в месяц. Мастерица за ту же работу получает 15 р. По словам фабричной администрации, мужчина вырабатывает в день 12 ящиков, женщина — 7. Иначе говоря, продуктивность её работы меньше в 1,7 раза, а оплата меньше в три раза.
Различие станет ещё очевиднее, если мы перейдём в такую область труда, где ценится не физическое усилие. Г. Гудван, исследовавший положение 26,000 одесских приказчиков, устанавливает средний заработок для мужчин 34 р. в месяц, для женщин — 13 р. Но это средняя цифра, а в той же Одессе 23 % приказчиц получают менее 10 р.
А все конторщицы, машинистки, служащие, наполняющие правления железных дорог, банков, частных обществ, мировых учреждений, и получающие за свою одуряющую работу жалкие гроши? Здесь, как и в неравном жалованье женщин-врачей на железных дорогах, уже нельзя объяснить женской дешевизны ни разницей в подготовке, ни недостаточностью образовательного ценза. Сплошь и рядом девушка, окончившая институт, гимназию, или даже высшие курсы, получает меньше канцеляриста, прошедшего немудрую науку городского училища и, тоже не особенно мудрый, экзамен на чин. По данным Л. В. Авиловой[4], в небольших городах заработок чиновницы колеблется от 10—35 р. А иногда в казённых учреждениях попадается жалованье в — 6, 5, 3 р. в месяц. В крупных центрах вознаграждение немного выше, а именно от 15—60 р. Средней ценой для Петербурга надо считать 30 р.
Громадное и прямое влияние на понижение женского чиновничьего заработка имеет ст. 156 устава о службе, закрывающая женщинам доступ на государственную службу. Девушки, вынужденные зарабатывать себе хлеб канцелярской работой, искусственно удерживаются государством на самых невыгодных, трудовых позициях.
То же самое делает государство и в другом интеллигентском труде, в учительском, где, помимо различия в оплате учителей и учительниц, большое значение для женской дешевизны имеет то, что женщины заполняют только нижние ступеньки педагогической лестницы. Их принимают учительницами в низшие школы и в младшие классы гимназий, то есть как раз туда, где расценка труда наименее выгодна.
Привычка дешевить женщину даёт себя знать на каждом шагу. Когда французский парламент в текущем году обсуждал пенсии на старость, комиссия определила, что мужчине надо давать 417 фр., а женщине довольно 270. У нас в военном ведомстве, в 1902—05 г., заседала особая рабочая комиссия. Она высчитала минимальный месячный рабочий бюджет для мужчины в 21 р. (3 р. одежда, 4 р. квартира, 10 р. еда, 4 р. бельё, мыло, табак и т. д.), для женщины в 17 р.
Быть может, действительность и на самом деле научила женщин быть менее требовательными, сокращать свои расходы и желания. Но всё-таки в громадном большинстве случаев заработок женщины значительно ниже её бюджета. В Париже более ста тысяч портних, но только треть из них получает 900 фр., необходимые для сколько-нибудь сносного существования. В Вене только 40 % работниц может покрыть свои расходы своим заработком. Из немецких конторщиц 30 % получают меньше предельного бюджета, т. е. меньше 60 м. в месяц.
По исследованию г‑жи Фросиной, „Бюджет семейных работниц“[5], выясняется, что, для не голодного прожития одинокой работницы в Петербурге, необходимо иметь по меньшей мере 20 р. в месяц. При этом еда такая: ½ ф. хлеба, булка, бутылка молока, чай, ½ ф. колбасы, иногда яйца. Горячая пища очень редко. И это ещё считается недурным питанием. При таком бюджете остаётся на одежду, считая бельё и сапоги, 43 р. в год.
Но ведь громадное большинство работниц не получает и 20 р. В текстильном производстве заработок колеблется от 7—12—15 р. В табачном деле большинство работниц получает около 10 р. Заработок портних и белошвеек как будто больше, от 10—30 р. при хозяйских харчах. Зато у них есть полосы мёртвого сезона, когда они буквально остаются на улице, на этой гостеприимной, всегда готовой принять молодую женщину, улице.
В письмах, которые в ответ на анкету присылали в редакцию газеты „Новая Русь“ приказчицы, так и говорилось: „Вечерними прогулками пополняется бюджет многих конторщиц, кассирш и других служащих“. Да и как же иначе, если за 12−14‑часовой рабочий день девушка получает от 6−18 р. (приказчицы в булочных), или от 10−15 р. (приказчицы в магазинах дешёвого платья). Ведь одна квартира, если даже занимать одну комнату вдвоём, стоит не менее 6 р. Утренний чай и праздничная еда, при самом скромном счёте, тоже обойдутся не менее пяти рублей. А где же взять деньги на платье? Ведь приказчица должна одеваться, как барышня. Если фабричная работница тратит на одежду 43 р. в год, то приказчице оно должно стоить не менее 80−100 р. Если прибавить мелкие расходы, леченье, переписку, книги, хоть изредка театр или загородная поездка, то получится ещё рубля три в месяц. Итого годовой расход не менее 280 р. Откуда же взять эти деньги тем, кто получает около 200 рублей в год, а то и меньше?
Тот же периодический недочёт мы найдём и в бюджете чиновницы. Даже если взять за средний заработок 35 р. (хотя было бы правильнее считать 30 р.), то человеку, имеющему самые скромные интелигентские привычки, нет возможности свести концы с концами. В крупном центре комната стоит не менее 15 р. На питанье, и то наполовину впроголодь, следует положить тоже не менее 15 р. На платье, на конки, на леченье, на так называемые культурные потребности остаётся 5 р. Сумма не только явно недостаточная, по прямо нищенская.
Это несоответствие между самым тесным, самым урезанным бюджетом и возможным женским заработком, несоответствие, которое мы находим и в пролетарском, и в интеллигентском женском труде, обыкновенно объясняют, точнее, оправдывают тем, что женщина не зарабатывает, а только прирабатывает. Между тем и в этом отношении жизнь коренным образом изменила положение женщины. Количество браков так быстро падает, что прежняя надёжная семейная пристань становится для большинства девушек недостижимой. Да и качество брака изменилось, он всё менее долговечен, и при расхождении женщина нередко должна находить самостоятельные средства для своего и детского существования. В Англии и Германии половина женщин брачного возраста не замужем. Соответственно с этим растёт количество внебрачных детей. В Вене и Париже одна треть, а в некоторых округах Германии даже половина новорождённых прижиты вне брака. Часть их родится в обстановке длительной связи, где отец и признаёт детей, и заботится о них. Но сколько таких, которые остаются исключительно на попечении и ответственности матери. Мы видели, как слабо общество вооружило женщину для экономической борьбы, как неравно и сурово относится само государство к интересам женщины-труженицы. Ей нечем прокормить даже себя одну, где же возьмёт она средства для ребёнка? И что мудрёного, если в Германии, на те зеркальные и химические фабрики, где число мертворождений особенно велико (65 %, а если прибавить детей умирающих в первый год рождения, то смело можно назвать эти промышленные заведения фабрикой ангелов), с наибольшей охотой идут девушки-матери.
И что мудрёного, если, сравнивая свою жизнь, убогую, холодную и голодную, лишённую радостей и развлечений, составляющих потребность всякого, а тем более молодого, человеческого существа, сравнивая своё тусклое прозябанье с ярким разгулом проститутки, девушка-работница не видит никаких преимуществ на стороне своего честного труда. Молодость не заглядывает далеко. Быть может, там, впереди, ждут болезни, ждёт бесприютная, униженная старость. Но разве те болезни, которыми награждают женщину фабрика, мастерская, контора, магазин, много лучше сифилиса? Разве она обеспечена чем-нибудь на старость, на время болезни? И тут, и там положение одинаково шаткое. Но улица манит возможностью насладиться всеми растущими соблазнами города. Наряды, театры, шум, опьянение, веселье, щедрое мужское общество. Легко говорить, что всё это пошло, низменно, грязно. Но надо ли, возможно ли так строго ценить влечения и вкусы наименее культурных женских слоёв населения, из которых главным образом вербуется проституционное войско, если несравненно более культурные мужчины, врачи, адвокаты, учителя, писатели добровольно и охотно опускаются в эту низину, проводят ночи, а иногда и дни, в этой пошлости и грязи? Ведь это они, ведь это потребители, поддерживают высокий спрос на продажное женское тело, а значит и на всю окружающую его атмосферу. Спрос настолько высокий, что та же самая табачница, за 8 руб. в месяц целыми днями глотавшая никотиновую пыль, что та же горничная, которая бегала по лестницам, подавала, прибирала, угождала, не зная ни покоя, ни отдыха, а главное не видя ни проблеска вниманья к себе, что любая из самых неудачливых работниц может сразу, если только судьба снабдила её некоторою привлекательностью, начать получать десятки рублей, а то и больше. И впереди ведь не только Калинкинская больница, — многие ли помнят о ней в начале? — но и простор самых неограниченных возможностей, так называемая карьера, которую до сих пор подавляющее большинство женщин может сделать только при помощи своей, так или иначе выраженной, так или иначе предложенной, женской привлекательности.
И до тех пор, пока не изменятся общие условия женской работы, пока не начнётся систематическая, планомерная борьба с рыночной дешевизной женщины, проституция будет широко раскрывать свои красные двери, предлагая соблазнительный исход из экономических, а подчас и из психологических затруднений. Борьба эта уже началась. Она идёт двумя путями. Ве-первых, сами женщины выходят из прежней инертности и разобщённости. Былое равнодушие к общественности, эгоистический перевес семейных мелочей над широкими интересами мало-помалу уступают место сознанию своей связи, личной, кровной связи со всем государственным и социальным коллективом. Женщины учреждают отдельные союзы, входят в общеполитические и профессиональные организации, объединяют женскую раздробленную толпу, стараются расширить образовательные права и поднять воспитательный уровень женщин.
Как только проснулись женщины, проснулось и законодательство, так долго оставлявшее в полном пренебрежении интересы матери, а значит и ребёнка. Теперь необходимость государственного вмешательства, государственной охраны материнства уже сознана во всех культурных странах. Ночная работа запрещена женщинам в Англии, Франции, Швейцарии, Германии, Австрии, Голландии. В России такое запрещение было издано в 1885 г., а позднейшими разъяснениями и дополнениями почти анулировано. Обязательность отдыха в связи с родами признана в тех же странах и сверх того в Бельгии, Венгрии, Португалии, Швеции, Дании, Испании. Маленькая Португалия обязала заводы, где работает более 50 женщин, иметь ясли. В России никаких законов по охране материнства нет. А на Западе каждый год приносит всё новые расширения государственных забот о женщине.
Но женщина уже переросла время попечительства и опеки. Вынужденная наравне с мужчиной, хотя и не на равных с ним условиях, вести экономическую борьбу за жизнь, принимая активное участие в науке, в искусстве, в выработке культурных ценностей, она уже не может довольствоваться законами, которые будут писать для неё другие. Она должна сама принимать участие в их выработке, должна иметь возможность сама высказывать свои нужды и отстаивать свои требования.
Отсюда и вырос международный женский лозунг, требующий избирательных прав для женщин. Есть у него и другой источник, другое, не скажу оправдание, но настояние. Исключительные политические права всегда создают чувство превосходства, вольное или невольное. Только подъёмом всего правового и обычного положения женщины можно отучить человечество от мысли, что женщина сама по себе стоит дешевле мужчины, что бабе цена особая.
Но для этого надо насадить новые привычки, пониманье, новое чувство человеческого достоинства, не только в мужское, но и в женское сознание. Сделать это можно только при помощи старых, но всё ещё неосуществлённых лозунгов свободы и равенства, которые, рано или поздно, придётся распространить и на женщин. И чем раньше это произойдёт, тем легче будет обществу бороться с проституцией, по крайней мере в той её части, которая порождается тяжестью экономического и правового гнёта.
Примечания
- ↑ Доклад, читанный на первом всероссийском съезде для борьбы с торгом женщинами.
- ↑ Издание 1909 г., но цифры общей грамотности относятся, по-видимому, к 1905 г., а школьные данные к 1903 г.
- ↑ Напечатано в трудах первого женского съезда, также как и другие доклады, на которые я ссылаюсь.
- ↑ Доклад ж. съезду „О службе женщин в правительственных и общественных учреждениях“.
- ↑ Напечатано в трудах женского съезда.