У подножія снѣжной горы разстилалась тихая долина, черезъ которую журча протекалъ быстрый потокъ. Онъ омывалъ корни стараго дуба, который отражался въ его прозрачной водѣ. Въ тѣни дерева росло множество цвѣтовъ, и между ними маленькая синяя горчанка, а въ его листвѣ наверху жилъ старый мудрый воронъ.
Былъ жаркій лѣтній день, горчанки уже отцвѣтали, ихъ нѣжные вѣнчики начали вянуть отъ жары. Одна горчанка, видя свою сосѣдку наполовину увядшей, стала жаловаться: «Какъ тяжела наша судьба, и какъ мы достойны сожалѣнія. Одинъ только разъ, одну только весну мы наслаждаемся жизнью. Нѣсколько поцѣлуевъ майскаго солнца, нѣсколько ночныхъ пиршествъ, опьяняющихъ росой и луннымъ свѣтомъ; пара мимолетныхъ ласкъ вечерняго вѣтерка, нѣсколько краткихъ посѣщеній чистенькихъ и милыхъ жучковъ; немного птичьяго пѣнія — и исчезло счастье и никогда не вернется… Не успѣешь еще насладиться жизнью, какъ она уже клонится къ концу. Во сколько разъ счастливѣе этотъ дубъ, который гордо высится и шумитъ своей листвой надъ нами. Онъ видѣлъ появленіе и исчезновеніе тысячъ поколѣній горчанокъ, и все еще живетъ и, можетъ быть, еще тысячу разъ будетъ переживать восторги весны»…
Она умолкла и грустно опустила голубую головку.
Между листьями стараго дуба пронесся глухой ропотъ, и послышался сухой надтреснутый голосъ: «Дурочка, какія глупости ты говоришь. Конечно, я живу дольше тебя, но ты глубоко ошибаешься, если считаешь меня достойнымъ зависти. Весеннее солнце цѣлуетъ тебя, какъ мать цѣлуетъ свое дитя, ты растешь беззаботно, и каждый часъ твоей жизни даритъ тебѣ счастіе; ты не знаешь ничего, кромѣ радостей весны и лѣта, тебѣ чужды мрачныя впечатлѣнія осени. У тебя нѣтъ враговъ, ты ничего не знаешь о борьбѣ и страданіяхъ. Въ мірѣ для тебя существуетъ только красота и гармонія. А моя молодость ушла на борьбу съ безчисленными противниками, которые мѣшали мнѣ расти. Мнѣ угрожали черви и личинки майскаго жука, гусеницы и жуки, жадные зубы пасущихся животныхъ и коварный ядъ плѣсневыхъ грибковъ… А когда мнѣ удалось спастись отъ всѣхъ этихъ преслѣдованій и вырасти — какова тогда была моя судьба? Вѣтеръ вымещалъ на мнѣ свое бѣшеное настроеніе; онъ яростно трепалъ мои листья, часто ломалъ мои вѣтви. Молнія срывала съ меня кору и наносила мнѣ страшныя раны… Взгляни на меня — я весь покрыть рубцами. Осень лишала меня ежегодно всѣхъ моихъ листьевъ, и зимній холодъ пронизывалъ меня насквозь. Въ то время, какъ ты весной радостно грѣлась на солнцѣ, я едва ли начиналъ оттаивать и чувствовать движеніе сока въ моихъ замерзшихъ вѣткахъ. Даже въ тѣ немногіе дни, когда меня украшали скудные цвѣточки, я долженъ былъ заботиться о предстоящей зимѣ и думать объ ея невзгодахъ.
«Что мнѣ отъ того, что я живу дольше тебя? Я живу уже тысячу лѣтъ, а когда я оглядываюсь назадъ, они мнѣ кажутся однимъ днемъ.
«Жизнь моя всегда была полна труда, заботъ и страданій, и лишь рѣдкіе моменты счастья озаряли ее. Любилъ ли я птичку въ моей листвѣ, наслаждался ли цвѣткомъ у моихъ ногъ, радость моя бывала недолга: они исчезали, а я вновь оставался одинокимъ и могъ только грустить о нихъ…
«Теперь я старъ, во мнѣ все пусто, мои корни гложетъ червь, вѣтви мои умираютъ, тѣло мое все дряхлѣетъ и дряхлѣетъ, пока неумолимое время окончательно не сломитъ меня.
«Я завидую твоей красотѣ, жизнерадостности и твоему быстрому и легкому концу. Если необходимо умереть, то не безразлично ли, раньше или позже? О, если-бъ можно было никогда не старѣть и вѣчно жить, какъ эта могучая скала надъ нами! Если ты не довольна своей судьбой, то завидуй участи этой скалы, а не моей».
На нѣкоторое время воцарилась тишина, вдругъ вершина скалы затрепетала отъ гула и раскатовъ грома, и послышалась медленная, вялая рѣчь, въ которой краткія фразы смѣнялись длинными паузами.
«Дубъ, ты оказался не умнѣе этой маленькой горчанки. Ты говоришь о моей вѣчности, но вѣдь и я нѣкогда получила свое начало и когда-нибудь должна буду исчезнуть. Ничто не долговѣчно на землѣ, сама земля не вѣчна, даже солнце имѣетъ начало и конецъ. Воздухъ и вода подтачиваютъ меня со всѣхъ сторонъ. Вы растете — я же все уменьшаюсь, и въ одинъ прекрасный день отъ меня ничего не останется; и тогда не безралично ли будетъ, существовала ли я когда-нибудь или нѣтъ? Меня это даже не огорчаетъ, не все ли мнѣ равно — живу ли я много или мало. Въ моей жизни нѣтъ радости, я стою здѣсь изъ года въ годъ и равнодушно наблюдаю окружающее. Мнѣ безразлично, зима ли или лѣто теперь, меня не интересуетъ смѣна дня и ночи.
«Я ничего не чувствую; во мнѣ все мертво, я ни на что не надѣюсь и ничего не боюсь. Я не могу радостно расти, подобно тебѣ. Нѣтъ у меня глубокихъ корней, которые бы жадно впитывали соки земли. На мнѣ не растутъ листья и цвѣты, не зрѣютъ плоды; вокругъ меня не появляется молодыхъ побѣговъ. Я не переживаю ни горя ни радости, я мало думаю, только тупо грежу… Я скучаю безконечно и едва замѣчаю все происходящее вокругъ. Все пусто, все ненужно и глупо. Я охотно помѣнялась бы съ тобой и даже съ однолѣткой-горчанкой. Вы хоть кое-что чувствуете, я — ничего»…
Въ это время раздалось карканье ворона, сидѣвшаго на вершинѣ дуба. «Посмотрите туда», обратился онъ къ только что говорившимъ скалѣ, дубу и цвѣтку, показывая на журчавшій въ долинѣ потокъ.
Надъ зеркальной поверхностью воды рѣяло, подобно облаку, безчисленное множество маленькихъ крылатыхъ существъ. Это былъ рой однодневныхъ мошекъ, которыя только что появились на свѣтъ. Онѣ расправляли свои нѣжныя прозрачныя крылышки и съ жадностью вдыхали свѣжій воздухъ, купая свои маленькія тѣльца въ теплыхъ солнечныхъ лучахъ. Опьяненныя свѣтомъ и тепломъ, онѣ всѣмъ своимъ существомъ ощущали радость жизни и, желая выразить свой восторгъ, стали весело плясать и кружиться въ воздухѣ; онѣ носились въ одиночку, парами и группами; то сходясь, то снова расходясь, рѣзвились, сверкая крылышками на солнцѣ. Глазки ихъ блестѣли отъ радости. Ихъ жужжаніе говорило о полномъ счастьѣ.
Онѣ не чувствовали ни голода, ни жажды: воздухъ и солнечный свѣтъ наполняли и насыщали ихъ. Онѣ не думали о томъ, что было до нихъ, и не разсуждали о томъ, что будетъ послѣ нихъ. Онѣ жили настоящимъ и были счастливы. Между тѣмъ, солнце, поднявшееся высоко, стало медленно клониться къ закату. Но мошки не замѣчали этого; онѣ продолжали беззаботно рѣзвиться, всецѣло отдаваясь своему настроенію, пока вечернія тѣни не легли на долину. Тогда ихъ живость смѣнилась пріятной истомой и слабостью, явилась потребность въ отдыхѣ. Онѣ сложили свои утомленныя крылышки и тихо спустились на поверхность воды…
Прекрасныя впечатлѣнія этого дня жизни и радости, наполнявшія ихъ головки, стали расплываться и исчезать.
Мошки сладко уснули, подобно дѣтямъ, досыта набѣгавшись за день. Но онѣ не спали — онѣ были мертвы…
Когда ихъ маленькія тѣльца погрузились въ воду, мудрый воронъ сказалъ: «Долго жить, мало жить — не въ этомъ дѣло. Красиво жить — вотъ въ чемъ счастье»…