Иван Ивановичъ Неплюевъ — одинъ изъ младшихъ «птенцовъ Петра Великаго», предназначенный великимъ государемъ къ морской службѣ, но вскорѣ имъ же переведенный на Дипломатическое поприще; главною государственною заслугою Неплюева было однако устройство Оренбургскаго края, гдѣ онъ былъ начальником при императрицѣ Елизаветѣ. Неплюевъ дожил до царствованія Екатерины II, которая уважала его, какъ одного изъ немногихъ питомцевъ Петровыхъ, лично ей извѣстныхъ. Самъ Неплюевъ благоговѣлъ предъ памятью Петра и оставилъ о немъ въ высшей степени любопытныя воспоминанія въ своихъ запискахъ.
Записки И. И. Неплюева, представляющія правдивый и умный разсказъ о его многополезной жизни, писаны имъ по большей части уже въ старости. Но очевидно, что въ основу ихъ легли замѣтки, сдѣланныя Неплюевымъ подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ описываемыхъ событій; такъ напримѣръ, все его пребываніе за границей и непродолжительная служба во флотѣ изложены имъ въ формѣ почти поденнаго журнала, который и былъ веденъ имъ въ свое время; напротивъ того, дипломатическая служба Неплюева разсказана съ краткостью, заставляющею предполагать, что эта часть автобіографіи обработана имъ лишь по истеченіи многихъ лѣтъ послѣ описываемыхъ событій. Слѣды такой позднѣйшей обработки прямо указываются нѣкоторыми выраженіями; такъ напримѣръ, разсказавъ подъ 1730 годомъ о рожденіи своей дочери Анны и подъ 1731 г. о рожденіи сына Николая, Иванъ Ивановичъ прибавляетъ, что дочь его находится замужемъ за президентомъ коммерцъ-коллегіи Лунинымъ, а сынъ состоитъ сержантомъ въ кадетскомъ корпусѣ, и затѣмъ поясняетъ, что эти указанія внесены въ записки въ 1750 году.
Неплюевъ довелъ записки свои до послѣдняго года жизни и заключилъ ихъ трогательнымъ прощальнымъ предъ смертью письмомъ к сыну. Затѣмъ кто-то изъ лицъ, близкихъ къ Ивану Ивановичу и присутствовавшихъ при его послѣднихъ дняхъ, присовокупилъ къ его автобіографіи извѣстіе объ его кончинѣ. Можетъ быть, авторъ этой приписки былъ извѣстный И. И. Голиковъ, жившій при Неплюевѣ въ послѣдніе годы его жизни. Въ XVII томѣ своихъ «Дополненій къ Дѣяніямъ Петра Великаго» Голиковъ же привелъ и нѣсколько разсказовъ о Петрѣ, слышанныхъ имъ отъ Неплюева, сообщилъ извлеченіе изъ его автобіографіи, и наконецъ, помѣстилъ нѣсколько собственных воспоминаний о почтенном старикѣ[1]. Эти воспоминанія перепечатаны въ приложеніи къ автобіографіи Неплюева.
Послѣ извлеченія Голикова, вышедшаго въ свѣтъ въ 1796 году, болѣе полное изданіе записокъ Неплюева появилось въ «Отечественныхъ Запискахъ» П. П. Свиньина[2]. Но и въ этомъ изданіи текстъ записокъ подвергся сокращеніямъ частію со стороны цензуры, частію по волѣ самого издателя. Полный текстъ записокъ появился въ печати только въ 1871 году в «Русскомъ Архивѣ» по рукописи, принадлежащей Императорской Академіи Наукъ, куда она поступила изъ Академіи Россійской. Рукопись эта составляетъ переплетенную тетрадь, форматомъ въ листъ; она писана почерком конца прошлаго вѣка, одною рукою, со множествомъ орѳографических ошибокъ. Другимъ почеркомъ и другими чернилами сдѣланы въ ней, какъ бы вслѣдствіе сличенія съ оригиналомъ, поправки, которыя однако не устраняютъ всѣхъ недоразумѣній, причиненныхъ невѣжествомъ перваго писца. Этою же позднѣйшею рукою надписано и заглавіе автобіографіи; оно было принято Свиньинымъ и удержано въ изданіи 1871 года, хотя и не принадлежитъ самому Неплюеву.
Изданіе записокъ Неплюева въ «Русскомъ Архивѣ» было приготовлено Л. Н. Майковымъ. Онъ счелъ нужнымъ исправить въ нѣкоторыхъ мѣстахъ очевидныя ошибки писца и вообще установить въ текстѣ правописаніе, при чемъ однако удержалъ важнѣйшія фонетическія особенности рукописнаго текста. Кромѣ того, къ академическому тексту записокъ онъ подвелъ разнорѣчія изъ Голикова, который, повидимому, пользовался спискомъ автобіографіи Неплюева, не вполнѣ сходнымъ съ академическою рукописью.
Настоящее изданіе точнымъ образомъ воспроизводитъ текстъ записокъ, приготовленный Л. Н. Майковымъ, а сдѣланныя имъ примѣчанія повторяетъ съ немногими измѣненіями.
В заключеніе нелишнимъ будетъ прибавить, что дѣятельность И. И. Неплюева послужила предметомъ обширной и любопытной монографіи В. Н. Витевскаго. Три выпуска ея вышли въ свѣтъ въ Казани съ 1889 по 1891 годъ подъ заглавіемъ: «И. И. Неплюевъ и Оренбургскій край в прежнемъ его составѣ до 1759 года».
Родился я, Иванъ Неплюевъ, въ 1693-мъ году, ноября 5-го числа, въ воскресенье по утру, по полуночи въ 7 часовъ, въ Новгородскомъ уѣздѣ, въ усадищѣ Наволокѣ.
По неудачномъ подъ Нарву приступѣ, отецъ мой, Иванъ Никитичъ, былъ при ономъ случаѣ на службѣ и, возвратясь въ домъ, занемогъ, отъ которой болѣзни въ 1709-мъ іюля 10-го умеръ, въ среду поутру на 38-м году отъ рожденія своего, оставя по себѣ одного меня, сына 16-ти лѣтъ, и недвижимаго имѣнія 80 душъ.
Женился я по волѣ матери моей 1711-го года сентября 9-го дня, въ воскресенье, на племянницѣ родной новгородскаго намѣстника Ивана Юрьевича Татищева, дѣвицѣ Ѳедосьѣ Ѳедоровнѣ Татищевой, получа за нею въ приданое съ небольшим 20 душъ.
Въ 1712-мъ году, августа мѣсяца 19-го дня во вторникъ, родился мнѣ сынъ, Адріанъ, въ томъ же Новгородскомъ уѣздѣ, въ селѣ Поддубьѣ[3].
Въ 1713-мъ, ноября мѣсяца, оставив жену мою беременну, отшелъ я по обѣщанію в монастырь.
Въ 1714-мъ году, іюля 14-го дня, въ четвертокъ, родилась въ мое отсутствіе дочь Марья[4].
1715-го, марта въ первыхъ числахъ, возвратился я въ домъ свой и въ томъ же мартѣ мѣсяцѣ взятъ на службу и, бывъ на смотрѣ марта въ 24 день у князя Меньщикова, написанъ въ число назначенныхъ обучаться въ Новгородѣ начальныхъ основаній математики[5].
Того жь года, іюня въ 29-й день, присланнымъ въ Новгородъ указомъ повелѣно: выбрав 84 человѣка изъ тѣхъ начавшихъ обучаться, отправить въ Нарвскую школу, въ которой учителемъ былъ навигаторъ Митрофанъ Михайловъ, сынъ Кашинцовъ, а директорами надъ оной были оберъ-комендантъ Кирилла Алексѣевичъ Нарышкинъ, комендантъ Василій Григорьевичъ Титовъ.
Въ томъ же 1715-мъ году, мая 4-го дня во вторникъ, умерла в отсутствіе мое мать моя Марѳа Петровна, по отцѣ изъ фамиліи князей Мышецкихъ, отъ рожденія своего 43-хъ лѣтъ.
Того же года, октября 1-го дня, по присланному указу перевели насъ всѣхъ въ школу в Санктпетербургъ, которой школы былъ содержателемъ французъ Баро; оная была подъ вѣдѣніемъ адмирала Ѳедора Матвѣевича Апраксина и генералъ-маіора и оберстеръ-кригскомиссара Григорья Петровича Чернышева; потомъ она поручена была Андрею Артамоновичу Матвѣеву. Въ той школѣ было насъ обучающихся 300 человѣкъ[6].
1716-го, по указу царскаго величества, велѣно выбрать изъ той школы 20 человѣкъ[7] и отослать въ Ревель ко флоту, въ числѣ коихъ былъ и я, Неплюевъ. На дорогу каждому изъ насъ дано по 30 рублей. А жена моя осталась беременною и 1-го числа родила сына Ивана.
По прибытіи нашемъ въ Ревель, марта 31-го дня, опредѣлены мы адмираломъ во флотъ гардемаринами, при чемъ выданы намъ изъ казны парусинные бостроки, а жалованья опредѣлено на мѣсяцъ по 2 рубля по 40 копѣекъ; порція жь производилась намъ: сухарей по 2 пуда по 10-ти фунтовъ каждому, гороху по 15 фунтовъ, крупъ по 15 фунтовъ, соли 2 фунта съ четвертью, муки ржаной на квасъ одинъ четверикъ, вина 25 чарокъ, уксусу полторы кружки, рыбы вялой по 6 фунтовъ, ветчины по 19 фунтовъ.
Апрѣля перваго дня опредѣленъ я на корабль Архангела Михаила, на коемъ капитанъ былъ англичанинъ Рю, а со мною на томъ же кораблѣ были гардемарины: Василій Квашнинъ-Самаринъ, Василій Татищевъ[8], Семенъ Дубровскій, Степанъ Коновницынъ, Семенъ Мордвиновъ, Еѳимъ Цимермановъ, Петръ Кашкин, Иванъ Алексѣевъ, Петръ Пороховъ и Алексѣй Арбузовъ. Тотъ корабль Архангела Михаила былъ о 52-хъ пушкахъ, въ водѣ ходу 16½ футъ; матросовъ на немъ было 300, солдатъ 200 человѣкъ.
Апрѣля 17-го дня выплыли мы изъ гавани.
Въ маѣ 19-го числа[9] выступили въ походъ подъ командою капитана-командора Сиверса къ Копенгагенy.
29-го числа того жь мѣсяца отъ острова Борнгольма принуждены были поворотиться, потому что шведскій флотъ лежалъ у острова Ругена.
Іюня 30-го дня присланъ отъ его царскаго величества капитанъ Румянцовъ съ указомъ, дабы флоту неотмѣнно плыть въ Копенгагенъ, почему оный оть Ревеля опять въ путь отбылъ, а въ сей эскадрѣ находились корабли слѣдующіе: Ингермоландія, Екатерина, Полтава, Михаилъ, Гавріилъ, Рафаилъ, Фортуна, Арендель, Илія, Иланедофъ.
Іюля 18-го дня остановились мы въ виду Копенгагена и бросили якорь, и того жь числа соизволилъ пріѣхать его царское величество къ намъ на флотъ и былъ нѣкоторое время у командора на кораблѣ Екатерины.
19-го числа пріѣзжалъ къ намъ вторично и, сѣвъ на корабль Ингермоландію, поплылъ весь флотъ ближе къ Копенгагену, и стали на якорѣ противъ онаго, a тамъ уже находилось 12 новыхъ нашихъ кораблей, пришедшихъ отъ города Архангельскаго, гдѣ оные прибытія нашей эскадры ожидали[10]. Въ то жь время тутъ же на рейдѣ были 6 голандскихъ военныхъ кораблей при ихъ командирѣ и 15 англійскихъ при ихъ адмиралѣ, и множество купеческихъ.
Августа 5-го дня его царское величество повелѣлъ на кораблѣ своемъ поднять императорскій штандартъ, при чемъ съ того жь корабля выпалено изъ 27 пушекъ; равные жь сему выстрѣлы и со всѣхъ нашихъ кораблей производились, чему послѣдовали какъ датскіе, такъ английскіе и голанскіе военные корабли. И всѣ наши, какъ и иностранныхъ націй, военные и купеческіе корабли выступили отъ Копенгагена въ походъ, подъ командою его царскаго величества. Доплывъ до Борнгольма, бросили якори, откуда голанскіе военные и торговые корабли отпущены въ Ревель.
Того жь августа 14-до дня повелѣлъ его царское величество снять императорскій штандартъ и, выпаливъ притомъ изъ одной пушки, возвратился на кораблѣ Ингермоландія въ Копенгагенъ, а въ конвоѣ за нимъ отправились корабли Фортуна и Арендель; прочіе жь наши корабли перешли подъ шведскій берег и стояли при ономъ до 2-го числа сентября, котораго прислано повелѣніе всѣмъ нашимъ кораблямъ приближаться къ Копенгагену.
28-го числа того жь мѣсяца его царское величество, будучи на кораблѣ Ингермоландіи, изволилъ смотрѣть всѣхъ насъ, гардемариновъ, и выбралъ для посылки въ Венецію (въ числѣ коихъ находился и я, Неплюевъ) 30 человѣкъ для обученія мореплаванію на галерахъ, да во Францію для обученія мореплаванію на корабляхъ 20 человѣкъ, туда жь для обученія архитектуры 4 человѣка.
29-го числа перевезли всѣхъ насъ, выбранныхъ съ кораблей, въ Копенгагенъ, гдѣ его величество повелѣлъ послу своему, князю Василію Лукичу Долгорукому, выдать намъ на дорогу по 6-ти ефимковъ сверхъ прежняго жалованья и отправить въ Амстердамъ, а самъ изволилъ отбыть, и съ ея величествомъ государынею царицею, въ Голандію.
Августа[11] въ послѣднихъ числахъ отшедшіе отъ нашего флота голандскіе корабли возвратились обратно изъ Ревеля, почему мы 2-го числа октября отправлены флота того къ командору, именуемому Граве, который находился на военномъ кораблѣ Бутлерѣ, а тотъ былъ о 64-хъ пушкахъ. Командоръ приказалъ насъ раздѣлить по всѣмъ своимъ кораблямъ; я достался на корабль 52-хъ пушечный Браколъ; капитанъ на томъ кораблѣ назывался Флознекъ, а всѣхъ людей было 270-ть человѣкъ, и съ офицерами.
14-го числа отплыли мы въ море 20 миль, а потомъ, за противнымъ вѣтромъ, стали на якорѣ, близъ датскаго берега и противъ шведскаго города Готенбурга, гдѣ, простоявъ трои сутки, принуждены были назад поворотиться къ Гельзенгеру (а между тѣмъ шведскій каперъ взялъ въ полонъ 3 купеческія голандскія судна), гдѣ мы, простоявъ до 26-го числа и не надѣясь получить способнаго вѣтра, послали отъ нашей компаніи Петра Салтыкова[12] въ Копенгагенъ просить отъ посла дозволенія ѣхать в Голландію сухимъ путемъ, что нам было дозволено, съ тѣмъ, чтобъ ѣхали, буде желаемъ, на своемъ коштѣ. Будучи на голандскихъ корабляхъ, платили мы за пищу каждый на недѣлю по полтора ефимка, а за порцію выдано намъ было деньгами.
27-го числа перебрались мы съ кораблей на берегъ и, получивъ пашпортъ, выѣхали изъ Копенгагена на почтѣ. На канунѣ ж нашего отъѣзда бѣжалъ отъ насъ одинъ изъ нашихъ товарищей, Кастюринъ, въ датскую службу, въ солдаты. На каждой почтовой фурѣ сидѣло насъ по 4 человѣка и, уговорясь съ датскимъ почтмейстеромъ, заплатили ему до Гамбурга по 15-ти рейхстареловъ съ каждаго, съ тѣмъ, чтобъ какъ довезти до онаго города, такъ и въ пути кормить въ сутки по однажды, а за постой и ни за какіе другіе расходы болѣе ничего не требовать. Путь нашъ былъ черезъ Голштинію.
Въ Гамбургъ прибыли мы 11-го числа того жь мѣсяца. Въ Гамбургѣ за квартиры платили мы на сутки каждый по двѣ гривны и, нанявъ тутъ подводы до Амстердама, съ каждаго человѣка по 12 ефимковъ, кромѣ пищи, выѣхали 15-го числа.
В Амстердамъ прибыли мы декабря 27-го числа и немедленно явились у его царскаго величества.
1717 года генваря съ 1-го числа соизволилъ онъ опредѣлить намъ на каждаго человѣка кормовыхъ денег по червонному на недѣлю, которыхъ денегъ намъ на пищу и довольно было, а за квартиру платили мы каждый на недѣлю по 20 алтын. При его величествѣ тогда въ Амстердамѣ были министры: Гаврила Ивановичъ Головкинъ, Петръ Андреевичъ Толстой, Петръ Павловичъ Шафировъ, посолъ князь Борисъ Ивановичъ Куракинъ, генералъ-лейтенантъ и кавалеръ князь Василій Володимировичъ Долгорукій, генералъ-лейтенантъ же Иванъ Ивановичъ Бутурлинъ, его царскаго величества кабинетъ-секретарь Алексѣй Макаровъ, да Московскаго денежнаго двора комисаръ Тимоѳей Тимоѳеев сынъ Левкинъ, а по простому прозванію Топоръ, а былъ онъ для продажи государевыхъ припасовъ.
Февраля 8-го числа послано насъ въ Венецію 27 человѣкъ, и двухъ изволилъ оставить въ Амстердамѣ, а третій, Иванъ Воробьевъ, въ Амстердамѣ умеръ. На дорогу дано намъ по 25 червонныхъ каждому; съ нами посланъ указъ къ агенту въ Венецію, за рукою Шафирова, и паспортъ, за рукою агента Фандебурга.
Въ Венецію прибыли мы 23-го числа, издержавъ въ пути каждый на всѣ расходы и на пищу по 24 червонныхъ, — гдѣ явились у господина агента Петра Ивановича Беклемишева[13]. А в то же время въ Венеціи находился его царскаго величества тайный совѣтникъ Савва Владиславовичъ Рагузинскій[14].
Мая 10 дня Венеціянская республика, по старанію его, агента, опредѣлила насъ въ свою службу, и данъ былъ указъ въ опредѣленіи во флотъ генералъ-капитану, съ коимъ насъ къ оному и отправили[15]. На пищу въ пути далъ намъ агентъ 20 цехинов.
Мая 30 числа прибыли мы въ Корфу[16], и тутъ на имя агента заняли у грека Арсенія Квартана 80 цехиновъ.
Іюня 1-го дня подали мы отъ республики Венеціянской указъ генералъ-капитану, который, по прочтеніи онаго, объявилъ намъ, что онъ прикажетъ принять насъ на галеры по два человѣка, и чтобъ мы дали ему извѣстіе, кто съ кѣмъ на галерѣ быть желаетъ; почему я и опредѣленъ на галеру, именуемую Жентела, съ Васильемъ Татищевымъ, а изъ нашей компаніи три человѣка: Шипиловъ, Аничковъ и Абрютинъ, остались на галерахъ. Въ Жентелѣ пушекъ было 21, веселъ 50; конданадовъ[17], скованныхъ для гребли, было 200, матросовъ 15 человѣкъ; на ней же одинъ писарь, который былъ вмѣсто комисара, лѣкарь одинъ, унтер-офицеровъ морскихъ 2, комитъ 1, паронъ 1, песта 1, подкомитъ 1, парондинъ 1, капо-да-школя 1, который имѣлъ команду надъ конданадами, солдатъ италіянцевъ 64 человѣка, при нихъ капитанъ 1, подпоручикъ 1, прапорщикъ 1, славянъ 18 человѣкъ, при нихъ два прапорщика. Флотъ состоялъ изъ 19 галеръ венеціянскихъ, 9 галіотовъ, 6 фустъ, 4 бригантинъ; папежскихъ галеръ было 4, малтійских 5, флорентинских 2 галеры; малтійскій генералъ шелъ съ своими по правую сторону генералъ-капитана, а венеціянскія галеры по лѣвую. Сверхъ того, при нашемъ флотѣ было португальскихъ 7 кораблей, малтійскихъ 2, венеціянскій 1. О вояжѣ нашемъ, бывшемъ въ семъ походѣ, описано мною пространнѣе въ особомь журналѣ.
1718-го генваря 10 князь Михайла княжъ Андреевъ сынъ Прозоровской бѣжалъ отъ насъ съ іеромонахомъ Филиппомъ, монастыря святаго Павла, бывшимъ въ Корфу для собиранія милостыни, въ Аѳонскую гору. Черезъ нѣкоторое время вышедшій изъ турецкаго плѣна россіянинъ Яковъ Ивановъ и бывшій въ той Аѳонской горѣ отдалъ намъ отъ него, Прозоровскаго, письмо слѣдующаго содержанія:
«Мои государи, предражайшія братія и други! Понуждающая мя ревность моя до васъ и не оставляетъ усердія сердца моего любви вашей и пріятности, сущія являемыя многія въ прешедшую довольную бытность мою завсегда съ вами конечно удостойте забвенію сице, нынѣ Господу моему тако Своими праведными судьбами изволившу устроити о моемъ недостоинствѣ; обаче отъ горячести любви моея къ вамъ понудихся при отшествіи моемъ отъ васъ и отлученіи сопребыванія васъ, моихъ предражайшихъ друговъ, сію малую хартію начертати, не яко да оскорбитеся о мнѣ, но любовь да познаете, юже имѣхъ къ вамъ; васъ же молю любезно и прошу Самимъ Господомъ моимъ, да устроити тако и исполнити всѣ яко же при семъ конечная и послѣдняя моя всепокорная просьба до васъ явилась. Егда Господу содѣйствующу и по воли Его Божеской благоволите получить нѣколикое число денегъ ко мнѣ отъ отца моего, пожалуйте сотворите знаменіе совершенныя любви вашея со мною и не токмо ради моея сея до васъ просьбы, но за любовь Бога, всѣхъ заповѣдавшаго другъ друга преискреннѣе любити и обѣщавшаго Самому между оныхъ пребывати и любви Его совершенной быти въ насъ; аще ту заповѣдь Его и заочно соблюдаемъ ко другу, вѣмъ, яко угодное Ему въ томъ будемъ творити, за что оное мое слово повторяю и прошу: не точію меня ради самаго, но и требующа сотворити милость въ томъ святому монастырю преподобнаго отца Павла Аѳонскаго, котораго молитвами да даруетъ вамъ Господь всемилостивый во всемъ богатую Свою милость. А наипаче всѣхъ тебя прошу о томъ, мой государь и прелюбезный другъ Семенъ Леонтьевичъ, изволь по своей ко мнѣ являемыя прежнія любви и сущія пріятности оныя мои деньги препроводити, улуча нѣкій благоприятный случай съ приключающимися нѣкоторыми корабельники, хотящими путь свой иметь до нашихъ Святыя Аѳонскія горы, а наибольше согласясь о той посылкѣ съ Яковомъ, который вамъ сіе письмо мое вручитъ; а онъ, надѣюсь въ томъ вашей милости учинить помощь совершенную во ономъ. О деньгах такъ же прошу все по росписи моей, которую я дамъ ему за деньги его; по той упомянутой все пожалуйте ради самаго Бога, не издержавъ ничего отъ того, соизволите отдать, въ чемъ на вашу милость и пріятность остаюсь во благой надеждѣ. О мнѣ жь всепокорно молю, да не возъимѣете яковую скорбь, или сомнѣніе о мнѣ, понеже бо отлучихся отъ всѣхъ васъ безъ всякаго вашего о томъ совѣта, хотящему всѣмъ человѣкамъ спастися сицевымъ образомъ, и о мнѣ содѣявшу, да не вящше вамъ скорбь на скорбь очевиднымъ разлученіемъ съ вами и нѣкоторымъ сѣтованіемъ, но сугубо прошу и усердіемъ моего сердца молю купно всѣхъ моихъ предражайшихъ друговъ и прелюбезныхъ клевретъ. А аще кого въ чемъ оскорбилъ или прогнѣвалъ кого изъ васъ буйствомъ моимъ и невѣжествомъ во время моего пребыванія съ вами, да оставите весь оный долгъ мой за послушание и за исполненіе глаголющаго: «остави намъ долги наша, якоже и мы оставляемъ должникомъ нашимъ». При всѣхъ сихъ препоручая васъ Богу, въ Троицѣ единому, изливающему благодать Свою изобильно на вся человѣки, Который есть всевидящее око, а еще провидя коегождо человѣка ревность и желаніе ко благу отъ младенства суще, устрояетъ по судьбам Своимъ праведнымъ оное ко исполненію и совершенію во время Своея къ тому содѣйствительныя божественныя воли содѣвати, якоже и нынѣ и на мнѣ сотворивъ, не отринувъ прошенія моего и всегдашняго сердца моего желанія, не лишивъ мя, на Него же и во всемъ и во вѣки уповаю и благодарю Его симъ о мнѣ неизрѣченную отеческую благость; желаю вамъ всѣмъ, при окончаніи моего писанія сего, отъ Господа во многія лѣта во благосостоятельномъ здравіи пребывати, и дабы Царь царствующихъ и Господь господствующихъ сподобилъ васъ коегождо во изрядномъ веселіи присныхъ своихъ родителей, по возвращеніи вашемъ въ отечество, лицемъ къ лицу видѣти и въ радостномъ пребываніи завсегда быти, при которомъ моемъ до васъ желаніи сущемъ остаюся препокорнымъ къ вамъ, моимъ милостивымъ пріятелямъ и прелюбезнымъ друзьямъ, слугою князь Михайло Прозоровской, а Богу соизволившу во иноцѣхъ недостойный Сергій, должное мое поклоненіе купно всѣмъ вамъ пресмиренно отдаю».
О всемъ вышеписанномъ донесли мы господину агенту Беклемишеву.
17-го числа увидѣли мы изъ печатныхъ авизій[18], что государь царевичь Алексей Петровичь поѣхалъ изъ Неаполя въ Петербургъ.
23-го февраля фельдмаршалъ на галерѣ Дунаѣ поѣхалъ отъ Корфу въ Превезу.
Марта 4 числа, на первомъ часу дня, нашли мы на улицѣ россійскаго гардемарина Василья Ѳедоровича Квашнина-Самарина заколота шпагою, а кто его закололъ, того хотя никто и не видѣлъ, но явились многія прилики на нашемъ же гардемаринѣ Алексѣѣ Аѳанасьевѣ сынѣ Арбузовѣ. И по тѣмъ приликамъ я, Иванъ Неплюевъ, со всѣми своими товарищами его, Арбузова, отдали подъ караулъ и донесли о семъ генералъ-капитану; почему онъ приказалъ Арбузова отвезть на галеру и, сковавъ въ желѣзо, держать подъ карауломъ, а нашъ словесный извѣтъ записать въ канцеляріи. Тѣло убитаго Самарина погребли мы въ тот же день при церкви святаго Спиридона; а потомъ Арбузовъ былъ допрашиванъ и осматриванъ; а что̀ въ допросахъ онъ и другіе показали, и въ коей силѣ, мы о семъ писали къ господину агенту, то значитъ ниже сего.
«Милостивый къ намъ государь Петръ Ивановичь! Доносимъ вашему благородію: сего марта 4-го числа, на первомъ часу дни, пришолъ на квартиру къ Ивану Алексѣевичу солдатскій капралъ и сказалъ, что вашъ-де одинъ русскій дворянинъ лежитъ заколотъ на улицѣ, а кто его закололъ, того я не вѣдаю». И по оным словамъ Иванъ Алексѣевъ съ товарищи своими Петром Пороховымъ и Алексѣемъ Бѣлосельскимъ пошли на оное мѣсто, и пришедъ, увидѣли, что лежитъ заколотъ нашъ гардемаринъ Василій Ѳедоровъ сынъ Квашнинъ-Самаринъ, а снято у него только парукъ, шпага, шляпа, запонки и пряжка отъ башмаковъ, о чемъ они объявили по другимъ нашимъ квартирам. И Иванъ Алексѣевъ въ другой разъ пришелъ съ Иваномъ Неплюевымъ къ тѣлу Василья Самарина; тутъ же былъ и Алексѣй Арбузовъ и нѣкоторые офицеры и солдаты, и тогда Иванъ Неплюевъ разодралъ на мертвомъ рубашку и, поднявъ его за голову для осмотрѣнія ранъ, увидѣлъ рану въ правомъ боку близь грудей, и въ той ранѣ его нашли шпажной конецъ клинка. Потомъ собрались и другіе наши товарищи, и Алексѣй Арбузовъ говорилъ всѣмъ, что «вечеръ-де онъ, Василій Самаринъ, былъ со мною въ редутѣ[19], и вышли-де мы изъ редута вмѣстѣ въ 3 часу ночи, и на дорогѣ съ нимъ разлучась, пошли на свои квартиры, а кто его, Василья, закололъ, про то онъ, Алексѣй, не вѣдаетъ». И потомъ съ того мѣста тѣло мертвое перенесли на квартиру его, Васильеву, и доложили въ канцелярію; а изъ канцеляріи присланъ былъ подъячій для осмотру мертваго тѣла, и тогда осмотрѣли на немъ 7 ранъ шпажныхъ. И потомъ поговорили мы межь собою всѣ, чтобъ намъ собраться въ одинъ домъ и показать другъ другу свои шпаги, для всякаго себѣ оправданія, что у всѣхъ ли цѣлы клинки шпажные. И тогда Иванъ Павловъ, сынъ Зиновьевъ, сказалъ: «Вечорь-де, въ 3-мъ часу ночи, пришелъ на квартиру Алексѣй Арбузовъ и лег съ нами спать» (понеже онъ, Иванъ, и братъ его Петръ Зиновьевы стояли тогда съ нимъ, Алексѣемъ, на одной квартирѣ). Онъ же, Иванъ Зиновьевъ, сказалъ: «А сего-де утра Алексѣй Арбузовъ всталъ очень рано и замывалъ свой кафтанъ и полотенцомъ отиралъ руки и кафтанъ, и онъ, Иванъ, его, Алексѣя, спросилъ: „Чего ради ты, Алексѣй, замываешь свой кафтанъ?“ И онъ, Алексѣй, сказалъ: „Вечоръ-де я былъ пьянъ и облилъ свой кафтанъ краснымъ виномъ“». И потомъ мы, Василій Татищевъ, Степанъ Коновницынъ, Еѳимъ Цымермановъ, Семенъ Дубровскій, Иванъ Алексѣевъ, Петръ Шороховъ, Алексѣй Бѣлосельскій, Тимоѳей Щербатой, Иванъ Кайсаровъ, Иванъ Кукаринъ, Артемій Толбухинъ, Яковъ Рославлевъ, Иванъ Зиновьевъ, Петръ Зиновьевъ и Алексѣй Арбузовъ, пошли на квартиру Ивана Алексѣева и показывали другъ другу свои шпаги. И какъ Алексѣй Арбузовъ вынялъ свою шшагу, тогда увидѣли всѣ, что у его шпаги клинка конецъ отломленъ и притачиванъ вновь, и тогда тотъ конецъ, который вынели изъ раны у Самарина, примѣрили къ его, Алексѣевой, шпагѣ и къ ножнамъ, и означило, что тотъ конецъ отъ его шпаги. И онъ, Алексѣй, сказалъ тогда, будто у него, какъ сломана шпага и приточена, тому прошло дней 15. И потомъ осмотрѣли на кафтанѣ его, Алексѣя, напереди и на рубашкѣ назади у ворота кровь. Потомъ пошли изъ той квартиры вонъ, и тогда мы, нижеподписавшіеся, поговорили межь собою, что явились на Алексѣѣ Арбузовѣ многія прилики; и опасаясь гнѣва его царскаго величества, о семъ умолчать мы не смѣли. И того жь часу мы, нижеподписавшіеся, Алексѣя Арбузова взяли, отдали подъ караулъ у градскихъ воротъ и донесли на словахъ господину генералъ-капитану о Алексѣѣ Арбузовѣ, и какія на немъ явились прилики; и его превосходительство генералъ-капитанъ Алексѣя Арбузова приказалъ взять и отвести на галеру и сковать въ желѣза, гдѣ онъ, Алексѣй, и до нынѣ сидитъ; а нашъ словесный извѣтъ приказалъ записать въ канцелярію. И того жь часа шпага Алексѣя Арбузова и конецъ шпажный, который вынятъ изъ мертваго тѣла, приняты въ канцелярію, а вышеписанныя наши извѣтныя слова записаны именемъ Ивана Неплюева. При оной запискѣ его, Ивана Неплюева, допрашивали: бывали ль у Алексѣя Арбузова съ Васильемъ Самаринымъ напередъ сего какія ссоры и драки, или какія похвальныя межь ими слова; и онъ, Иванъ Неплюевъ, сказалъ, что «у нихъ напередъ сего ссоры и драки были въ Венеціи, въ Корфу, сея зимы, и Алексѣй Арбузовъ после драки въ Корфу говорилъ: „Ежели-де Василій Самаринъ напредки будетъ меня бить, то я его заколю, понеже я съ нимъ драться не смогу“. И того жь 4-го числа, въ 10 часу дня, Алексѣй Арбузовъ противъ вышеписаннаго нашего словеснаго извѣту допрашиванъ и осматриванъ, а что̀ онъ, Арбузовъ, въ допросѣ своемъ сказалъ, и что̀ по осмотру на немъ явилось, то явствуетъ въ дѣлѣ. И того же числа, въ 10 часу дни, Иванъ Павловъ, сынъ Зиновьевъ, нашелъ на квартирѣ своей то полотенце, которымъ Алексѣй Арбузовъ отиралъ свои руки и кафтанъ того утра, а то полотенце было въ 6-ти мѣстахъ въ крови; и онъ, Иванъ, отдалъ то полотенцо Василью Татищеву при свидѣтеляхъ, и того ж часа оное полотенце взято къ дѣлу въ канцелярію. Одинъ балбиръ[20] грекъ сказалъ Ивану Неплюеву при свидетеляхъ что: «сего числа, на первомъ часу дни, пришелъ ко мнѣ въ лавку одинъ вашъ русскій дворянинъ въ зеленомъ кафтанѣ и говорилъ мнѣ, чтобъ я ему заточилъ конецъ шпаги, а я ему отвѣтствовалъ: „господинъ, весьма рано, не могу вамъ сего сдѣлать для того, что не имѣю другаго человѣка, кто бъ вертѣлъ точило“; и онъ мнѣ сказалъ, что „я самъ буду вертѣть“; потомъ тотъ вашъ московскій дворянинъ вынялъ свою шпагу безъ конца и далъ мнѣ, а самъ вертѣлъ точило, и я ему конецъ у шпаги приточилъ и взялъ съ него за работу двѣ шолты»[21]. Потомъ Иванъ Неплюевъ онаго балбира вышеписанныя слова записалъ въ канцеляріи. Вышеписанный балбиръ въ канцеляріи допрашиванъ и въ допросѣ своемъ не запирался. Потомъ Василій Татищев да Степанъ Коновницынъ допрашиваны были, по какимъ приликамъ взяли Алексѣя Арбузова и отдали подъ караулъ, и были ль у Алексѣя Арбузова съ Васильем Самаринымъ напередъ сего какія ссоры и драки или какія похвальныя между ими слова; и они въ допросахъ своихъ сказали противъ вышеписаннаго. И о томъ же допрашиваны Андрей Сухотинъ да Еѳимъ Цымермановъ, и они въ допросахъ своихъ сказали противъ того жь. 7-го числа въ томъ же допрашиванъ Семенъ Дубровскій и всѣ прочіе, и они въ допросахъ своихъ сказали то же. По всему вышепрописанному докладывали мы еще генералъ-капитану 18-го числа сего мѣсяца, на что его превосходительство намъ отвѣчалъ, что „сіе дѣло еще не кончено, а когда окончится, тогда я прикажу вамъ дать знать“. Апрѣля 1-го числа увѣдомились мы, что генералъ-капитанъ о семъ происхожденіи писалъ въ Венецію въ сенатъ. Остаемся вашего благородія всепокорные слуги, гардемарины Иванъ Неплюевъ, Василій Татищевъ, Степанъ Коновницынъ, Семенъ Дубровскій, Андрей Сухотинъ, Еѳимъ Цымермановъ. Отъ Корфу, апрѣля 2-го дня 1718 года».
«1-е. Въ допросѣ сидѣлецъ изъ трактира показалъ: Сего-де марта 3-го числа были въ трактирѣ двое московскихъ дворянъ, одинъ въ зеленомъ, а другой въ сѣромъ кафтанахъ; сидя за особымъ столомъ, двое играли въ карты, а въ какую игру, того онъ не знаетъ; денегъ у нихъ на столѣ не было и крику между ими не происходило; а какъ пробило ночи 2 часа, то одинъ другому махнувъ рукою, пошли вмѣстѣ, а куда, того онъ не вѣдаетъ.
«2-е. Жители у того мѣста, гдѣ найдено мертвое тѣло, показали: кто закололъ онаго московскаго дворянина, того они не видали и не знаютъ.
«3-е. Одинъ русскій человѣкъ, Дмитрій Ѳедоровъ, который находится въ венеціянской службѣ въ папежскомъ полку солдатомъ, показалъ: былѣ-де онъ, Дмитрій, на галерѣ Баштардѣ, и ему, Дмитрію, Алексѣй Арбузовъ сказывалъ, что онъ закололъ Самарина.
«4-е. По присланному изъ венеціянскаго сената указу велѣно генералъ-капитану Алексѣя Арбузова допросить противъ вышеписаннаго; а въ допросѣ онъ показалъ: «Василья Самарина я, Алексѣй Арбузовъ, закололъ по сей причинѣ: пошли-де мы оба изъ трактира въ третьемъ часу ночи, и Самаринъ звалъ меня на свою квартиру табаку курить, а на дворѣ схватилъ онъ меня за уши и, ударивъ кулакомъ въ лобъ, повалилъ подъ себя и потомъ зажалъ ротъ, дабы не кричалъ; а какъ его, Васильевъ, перстъ попался мнѣ въ ротъ, то я его кусалъ изъ всей силы; а потомъ просилъ у Самарина, чтобъ меня пересталъ бить и давить, понеже онъ предъ нимъ ни въ чемъ не виновенъ, на что ему Самаринъ отвѣтствовалъ: «Нѣтъ, я тебя не выпущу, а убью до смерти». Почему я, Алексѣй, принужденъ былъ, лежа подъ нимъ, лѣвою рукою вынуть мою шпагу и, взявъ за клинокъ возлѣ конца, далъ ему три раны, а потомъ и четвертую; почему онъ, Самаринъ, съ меня свалился на сторону, отъ чего и шпага моя тогда переломилась; а я, вскоча и забывъ на томъ мѣстѣ парикъ и шляпу, побѣжалъ прочь, а потомъ для забранія сихъ вещей назад воротился и, увидѣвъ Самарина лежаща бездыханна, побѣжалъ на свою квартиру и, пришедъ на оную, кафтанъ мой замывалъ и назавтрѣе къ балбиру шпагу затачивать ходилъ». И прибавилъ: «А прежде я въ томъ для того не винился, что не надѣялся, чтобъ меня здѣсь судить стали, а думалъ, что отошлютъ к моему государю, предъ которымъ я бы ни въ чемъ не заперся. Когда же меня судить велѣно, то я во всемъ вышеписанномъ признаюсь и винюсь по сущей правдѣ».
«Моя государыня Наталья Алексѣевна! Не можно умолчать, чтобъ вамъ не донести, хотя то и опечалитъ старость вашу, что случилось здѣсь въ Корфу: сего марта 4-го числа нынѣшняго года, во вторникъ вторыя недѣли великаго поста, въ первомъ часу дни, сына вашего Василья Ѳедоровича нашли на улицѣ заколота, а кто его закололъ, того никто не вѣдаетъ; однакоже того жь числа явились, многія прилики на торопчанинѣ, дворянинѣ Алексѣѣ Арбузовѣ, по коимъ мы его, Арбузова, взяли и, отдавъ подъ караулъ, донесли о немъ господину генералъ-капитану, и его превосходительство приказалъ его, Арбузова, взять на галеру, гдѣ онъ и понынѣ сидитъ скованъ; а нашъ извѣтъ записалъ въ канцеляріи моимъ именемъ; и онъ, Арбузовъ, допрашиванъ, о чемъ здѣсь дѣло производится. Пространнѣе же сего дать вамъ знать не можно, понеже еще дѣло не кончилось; а чѣмъ оно вершено будетъ, о томъ до вашей милости писать не оставлю. Тѣло же сына вашего погребено у греческой церкви, въ коей лежатъ мощи святаго Спиридона Тримифунтскаго; денегъ по смерти сына вашего ничего не осталось, а что было его скарбу, также кафтанъ и рубашки, то все продано за 10 червонныхъ, которые и роздалъ я на поминовеніе души его по греческимъ церквамъ; въ прочемъ пребываю вашъ слуга Иванъ Неплюевъ».
Прошедшаго марта 1-го дня состоялся указъ, чтобъ цехину быть по 31-му фунту, почему съ того числа давали намъ жалованье на мѣсяцъ по 2 цехина безъ фунта.
Въ ту нашу бытность въ Корфу, получили мы изъ Венеціи отъ господина агента Петра Ивановича Беклемишева, отъ 1-го числа маія 1718 года, письмо слѣдующаго содержанія:
«Писаніе ваше, писанное ко мнѣ изъ Корфу, я здѣсь получилъ во всякой цѣлости, изъ котораго выразумѣлъ о приключившемся случаѣ, а именно чрезвычайномъ несчастіи умершаго господина Квашнина-Самарина, который былъ заколотъ и найденъ на улицѣ, и по суспекціи на Алексѣя Арбузова нѣкоторыхъ приликъ въ томъ приключеніи оный г. Арбузовъ взятъ за арестъ по повелѣнію его превосходительства господина генералъ-капитана Пизани; и ваша милость о приключившемся случаѣ, здѣсь выше помянутомъ, въ своемъ извѣстіи, писанномъ ко мнѣ, съ нѣкоторою подробностію дали знать, о которомъ приключеніи происшедшемъ, при оказіи обыкновенной почты, по моей рабской повинной должности доносилъ ко двору его царскаго величества, и какой указъ на то получу, объ томъ къ вамъ буду писать; а между тѣмъ ваша милость не извольте оставить меня безъ извѣстія, что̀ будетъ впредь чиниться. По семъ извѣствую вамъ, что извольте всей своей компаніи объявить вообще, что по сіе время ни писемъ, ни векселей никому не получилъ, и какъ получу, не удержавъ ни моменту, къ вам отправлю. Симъ сокращая, остаюсь вашей милости готовымъ слугою Петръ Беклемишевъ».
«Господинъ Иванъ Неплюевъ, одинъ отъ дворянъ московскихъ, былъ на моей галерѣ въ общей кампаніи прошедшей и во всемъ показалъ себя въ наукѣ галернаго мореплаванія способнымъ и искуснымъ; таковъ усмотрѣлъ я его существенный куражъ, показанный отъ него въ случаѣ корабельной баталіи съ флотомъ турецкимъ, бывшей 19 іюля 1717 года, въ портѣ Паганія въ голфѣ Елеусъ, понеже тогда была куннона баталіи и армата (?) Сутиля, и при взятіи фортецъ Привезы и Вонницы, какъ были осаждены отъ венеціянъ, такоже и при осадѣ города Дульцина[22], нынѣшняго 1718 года. И о показанныхъ его изрядныхъ дѣлахъ я усмотрѣлъ самъ во всѣхъ оныхъ случаяхъ и даю ему сіе на справедливости основанное свидѣтельство для доказательства о его службѣ и достоинствѣ. Данъ въ Корфу, генваря 1-го дня 1718 года, штиль новый, Маре Венето». Подписалъ оной Жентелеи своею рукою Виценцо Капелло супракомито во увѣреніе.
«Мы, Жорзій Пансквалиго, проведиторъ-генералъ морской, съ полномочіемъ генералъ-капитана, между молодыхъ московскихъ дворянъ, которые по благодѣянію возвышеннаго сената были содержаны въ галерномъ венеціянскомъ флотѣ со удовольствіемъ всякимъ для наученія практики и обыкновенія военнаго, — изъ нихъ господинъ Иванъ Неплюевъ обѣ прошедшія кампаніи былъ содержанъ на галерѣ дворянина Виценца Капелло супракомита, съ онымъ былъ на баталіи съ турками 19 числа іюля, штиль новый, 1717 году, въ заливѣ Елеусъ, въ портѣ Паганія, и при взятіи двухъ фортецъ, Превезы, Вонницы и при крѣпкой осадѣ фортецы Дульцина отъ венеціянъ. А нынѣ оный господинъ Неплюевъ по указу отзывается во свое отечество; того ради даемъ ему для подтвержденія вышеписаннаго сіе наше свидѣтельство, которое ему во увѣреніе о себѣ объявить своему монарху. Данъ въ Корфу 1 числа февраля 1718 года, Маре Венето». У подлиннаго подписалъ своею рукою Жорзій Пансквалиго, проведиторъ-генералъ морской; у подлиннаго печать. Приписалъ Цезаре Ваннаго, секретарь; на сторонѣ приписалъ «рагіонатъ [ре]гистрато», волдиръ[23]: онъ же и вписалъ въ книгу.
1719-го года генваря 11-го дня получили мы отъ агента Беклемишева письмо изъ Венеціи, отъ 18-го числа ноября прошедшаго году; а въ томъ письмѣ онъ намъ пишетъ, чтобъ мы, получа оное письмо, по указу царскаго величества ѣхали всѣ вмѣстѣ въ Венецію; а къ генералъ-капитану Андрею Пизани изъ сенату указъ посланъ, чтобъ насъ отпустить и дать бы намъ имбарко[24] и прочее, что намъ принадлежитъ, до Венеціи.
Того жь генваря 14 числа проведиторъ-генералъ Пансквалиго объявилъ намъ, что онъ таковой указъ имѣетъ, но приказалъ дожидать оказій въ Венецію.
Того жь генваря 27 числа далъ намъ оный генералъ вышеписанные атестаты и жалованья намъ выдалъ впредь на проѣздъ марта до 5 числа и далъ намъ ордеръ, чтобъ ѣхать въ Венецію на военномъ кораблѣ Сантъ-Гайтано при генералъ-проведиторѣ Деизолѣ и кавалерѣ Антоніѣ Лореданѣ и садиться бы намъ на тотъ корабль, когда прикажетъ.
2-го февраля генералъ-проведиторъ де-маре Пансквалиго объявилъ о рангѣ своемъ указъ, и на Баштардѣ галерѣ поставили три фонаря на кормѣ, и сего числа надѣлъ онъ, по обычаю ихъ, красное платье и шляпу и башмаки красные и шелъ въ церковь свою съ церемоніею въ особой одеждѣ, и при немъ шли всѣ командиры, какъ морскіе, такъ и градскіе.
Февраля 3-го числа сѣли мы на корабль; оный въ 78 пушкахъ, капитанъ итальянецъ Жорзій Фокинето, матросовъ 60 человѣкъ, солдатъ славянъ и италіянцевъ 200 человѣкъ. А Алексѣй Арбузовъ посланъ съ нами въ Венецію подъ карауломъ въ желѣзахъ на томъ же кораблѣ.
7-го числа въ вечеру генералъ приказалъ: на корабль.
8-го числа по утру, то есть, недѣля Сырная, пошли отъ Корфу и подняли на гротстенгѣ генеральный флагъ четвероугольный такъ, какъ адмиралъ имѣетъ.
Прибыли въ Венецію 20-го числа и легли на якорь во 2-мъ часу, за 15 миль оть Венеціи.
21-го числа по утру пришли 20 пехотъ, сирѣчь лодок, и взяли нашъ корабль на букширъ и ввели въ гавань, и легли въ гавани на якорь того жъ числа въ 16 часу.
22-го числа генералъ Лореданъ поѣхалъ въ карантинъ, а когда онъ ѣхалъ, тогда салютовали его съ того корабля изъ 7 пушекъ.
24-го числа февраля прислалъ къ намъ агентъ Льва Семенникова и съ нимъ прислалъ къ намъ 5 цехиновъ, а 26-го числа еще 4 цехина.
27-го числа свезли насъ съ корабля въ карантинъ и дали намъ каморы безденежно, а за барку заплатили мы два цехина. Карантинъ или контумація[25] учреждена, дабы не спущать ни съ кѣмъ пріѣзжихъ, опасаясь морскаго повѣтрія.
28-го числа агентъ самъ былъ для развѣдыванія близъ карантина нашего и переслалъ къ намъ 22 цехина.
Марта 3-го числа прислалъ еще къ намъ 6 цехиновъ.
Марта 12-го числа пріѣзжали къ намъ еще въ карантинъ Савва Владиславовичъ Рагузинскій да агентъ господинъ Беклемишевъ, и далъ намъ агентъ 12 цехиновъ.
18-го числа марта пріѣзжалъ отъ агента Левъ Семенниковъ и привезъ намъ 10 цехиновъ; итого получили отъ агента съ 24 числа февраля марта по 25 число 59 цехиновъ, изъ чего пришло намъ, 22 человѣкамъ, на всякій день по 2 фунта, волдиръ: русскимъ счетомъ по двѣ гривны. А когда прибыли мы на контумацію, то перваго дни осматривали у насъ въ баулахъ весь багажъ.
24-го марта по утру пріѣхалъ къ намъ отъ агента Левъ Семенниковъ съ большей баркой и привезъ намъ денег 102 фунта и 18 шолтъ; изъ оныхъ денегъ заплатили мы гвардану[26] за 27 дней по 44 шолты на день, итого 59 фунтовъ 18 шолтъ, да финту[27], который насъ свезъ съ корабля, 15 фунтовъ. Онъ же привезъ намъ ордеръ о выходѣ изъ карантина, за то ему дали 11 фунтовъ, да за ордеръ на канцелярскіе расходы 10 фунтовъ, что̀ учинитъ 102 фунта 18 шолтъ; и того жь часу съѣхали мы на оной баркѣ въ Венецію и стали въ одном мѣстѣ всѣ, въ локандѣ дей ре каруны[28]. Господинъ агентъ платилъ за насъ государевыхъ денегъ за пищу, за каморы, за постели и за свѣчи на день за всякаго человѣка по 3 фунта съ половиною, волдиръ: русскимъ счетомъ по 10 алтынъ и 10 денегъ. По прибытіи нашемъ въ Венецію, по указу его царскаго величества господинъ агентъ сдѣлалъ намъ мундиры: кафтаны темносѣрые, обшлага и отвороты красные, камзолы красные, штаны сѣрые жь и шляпы; а Татищеву, Дубровскому, Коновницыну, Щербатову и Алексѣеву мундировъ не дано, понеже въ письмѣ его царскаго величества за его собственною рукою къ агенту написано, чтобъ сдѣлать платье убогимъ, которые платья не имѣютъ. Жили мы въ Венеціи 12-ть дней.
4-го числа апрѣля господинъ агентъ объявилъ намъ его царскаго величества указъ, что насъ повелѣно отправить въ Гишпанію, съ тѣмъ чтобъ намъ быть въ службе Гишпанскаго короля на галерахъ гардемаринами, и объявилъ намъ, что ѣхать надлежитъ чрезъ Ливорну, и порядилъ одного флорентинца курьера, чтобъ довезти насъ до Ливорны, а на проѣздъ отъ Венеціи до Кадикса, гишпанскаго порта, далъ намъ агентъ по 30 ефимковъ каждому, да мундиръ всякій сталъ по 21 ефимку, итого по 51 ефимку или рублю на человѣка; и въ тѣхъ деньгахъ нѣкоторые изъ насъ расписались, съ тѣмъ что ежели государь укажетъ взять тѣ деньги изъ домовъ нашихъ, то мы ихъ платить обязуемся. Онъ же, агентъ, заплатилъ за насъ 80 цехиновъ, которые мы заняли у Арсенія Квартана въ Корфу, и въ тѣхъ деньгахъ дали всѣ вексель. Изъ оныхъ 30 ефимковъ до Ливорны за провозъ и за каморы и за постели и за багажъ и за пищу дали мы оному курьеру по 8 скудей[29] флорентинскихъ, а всякая скуди по 11-ти фунтовъ венеціянскихъ съ половиною, итого по 4 цехина по 4 фунта съ человѣка, а ефимокъ счисляется 9 фунтовъ съ половиною. Господинъ агентъ далъ намъ письмо его превосходительства господина князя Куракина на Кадиксъ къ гишпанскому губернатору донъ Томазу Діакето; онъ же далъ намъ рекомендацію отъ гишпанскаго вице-адмирала, который былъ вь Венеціи, въ Ливорну, къ гишпанскому консулю.
Изъ Венеціи выѣхали мы 4-го числа въ ночи, то-есть, въ недѣлю Ѳомину, а ѣхали въ баркѣ моремъ подлѣ стѣны ихъ. Отъ Венеціи 25 миль Кастель Гадо, въ 30 миляхъ Терраферма[30]. Въ Террафермѣ ѣхали каналомъ на Оремуче и въѣхали въ рѣку Эчь, венеціянскаго владѣнія, отъ Венеціи 55 миль.
6-го числа проѣхали мы папежскій городъ Феррара, отъ Венеціи 85 миль.
7-го числа прибыли мы въ папежскій городъ Болонія, отъ Феррары 30-ть миль, а ѣхали въ баркахъ каналами бичевою, лошадьми. Того жь числа поѣхали мы изъ Болоніи по причинѣ горъ верхами, а багажъ везли на лошакахъ во вьюкахъ. Папежскаго владѣнія отъ Болоніи 25 миль, потомъ владѣніе флорентинское.
Прибыли мы во Флоренцію 9 числа, а разстоянія отъ Болоніи 55 миль, итого отъ Венеціи до Флоренціи 170 миль. Во Флоренціи тогда были россіяне, обучающіеся живописному искусству: Иванъ да Романъ Никитины, съ товарищи. Въ Ливорнѣ у гранъ-дука галерія, въ которой разныя вещи отъ пиктуры[31] и отъ скульптуры древней, отъ Рождества Христова и до нынѣ; онъ же, гранъ-дукъ, строитъ церковь, и въ серединѣ той [церкви] стѣны отъ разнаго каменья, а строятъ оную церковь безпрестанно 50 человѣкъ 114-ть лѣтъ, а еще будетъ совершать 100 лѣтъ.
10-го числа въ вечеру поѣхали мы изъ Флоренціи въ баркѣ рѣкою Арно до города Пизы, 40 миль; тутъ верфь, гдѣ строятъ галеры. Отъ Пизы до Ливорны ѣхали каналами 16 миль и прибыли въ Ливорну 19-го числа, порядили за пищу и за квартиру, со всѣмъ принадлежащимъ, по три павла[32] съ третью съ персоны на сутки, понеже въ папежскомъ владѣніи, флорентинскомъ и генуезскомъ цекинъ ходитъ по 26 павловъ. Ливорна — городъ флорентійскій при морѣ и портъ великій и крѣпость, солдатъ 2000 человѣкъ, около города и у порта батарей. Въ Ливорнѣ агентскій шуринъ, Іоаннесъ Кревтъ, гамбургскій купецъ; по прибытіи нашемъ рекомендацію подали гишпанскому консулю Маркези, которую имѣли отъ ихъ вице-адмирала изъ Венеціи, и господинъ Маркези объявилъ намъ, чтобъ ѣхать въ Женову[33], понеже тутъ оказіи въ Кадиксъ нѣтъ, а хотя бы и были ихъ корабли, то намъ ѣхать на нихъ не можно, понеже они съ туркомъ дружбы не имѣютъ.
13-го числа въ вечеру поѣхали мы отъ Ливорны моремъ въ двухъ фелюкахъ[34]; а за тѣ фелюки заплатилъ за насъ испанскій консулъ 8 дуплей и далъ намъ письмо въ Женову къ ихъ маркизу инвіату[35]. Отъ Ливорны въ 60 миляхъ владѣніе генуежское, городъ Санта-Марія и Портъ-Венере; при томъ городѣ былъ испанскій крюсовой корабль осаженъ отъ аглинскихъ двухъ фрегатовъ.
Прибыли въ Женову 15 числа по утру, и осматривали у насъ въ баулахъ багажъ: стали мы въ локандѣ аквиля де доро[36] и платили за квартиры и за пищу и за прочее по 4 павла на день съ человѣка. По прибытіи нашемъ письмо подали испанскому инвіату, и онъ велѣлъ намъ дожидать оказіи. При Женовѣ портъ, и около города отъ моря стѣна. Генуежская республика содержитъ 5 галеръ, и дворянъ 400 человѣкъ, а князь въ Женовѣ выбирается изъ дворянъ и перемѣняется черезъ 2 года; войска у нихъ въ Генуѣ съ 4000 солдатъ. А когда мы поѣхали изъ Венеціи, Арбузовъ остался подъ карауломъ въ желѣзахъ у венеціянъ, понеже господинъ агентъ по нашъ отъѣздъ указу о немъ никакого не получилъ. Въ Генуѣ былъ намъ другъ одинъ генуежскій дворянинъ, Анжело Жова, который бывалъ отъ оной республики амбасадоромъ въ Царѣградѣ и зналъ довольно Петра Андреевича Толстого и Петра Павловича Шафирова.
25-го числа апрѣля инвіатъ испанскій отвѣтствовалъ намъ чрезъ своего консуля, что ему безъ указу своего монарха денегъ намъ дать на проѣздъ не возможно, а мы своихъ только имѣли въ остаткѣ по три цекина с половиною; и того жь числа договорились мы съ французскимъ капитаномъ, который на кораблѣ въ Кадиксъ отправлялся; онъ требовалъ за перевозъ до Кадикса и за пищу по 11-ти цекиновъ съ персоны, а деньги чтобы всѣ напередъ ему даны были.
26-го числа Семенъ Дубровскій, Василій Татищевъ, Иванъ Алексѣевъ, Тимоѳей Щербатовъ, Иванъ Кайсаровъ, Петръ Пороховъ, Алексѣй Бѣлосельскій, Иванъ Неплюевъ, Степанъ Коновницынъ, Иванъ Кукаринъ, итого 10 человѣкъ, съ онымъ капитаномъ договорились и заплатили ему по 10 цекиновъ съ персоны, а по одинадцатому цекину заплатить ему обѣщали по прибытіи въ Кадиксѣ, и взяли съ капитана договорныхъ два письма, и подписали мы и онъ своими руками, и одно письмо взяли мы, а другое онъ взялъ, а письма по договору написаны съ такимъ изъясненіемъ, чтобъ намъ сѣсть на корабль мая 2 числа по утру и съ того числа кормить бы ему насъ съ собою за столомъ до Кадикса и по прибытіи въ Кадиксѣ два дни со всякою выгодностію. Письмо его сіятельства князя Куракина и пашпортъ, который намъ данъ отъ господина агента, взяли мы съ собою, а другіе два пашпорты, которые были даны до Женовы, отдали нашимъ товарищамъ. Того жь 26 числа товарищи наши 12 человѣкъ предложили между собою такой совѣтъ, чтобы им ѣхать въ Ливорну, и одному изъ нихъ ѣхать бы изъ Ливорны въ Венецію къ господину агенту и требовать бы отъ него себѣ на проѣздъ денег; понеже они въ Кадиксъ съ нами отправиться не могли, потому что денегъ не имѣли, и для того наняли они фелюку до Ливорны, дали три цекина съ половиною, и того жь 26-го числа поѣхали они въ Ливорну, а мы съ ними писали къ господину агенту съ прошеніемъ, чтобъ и всѣхъ насъ помощію не оставилъ.
Мая 1-го числа французскій консулъ по приказу своего агента послалъ ордеръ къ оному капитану Винценцію Біанки, чтобъ насъ на корабль не бралъ и ни въ которую сторону не возилъ того ради, что мы ѣдемъ въ службу короля Гишпанскаго, о чемь имъ говорили цесарскій и англійскій посланники, чтобъ насъ не велѣли везти на ихъ кораблѣ.
Того жь мая 2-го числа говорили мы французскому агенту, чтобъ насъ уволилъ ѣхать на ихъ кораблѣ въ Кадиксъ, понеже мы ѣдемъ по указу его царскаго величества въ свое отечество, а не къ Гишпанскому королю въ службу, а между нашихъ монарховъ никакой ссоры нѣтъ, то для чего насъ удерживать? Агентъ на наше представленіе склонился и приказалъ своему консулю, чтобъ тотъ капитанъ насъ по договору отвезъ до Кадикса, въ слѣдствіе чего сѣли мы на корабль и того числа отправили въ Амстердам, къ его сіятельству князю Куракину 4 письма, въ которыхъ писали о вышеписанномъ происхожденіи и о всемъ партикулярно; изъ тѣхъ два письма послали чрезъ гишпанскаго консуля, а другіе два чрез онаго дворянина Анзуля Жова; и того жь числа писалъ я въ Венецію къ господину агенту о случившемся въ отправленіи нашемъ препятствіи. Корабль, на котором мы были, назывался Санъ-Францешко, пропорцію въ 46 пушекъ; матросовъ и съ ундер-офицерами 30 человѣкъ.
5-го числа по утру пошли отъ Геновы. Того жь числа, за безвѣтріемъ, легли на якорь отъ Геновы въ 15 миляхъ.
Отъ того мѣста пошли въ путь 7-го числа.
9-го числа прошли княженіе дука де-Монако, которое бывало Генуезской республики, а нынѣ подъ протекціею Французскаго короля; отъ Геновы во 120 миляхъ. Того ж числа прошли мы два порта дуки Савойскаго, первый — Вилля-Франка, второй — Нича. Потомъ пошли возлѣ Французской земли; у острововъ Ересъ выходили два французскихъ крюсовыхъ капора и какъ сошлись съ нами, тогда нашъ капитанъ спросилъ оныхъ позволенія; и салютовали съ нашего корабля капорному командиру, кричали «ура» 5 разъ; отъ него отвѣтствовали 3 раза; потомъ ему съ нашего корабля еще кричали «ура» трижды; по окончаніи сего нашъ капитанъ ѣздилъ къ нему на капоръ; и пріѣхавъ отъ него, пошли въ путь. А на оныхъ капорахъ командиромъ морской капитанъ; солдатъ на капорахъ по 130 человѣкъ. Отъ Геновы курсъ мы имѣли между Понента и Горбина.
11-го числа прошли французскій городъ Тулонь.
12-го числа, за противнымъ вѣтромъ, пришли мы къ Тулону и легли на якорь. Тулонь отъ Геновы 250 миль.
13-го числа были мы въ Тулонѣ перво у губернатора. Нашихъ русскихъ гардемаринъ въ Тулонѣ было 7 человѣкъ: Андрей Ивановъ сынъ Полянской, Воинъ Яковлевъ сынъ Римскій-Корсаковъ, Михаилъ Андреевъ сынъ Римскій-Корсаковъ, князь Александра Дмитріевъ сынъ Волконскій, князь Борисъ Семеновъ сынъ Борятинскій, князь Борисъ Григорьевъ сынъ Юсуповъ, Александра Гавриловъ сынъ Жеребцовъ. Учатся они въ академіяхъ съ французскими гардемаринами, которыхъ въ той академіи 120 человѣкъ, навигаціи, инженерству, алтиллеріи, рисовать мачтаповъ, какъ корабли строятся, боцманству (то-есть, оснащивать корабли), артикулу солдатскому, танцовать, на шпагахъ биться, на лошадяхъ ѣздить; въ школу ходятъ дважды въ день; а учатъ ихъ всему безденежно королевскіе мастера; а жалованья отъ королевскаго величества дается им на мѣсяцъ по 3 ефимка; а ежели кто согрѣшитъ, въ штрафъ сажаютъ въ тюрьму, по разсмотрѣнію вины, за большую вину на полгода на одинъ хлѣбъ и воду, и никого въ тюрьму не пущаютъ. Въ Тулонѣ городѣ повіэновъ (?) 50 человѣкъ отъ флагу адмиральскаго; они стоятъ у адмирала на караулѣ и числятся старшѣе гардемариновъ; жалованья имъ больше. При Тулонѣ строятъ корабли, и было въ гаванѣ кораблей десять военныхъ, стояли розснащены.
14-го числа пошли мы отъ Тулона.
15-го числа прибыли ко французкому жь городу Марсели и легли на якорь. Въ Марселіи галерная гавань, въ ней стояло 25 галеръ, на всякой галерѣ капитанъ одинъ, поручиковъ два, подпоручиковъ два, гардештандартовъ два, и прочіе ундеръ-офицеры деля турма синифика[37], цурма каторжная, въ компаніи; солдатъ бываетъ по компаніи на галерѣ, въ которой компаніи 50 человѣкъ солдатъ; при оной же гавани въ городѣ арсеналъ галерный, то-есть, адмиралтейство; въ немъ строятъ галеры и прочіе галерные припасы, а галеры ихь — малтійскимъ дѣломъ, безъ новизялей. Марселія отъ Геновы 30 миль; в Марселіи жь школа, въ которой 30 человѣкъ изъ перваго шляхетства учатся математикѣ, артикулу, боцманству галерному и прочему, принадлежащему къ навигаціи, и танцовать; и они числятся выше гардемариновъ, а зовутся они гардештандартами, потому что на галерахъ флаги съ гербом королевскимъ, то-есть, штандарты, какъ и нашего монарха гербъ — орелъ; и у оныхъ гардештандартовъ капитаномъ королевское величество, и они же, кромѣ короля, ни къ кому на караулъ не ходятъ; жалованья онымъ по три дупли съ половиною, изъ того числа на мундиръ у нихъ вычитаютъ по 10 франковъ на мѣсяцъ, которыхъ франковъ въ дуплѣ по 20, а нашихъ денегъ въ дуплѣ 4 рубля безъ четверти. Есть во оныхъ много малтійскихъ кавалеровъ; а жалуютъ гардештандартовъ въ подпоручики галерные, понеже всѣ галерные офицеры изъ гардештандартовъ происходятъ по чинамъ. Мундиръ на гардемаринахъ — кафтаны красные и чулки.
Въ бытность нашу при Марселіи, 18-го числа въ вечеру говорили мы корабельному капитану, что онъ насъ худо кормитъ, и онъ намъ отвѣтствовалъ, что «я де вамъ въ портахъ не повиненъ стола давать, договоръ де нашъ разумѣется отъ Геновы до Кадикса и пища въ путь, а когда де я прійду въ какой портъ, тогда де вы повинны свое ѣсть, съѣхавъ на берегъ, какъ и прочіе пассажиры всегда такъ дѣлаютъ».
19-го числа мая били челомъ мы на капитана губернатору; оный губернаторъ послалъ насъ къ логотененту[38] мусье Жеринъ, у котораго подъ вѣдѣніемъ всякія морскія дѣла, и онъ говорилъ капитану, что ему надлежитъ намъ давать пищу и въ портахъ до уреченнаго мѣста Кадикса по договорному нашему письму, для того что въ письмѣ о портахъ не упомянуто, — въ чемъ капитанъ словесному его приказу не послѣдовалъ, приносилъ въ резонъ, будто онъ въ портѣ не повиненъ про насъ имѣть стола; и оный логотенентъ велѣлъ намъ подать суплику[39], что мы и учинили; и на той супликѣ оный логотенентъ помѣтилъ, чтобы капитана сыскать въ канцелярію и противъ нашего челобитья допросить; и оный капитанъ вмѣсто допросу далъ сказку, подписалъ подъ оной челобитной въ отвѣтствіе, что онъ столъ про насъ держитъ и впредь держать по своему договору во всяком до Кадикса мѣстѣ обязуется.
22-го числа судьи, слушавъ онаго дѣла, помѣтили, чтобъ оному капитану по договорному своему письму держать про насъ столъ во всякомъ мѣстѣ до Кадикса противъ договорнаго нашего письма, и противъ тоё помѣты дали намъ указъ; а когда дѣло слушали, докладывалъ по дѣлу дьякъ, а ответствовалъ за капитана наемный стряпчій «адвокатъ», да писарь его корабля, а отъ насъ былъ я, Иванъ Неплюевъ. Судьи во Франціи ходятъ въ черныхъ платьяхъ, также и дьяки; а дьяки называются прокураторы; всѣхъ дѣлъ канцеляріи и судьи въ одномъ домѣ по разнымъ каморамъ, которыя палаты называются «палацо де юстиція».
Отъ Марселіи пошли мы мая 26-го числа.
Пришли къ Аликанту, гишпанскому городу, іюня 1-го числа и легли на якорь. При немъ порту нѣтъ; разстоянія отъ Марселіи 400 миль, а отъ Женовы 700 миль, которыя въ градусѣ по 75. Оный Аликантъ въ прошедшую войну былъ взятъ отъ агличанъ и отъ цесаря; потомъ возвратили Гишпаніи.
Отъ Аликанту 7-го числа пришли въ Карѳагену, гишпанскій же городъ, и легли въ портѣ на якорь 10-го числа. Разстоянія отъ Аликанта 60 миль; въ Карѳагенѣ зимуютъ галеры. Того жь числа капитанъ былъ у губернатора, который приказалъ ему объ насъ, чтобы мы были всѣ къ нему.
И по сему приказу 11-го числа пришли мы к губернатору конте де-Ровиръ. И онъ, посмотря нашего пашпорту, сказалъ намъ, что его царскаго величества 40 кораблей будетъ въ помощь къ ихъ королю, о чемъ отъ королевскаго величества указъ имѣетъ, чтобъ въ портахъ приготовляли провизію для того россійскаго флота. На что объявили мы губернатору, что и мы ѣдемъ въ службу ихъ короля, и просили совѣта, что можно ли намъ проѣхать моремъ въ Кадиксъ, понеже въ Перузѣ Гибралтарской крюсутъ аглинскіе корабли. На что̀ оный губернаторъ сказалъ: «лучше вамъ ѣхать до Малаги, гишпанскаго города, моремъ», и въ Малагу къ губернатору далъ письмо, чтобъ насъ отъ Малаги отправить бы въ Кадиксъ сухимъ путемъ, и капитану о томъ приказалъ, чтобъ насъ ссадилъ въ Малагѣ, далъ письмо, чтобъ съ капитана обычайныхъ пошлинъ въ Малагѣ не брать, потому что онъ посланъ въ Малагу для насъ.
Пошли мы изъ Карѳагена 18-го числа.
23-го числа, за противнымъ вѣтромъ, легли на якорь при гишпанскомъ кастелѣ[40] Ракето; тутъ же неподалеку городъ ихъ Армиліе[41], отъ Карѳагены въ 100 миляхъ. У Кадегато[42] видѣли мы барбаретскіе крюсовые корабли, гдѣ всегда обычайно крюсуютъ.
Пошли отъ Ракета 24-го числа, въ вечеру. Сей день рождество святого Іоанна Предтечи.
28-го числа прибыли къ Малагѣ и легли на якорь. Малага отъ Карѳагены 200 миль.
29-го числа, по рекомендаціи карѳагенскаго губернатора, просили исполненія у губернатора, и онъ намъ велѣлъ сойдтить съ корабля и приказалъ насъ въ трактирѣ кормить на счетъ королевскій. Послѣдуя тому, съѣхали мы съ корабля, заплатя капитану достальныя 10 цекиновъ.
28-го числа прибыли въ Малагу наши товарищи 12 человѣкъ, которые остались въ Ливорнѣ, а изъ нихъ Кашкинъ ѣздилъ въ Венецію, и господинъ агентъ далъ имъ на проѣздъ по 18-ти цекиновъ на человѣка отъ Ливорны до Барцелоніи, а отъ Барцелоніи до Малаги дано было имъ же на проѣздъ отъ гишпанскихъ министровъ королевских денег.
30-го числа малажскій губернаторъ, по ордеру обрѣтающагося тутъ сухопутнаго генерала-капитана, далъ намъ лошадей и на пищу 100 пецъ[43], которыхъ въ цехинѣ 2½. Въ тѣхъ деньгахъ расписался я, Неплюевъ, да Петръ Зиновьевъ. Оныя деньги губернаторъ отдалъ комиссару, котораго послалъ съ нами, и велѣлъ насъ кормить, въ прочемъ содержать до Кадикса.
Выехали мы изъ Малаги 30-го числа.
Іюля 2-го числа проѣхали гишпанскій городъ Ронда, 11 лехъ отъ Малаги, которыхъ лехъ въ градусѣ 17½.
3-го числа проѣхали деревню Борно, 20 лехъ отъ Малаги.
4-го числа проѣхали городъ Хересъ де-Фронтера, 26 лехъ отъ Малаги.
5-го числа поѣхали въ баркѣ въ Кадиксъ, понеже тутъ морем 2 лехи. Того жь числа прибывъ въ Кадиксъ, письмо его сіятельства князя Куракина подали губернатору, а тотъ губернаторъ у себя такихъ дѣлъ не отправляетъ, понеже онъ сухопутный генералъ-поручикъ. Онъ отослалъ насъ ко интенданту де-марина[44]; тотъ интендантъ далъ намъ квартиры и платилъ за насъ изъ королевской казны за квартиру и за пищу по три реаля[45], да плата съ персоны, которыхъ реаловъ въ пеціи по 8. И писали они объ насъ къ королевскому величеству, а намъ велѣли дожидаться указу, понеже объ насъ указу отъ короля своего никакого не имѣли.
20-го числа пришли авизіи, что гишпанцы имѣли баталіи съ цесарскимъ войскомъ въ Сициліи, на которой гишпанцы выиграли, побили тадесковъ 7000, и за оную викторію былъ фунціонъ[46] по 3 дни, то-есть, по отпускѣ молебна палили изъ пушек и по вечерамъ вездѣ въ домѣхъ ставили свѣчи. А достальное цесарское войско осталось въ осадѣ, въ горахъ, котораго еще будетъ около 12,000, а гишпанцевъ 25,000. Кадиксъ на острову, на мысу; сухой путь къ крѣпости съ одной стороны; гарнизону въ немъ 4 полка, да около порту, по другимъ крѣпостямъ, три полка. Оной числится въ провинціи Андалузіи, въ которой губернаторъ въ портѣ Санта-Маріи; а губернаторъ у нихъ называется генералъ-капитанъ, а комендантъ зовется губернаторъ. Между терры-фермы и острова Кадикса портъ корабельный, который числится первый портъ въ Гишпаніи; около онаго многія цитадели; обычай гишпанскій: когда прійдетъ въ портъ какой купеческій корабль иностранный, то оной, пришедъ въ бадью, салютуетъ изъ пушекъ, а съ города никакому кораблю не отвѣтствуютъ; часовой солдатъ ежели стоитъ съ фузеей на часахъ, и ежели мимо его идетъ офицеръ, которому по нашему надежитъ ружье поставить, а у нихъ — подниметъ на плечо, вмѣсто караулу, а генералам ставится на караулъ; противъ нашего же, стоя на часахь, держитъ всегда, не спущая, на рукѣ.
Августа 4-го числа отъ его королевскаго величества присланъ указъ ко интенданту де-марина, аль донъ Францешко де-Варасъ, и к поручику гардемаринскому, аль донъ Юзефѣ Маринъ, по которому повелѣно насъ опредѣлить во академію и содержать въ компаніи гардемаринской, какъ ихъ гардемарины содержатся; а жалованье на мѣсяцъ на человѣка по двѣ добли[47], и по двѣ пецы, и по пяти реалей де плата, и по пяти кварты, которое по русски сдѣлаетъ 10 ефимковъ; а мундиръ намъ не опредѣленъ. А ихъ гардемаринамъ жалованья дается по 8 и по 5 реалей и по 5 пецъ; по двѣ пецы вычитаютъ у нихъ на мундиръ. А окладъ гардемарину противъ прапорщика по 16 ефимковъ; на прочія деньги вычитаютъ у нихъ учителямъ и на содержаніе академіи, и въ гошпиталь. Во время нашего пріѣзда въ компанію въ ротѣ было гардемариновъ 240 человѣкъ, из того числа въ Сициліи на корабляхъ 60 человѣкъ, въ Америкѣ на корабляхъ 18-ть человѣкъ. Мундиръ на гардемаринахъ королевскій: кафтаны васильковые, обшлаги красные, пуговицы и петли золотомъ обшиты, камзолы и чулки красные, штаны васильковые; а которые служатъ на корабляхъ, тѣмъ даются еще суртуки васильковые простые. А ежели гардемаринъ занеможетъ, то содержанъ бываетъ въ гошпиталѣ, какъ лѣкарствомъ, такъ и пищею и прочимъ всѣмъ; сколько будетъ лежать, изъ его жалованья за мѣсяцъ вычитается по 5 пецъ, а прочія отдаются ему. А ежели котораго отпустятъ на время домой, и тогда ему жалованья дается безъ вычету. А въ гардемарины безъ имянного королевскаго указу никого не принимаютъ, понеже всѣ должны быть свидѣтельствованные дворяна; а нѣкоторые есть и офицерскія дѣти, записанныя особымъ имяннымъ королевскимъ указомъ за службу отцовъ ихъ. Гардемаринамъ жениться отнюдь не дозволяется, покуда не выйдетъ въ офицеры. Жалуютъ оныхъ въ поручики и въ подпоручики, а на фрегаты въ офицеры, а фрегатные у нихъ противъ сухопутныхъ; оные же жалуются въ артиллерійскіе офицеры такими же рангами; тако жь выпускаютъ ихъ въ драгунскіе и пѣхотные полки въ поручики и въ прапорщики; и ежели который можетъ у полковника купить роту, того жалуютъ и въ капитаны, потому что полковникъ вербуетъ солдатъ за свои деньги. Квартиры ни гардемаринамъ, ни офицерамъ въ Гишпаніи не дается, и нанимаютъ за свои деньги изъ жалованья; а нѣкоторымъ гардемаринамъ даны квартиры королевскія въ кастелѣ; а мы нанимали изъ жалованья. По ордеру королевскому долженъ всякій гардемаринъ во второмъ часу ночи быть на квартирѣ и никуды ночью съ квартиры не сходить, чего, ходя по вечерамъ, осматриваютъ бригадиры, а ежели который гардемаринъ явится въ какой винѣ, то поручикъ и прочіе офицеры штрафуютъ; первый штрафъ: скажут арестъ, чтобы никуды съ квартиры не сходилъ; 2-ой: сажаютъ въ камору и замыкаютъ; 3-ій: по великой винѣ сажаютъ въ тюрьму и ѣсть, кромѣ хлѣба и воды, не даютъ. А на караулъ оные ни къ кому не ходятъ, кромѣ королевскаго величества, да во время ученія стоитъ на караулѣ одинъ.
Офицеры компаніи гардемаринской. Капитанъ — его королевское величество. Команданте де-компанія, который правитъ за капитана-поручика, — донъ Луисъ д’Ормей (рангъ его противъ генерала-маіора), который больше живетъ при дворѣ. Поручикъ, логотененте де-компанія, — донъ Юзефе Маринъ; рангъ его полковничій; жалованья ему по 30 доблей на мѣсяцъ; или рангъ его противъ капитана морского, понеже капитанъ морской равенъ полковнику, о чемъ ему и прочимъ офицерамъ даны отъ короля патенты. Подпоручикъ, офицеръ де-компанія, — донъ Гуанъ Наваро; рангъ его подполковничій; жалованья ему по 25 доблей на мѣсяцъ; онъ же и жалованье принимаетъ отъ коммисарства на всю компанію и раздаетъ. Бригадировъ де-компанія, сержантовъ — 4 человѣка, которыхъ рангъ капитана сухопутнаго (жалованья онымъ по 12½ доблей на мѣсяцъ): донъ Августин Редонда, донъ Геронимо Буштоммете, который въ Сициліи на корабляхъ съ гардемаринами, донъ Юзефе Павестеръ, донъ Гашперъ де-Евна, который учитъ артикулу солдатскому повсядневно. Мастеръ, который учитъ математикѣ всѣхъ повсядневно, — донъ Францешко де-Орье; жалованья ему по двѣ добли съ половиною на всякій день. Мастеръ, который учитъ артиллерному искусству, жалованья имѣетъ 15 доблей на мѣсяцъ. Во академіи жь: фехмейстеръ одинъ, который учитъ на шпагахъ биться; жалованья ему 15 доблей на мѣсяцъ; танцмейстеръ одинъ, который учитъ танцовать; жалованья ему 15 доблей на мѣсяцъ.
О ученіи гардемариновъ. По утру соберутся всѣ въ церковь, въ указной часъ, и чередной брегадиръ, понеже по установленію должны къ обѣдни приходить на всякъ день; потомъ въ академіи учатся всѣ математикѣ два часа; а за вины ихъ штрафуетъ брегадиръ. Въ другой разъ сходятся гардемарины во академію послѣ обѣда въ 3 часа вседневно: 3 кварты учатся артиллерному искусству, двѣ кварты учатся солдатскому артикулу, одна кварта учатся на шпагахъ биться, одна жь кварта учится танцовать; учатся симъ образомъ, перемѣняясь по вся дни, по полтора часа.
6-го числа августа, штиль vejo[48], расписали насъ въ шесть квартъ, а въ первую кварту изъ насъ никого не написали, и какъ гишпанскіе, такъ и мы ходили во академію всегда, кромѣ того, что мы къ обѣднѣ не ходили; а учились со оными солдатскому артикулу, танцовать и на шпагахъ биться; а къ математикѣ приходили, только безъ дѣла сидѣли, понеже учиться не возможно, для того, что мы ихъ языку не знали. Въ тѣ жъ числа просили мы многажды, чтобъ насъ, противъ рекомендаціи князя Куракина, послать служить на галеры его королевскаго величества. Оный намъ сказалъ, что его королевское величество содержитъ только 6 галеръ, и тѣ въ Сициліи: «и опредѣлить де васъ, кромѣ академіи, не куда; а жалованья вамъ не прибавятъ»; и на ихъ галерахъ гардемаринъ нѣтъ. И объ ономъ обо всемъ писали мы многажды въ Санктпетербургъ къ адмиралу Ѳедору Матвѣевичу Апраксину, и въ Голландію къ послу князю Борису Ивановичу Куракину, и просили ихъ, чтобъ они доложили его царскаго величества, чтобъ насъ повелѣлъ опредѣлить въ службу и опредѣлилъ бы намъ свое государево денежное жалованье, чѣмъ бы мы могли содержаться, понеже гишпанскимъ жалованьемъ намъ содержаться не возможно, и въ житьѣ нашемъ пользы намъ никакой нѣтъ, понеже шпажное и танцовальное ученіе къ службѣ его величеству въ насъ годно быть не можетъ. А жалованья королевскаго въ руки намъ не давалъ поручикъ де-компанія, а платилъ за насъ за пищу и за квартиру по двѣ добли на мѣсяцъ съ персоны, отчего мы имѣли нужную пищу, a пили только воду; оный же за мытье рубашек и прочаго платилъ за насъ по полупецы на мѣсяцъ, и по приказу его перемѣняли мы по три рубашки въ недѣлю и брали на мѣсяцъ по парѣ башмаковъ, за которые онъ платилъ за насъ по 9 реалей, да плата за пару; онъ же платилъ за насъ балбиру по 4 реаля на мѣсяцъ, который брилъ намъ бороды по 2 раза въ недѣлю, а паруки намъ пудрилъ по трижды въ недѣлю; и за тѣмъ за всѣмъ осталось намъ по 4 реаля по 5 квартъ отъ мѣсяца; и оные платилъ за насъ портному мастеру за починку верхняго платья, или кто что̀ возьметъ новое противъ жалованья.
13-го числа августа умеръ нашъ товарищъ, гардемаринъ, князь Алексѣй Андреевъ сынъ Бѣлосельскій; за тѣмъ насъ осталось 21 человѣкъ.
19-го числа августа противъ письма князя Куракина послали мы къ королевскому величеству челобитную, и притомъ къ секретарю его величества, аль донъ Микель Фернадецу Рангъ де-Епаро, писали письмо, въ которомъ просили его по супликѣ нашей доложить его королевскому величеству, чтобъ насъ его величество повелѣлъ послать въ службу на галеры, понеже намъ во академіи учиться не возможно того ради, что гишпанскому языку не знаемъ, и чтобъ его величество прибавилъ намъ жалованья, понеже вышеупомянутымъ жалованьемъ намъ содержаться не возможно, а отъ царскаго величества нынѣ мы денежнаго жалованья не имѣемъ. И противъ того оный секретарь намъ отвѣтствовалъ письмомъ же, что его королевское величество повелѣлъ отписать къ намъ, чтобъ намъ быть во академіи и учиться языку и прочаго, а на галерахъ намъ быть не возможно, понеже галеры въ Сициліи, а въ жалованье намъ его величество излишнемъ противъ ихъ, гардемариновъ, опредѣлилъ отказать. По полученіи сего письма о всемъ писали мы въ Голландію къ послу князю Борису Ивановичу Куракину.
12-го числа сентября вся компанія, офицеры и гардемарины, собраны были въ кастель, и при насъ указомъ королевскимъ съ одного гардемарина офицеры велѣли снять королевскій мундиръ и объявили намъ его за бездѣльника, чтобъ гардемарины съ нимъ компаніи не имѣли за то, что онъ женился безъ указу, — понеже имъ жениться не велѣно; и отказали оному отъ компаніи, а сверхъ того, оный изъ королевской службы выкинутъ и отпущенъ на волю; а покуда объ немъ отписывались къ королю, потуда онъ сидѣлъ въ тюрьмѣ, съ 25-го дня.
Октября 6-го числа, штиль vejo, товарищъ нашъ, гардемаринъ Иванъ Ивановъ сынъ Аничковъ, сошелъ съ ума, и отъ того числа содержался въ кастелѣ, никуда не выпущая, понеже дѣлалъ всякіе непорядки и говорилъ вздоръ.
Октября 19-го числа получили мы отъ князя Бориса Ивановича Куракина письмо, писанное изъ Гаги, сентября отъ 18-го числа, въ которомъ онъ намъ писалъ, что онъ письма наши изъ Кадикса получилъ, которыя мы к нему писали, и по онымъ онъ ко двору его царскаго величества писалъ и во увѣреніе подлинное наше письмо послалъ, и какъ на то получитъ отъ государя указъ, обѣщалъ къ намъ отписать.
Октября 29-го числа собраны были въ кастель вся компанія, офицеры и гардемарины, и указомъ королевскимъ сняли съ одного гардемарина мундиръ и выкинули его изъ гардемариновъ, и объявили его за противника королевскому величеству за то, что онъ чинилъ противности и непослушаніе поручику своему (разумѣется: противенъ командѣ — противенъ королю); и сидѣлъ оный въ тюрьмѣ 5 мѣсяцевъ на хлѣбѣ и на водѣ; и повелѣно его выкинуть изъ гардемаринъ, послать вь ссылку за карауломъ въ городъ Сеуту, что и учинено. Сеута — городъ гишпанскій въ Африкѣ, между Медитерана и Осіана.
18-го числа ноября, штиль vejo, по именному его королевскаго величества указу риформовали гишпанцевъ гардемариновъ 20 человѣкъ за то, что они не имѣли прилежности къ наукѣ, а прочимъ сказали указъ, что которые имѣютъ прилежность и приняли науки, тѣ будутъ пожалованы по времени въ офицеры; а ежели которые прилежности къ наукѣ имѣть не будутъ, тѣ тако жь выкинуты изъ академіи будутъ, чего ради интендантъ пріѣзжалъ во академію.
20-го ноября росписали гардемаринъ на 6 квартъ.
Того жь ноября 18-го числа объявилъ намъ губернаторъ Томазо и Діакесъ, что онъ получилъ изъ Голландіи отъ князя Бориса Ивановича Куракина письмо, въ которомъ къ нему пишетъ, чтобъ насъ прислать въ Амстердамъ на корабль, — а за имбарку и за пищу будутъ деньги заплачены государевы отъ князя Куракина. Однако оный губернаторъ безъ указу своего короля учинить того не можетъ, о чемъ того жь числа писалъ ко двору королевскаго величества.
14-го числа декабря получили мы отъ князя Куракина письмо, въ которомъ намъ пишетъ, что намъ по указу царскаго величества велѣно возвратиться въ отечество, и объ отправленіи нашемъ онъ писалъ къ губернатору Кадикскому, чтобъ насъ отправилъ въ Голландію на голландскихъ корабляхъ, и отправляться бы намъ немедленно.
15-го числа декабря губернаторъ намъ объявилъ, что онъ отъ королевскаго величества объ отправленіи нашемъ по письму князя Куракина указъ получилъ, и велѣлъ намъ дожидаться оказіи въ Голландію. Того жь числа получили мы отъ князя Куракина другое письмо о своемъ отправленіи противъ вышеписаннаго.
29-го декабря получили мы отъ князя Куракина еще третье письмо объ отправленіи нашемъ противъ вышеписаннаго жь, которое все писано его рукою; въ ономъ же онъ къ намъ пишетъ, что ежели мы имѣемъ въ деньгахъ нужду, чтобъ намъ занять и вексель дать на имя его.
1720-го года, генваря 16-го дня, генералъ и губернаторъ Кадикскій донъ Томазо и Діакесъ по письму князя Бориса Ивановича Куракина занялъ намъ денег у купца донъ Изанбеше въ Кадиксѣ 63 добли и далъ намъ всякому по 3 добли, а тому купцу далъ вексель за своею рукою въ томъ, что тѣ деньги будутъ заплачены отъ князя Куракина в Амстердамѣ корреспонденту его, донъ Петро Тречао, корреро маритимо[49], по 18-ти на сто, и того всего на голландскія деньги 713 флориновъ гульденъ и 12 штиверовъ. Того жь числа оный же губернаторъ договорился съ датскимъ капитаномъ Буй Нельшенъ, чтобъ ему нас свести на своемъ кораблѣ, имянуемомъ Соль, въ Голландію и кормить съ собою, и ежели за противнымъ вѣтромъ или иного какого ради случаю зайдетъ въ какіе порты, непремѣнно вездѣ насъ въ пищѣ содержать до Голландіи; взять ему въ Амстердамѣ у князя Куракина по 31 пеціи, чего будетъ 1502 флориновъ. И о всемъ вышеписанномъ губернаторъ далъ письмо за своею рукою; а оные за 21 человѣка 651 взять оному корреспонденту Петро Тречао. О семъ мы къ князю Куракину того жь числа писали.
Генваря 28-го числа получили мы письмо изъ Амстердама, отъ резидента господина Кристофора Брандта, въ которомъ къ намъ пишетъ, чтобъ намъ взять въ Кадиксѣ, у купца господина Лашкета по 50-ти ефимковъ на каждую персону для отправленія до Голландіи. И по оному письму взяли мы только по 19 ефимковъ на персону, а по 31 ефимку отъ персоны велѣли ему, Лашкетѣ, перевести въ Амстердамъ для платежу за насъ датскому капитану противъ вышеписаннаго договорнаго губернаторскаго письма. Того жь числа вышеозначенные заемные 63 добли купцу донъ Изанбеше заплатили и отъ него заемное губернаторское письмо взяли назадъ; и о всемъ вышеписанномъ того жь числа писали мы до его сіятельства князя Куракина, тако жь и до резидента Бранта. И сверхъ того, была объ насъ отъ резидента рекомендація, чтобъ намъ вездѣ въ Гишпаніи въ деньгахъ вѣрили, сколько понадобится на проезд.
Февраля 6-го числа корабль нашъ былъ готовъ отходить въ путь, но воспрещено указомъ королевскимъ, чтобъ никакому купеческому кораблю изъ порту не выходить, покуда не выйдетъ шквадра[50] королевскихъ кораблей.
12-го числа пошло въ Америку западную два корабля линейныхъ, да фрегатъ, на которыхъ гардемариновъ 40 человѣкъ при бригадирѣ донъ Юзефе Павестер. При нихъ же пошли купеческихъ 5 кораблей да одна тартана.
Февраля 17-го дня имбаркались мы на корабль вышеозначенный, имянуемый Соль, котораго пропорція 50 пушекъ; а было на немъ только 26 пушекъ, понеже нижній декъ безъ оконъ, по обычаю купеческому; капитанъ Буй Нельшенъ патентъ имѣетъ военный; людей на немъ 50 человѣкъ. И пошли мы въ путь того жь числа.
12-го марта звали мы къ себѣ аглицкой торговый корабль, палили изъ пушки, чтобъ онъ парусы отмѣнилъ и насъ дожидался, отъ котораго мы взяли свѣдѣнія, сколь далече мы отъ земли.
13-го числа, по обычаю морскому, мы, убавя парусы, дожидали гамбургской флейты[51].
14-го числа вошли въ каналъ и шли возлѣ Англіи.
16-го числа отъ полуночи стал вѣтеръ крѣпкій вѣять, которымъ мы вышли изъ каналу, между мелей. Того жь числа отъ полудни сталъ вѣтеръ нордъ-вестъ съ великимъ штурмомъ, въ 6-мъ часу по полудни сталъ штурмъ, и большой парусъ фокъ разодрало; и гротъ-рей, и фокъ-рей опустили, и руль подвязали, и пустились на волю Божію, и понесло корабль на остъ, къ мели, къ Голландской землѣ, понеже были отъ земли только 20 миль; однако, Богъ сохранилъ: къ полуночи вѣтеръ утихъ.
18-го числа пошли мы на остъ, понеже вѣтеръ противенъ, и въ Тексель идти не можно; и увидя лоцмановъ, звали ихъ пушечной стрѣльбой къ себѣ, перво просто, потомъ съ ядрами, и легли на якорь. За провозку корабля далъ капитанъ лоцманамъ 130 гульденовъ. Портъ зовется Фан-Шлейссе; республичныхъ 20 кораблей стоятъ военныхъ въ портѣ, разснащены.
19-го числа по утру поѣхали мы съ корабля, салютовали насъ трижды, кричали ура и палили изъ трехъ пушекъ. Отъ Фанъ-Шлейсса ѣхали мы на фурахъ до Бриля одну легу, отъ Бриля черезъ заливъ 2 леги, мѣстечко Маштенлянъ-Шлюсснъ, отъ того каналами Делфтъ 3 леги[52]. Отъ Гарлема до Амстердама 2½ леги. Путь все каналами.
Прибыли мы въ Амстердамъ 20 числа; отъ Фанъ-Шлейссе до Амстердама издержалъ намъ на пищу и на провозъ капитанъ своихъ 163 гульдена; и по прибытіи своемъ просили мы его царскаго величества резидента Кристофора Игнатьевича, чтобъ онъ за насъ заплатилъ капитану за провозъ до Голландіи по 31 ефимку съ персоны, тако жь и оные 163 гульдена. И оный резидентъ капитану сказалъ, что ему деньги будутъ заплачены всѣ, а намъ далъ по 4 ефимка на персону и велѣлъ намъ дожидать его сіятельства князя Бориса Ивановича Куракина.
Князь Борисъ Ивановичъ Куракинъ прибылъ въ Амстердамъ 27 числа.
28-го числа его сіятельство далъ намъ пашпорты и письма къ адмиралу Ѳедору Матвѣевичу[53] и опредѣлилъ намъ ѣхать до Гамбурга водою, отъ Гамбурга до Данцига на ланкугѣ[54], отъ Данцига до Кенигсберга водою, отъ Кенигсберга до Риги на ландкугѣ, а въ Ригу къ губернатору Никитѣ Ивановичу Репнину далъ намъ письмо, чтобъ его сіятельство отправилъ насъ отъ Риги на подводахъ въ Ревель, или гдѣ обрѣтается адмиралъ; а на проѣздъ отъ Амстердама до Риги приказалъ намъ выдать по 70 ефимковъ; а пашпорты и письма были намъ даны по компаніямъ по 4 и по 3 человѣка въ компаніи. Его же свѣтлость приказалъ намъ выдать кормовыхъ денегъ по 6 гульденовъ на недѣлю, а гульденъ содержитъ 4 гривны, и получили мы оныя деньги марта съ 20-го; и до отъѣзду его жь сіятельство далъ намъ рекомендацію въ Гамбургъ къ купцу, чтобъ онъ намъ въ наемѣ чинилъ вспоможеніе. Мы жь его сіятельство просили, чтобъ онъ приказалъ намъ выдать на наши нужды оныя по 31 ефимку на персону, которые мы возвратили господину резиденту Бранту, и онъ совѣтовалъ господину резиденту, чтобъ онъ намъ тѣ деньги выдалъ, понеже, по именному его царскаго величества указу, адмиралъ Ѳедоръ Матвѣевичъ писалъ къ господину Брандту, чтобъ онъ перевелъ намъ въ Гишпанію по 50 ефимковъ на человѣка; и господинъ резидентъ взялъ резолюцію, чтобъ намъ оныя деньги выдать, понеже за нашъ проездъ отъ Кадикса капитану деньги заплачены отъ князя Бориса Ивановича. Ему жь дали мы сказку въ томъ, что которыя мы деньги заняли было въ Кадиксѣ, по 3 добли на персону, что мы, получа по 19 ефимковъ изъ Брантова векселя, оныя заплатили, и чтобъ по первой губернаторской ассигнаціи оныхъ не платить; а деньги мы кормовыя и подъемныя брали отъ Фонъ-Левена, который бывалъ секретарь Соловьева.
30-го числа господинъ резидентъ выдалъ намъ по 31 ефимку на персону, да въ Кадиксѣ по его векселю взяли мы по 19, и того будетъ противъ письма адмиральскаго по 50 ефимковъ на человѣка, кромѣ тѣхъ, что на проѣздъ далъ по 4 ефимка на человѣка; и велѣно намъ, дожидався своего богажу, ѣхать, понеже богажъ нашъ остался на кораблѣ. А князю былъ указъ, чтобъ насъ отправить въ Петербургъ на голанскихъ корабляхъ, а онъ насъ отправилъ другимъ трактомъ, потому что оказіи вскорѣ къ Санктпетербургу моремъ не было, а хотя бы и были, но опасно, чтобъ Шведы въ Балтикѣ не взяли въ полонъ. Въ бытность нашу въ Амстердамѣ были Андрей Ѳедоровъ сынъ Хрущовъ да Иванъ Талызинъ, Алексѣй Вишняковъ, которые учились экипажеству и механикѣ, да царскаго величества деньщикъ Иванъ Андреевъ сынъ Толстой для покупки разныхъ птицъ; еще были человѣкъ съ 40 школьниковъ, которые учились всякимъ ремесламъ — мѣдному[55], столярному и судовымъ строеніямъ а приказаны оные были его величества агенту Фадербургу.
4-го числа апрѣля Василій Татищевъ поѣхалъ по богажъ въ Геншвлейсъ, да по приказу князя Бориса Ивановича Фонъ-Левенъ далъ ему шкипора и денег на проѣздъ и рекомендацію къ капитану.
8-го числа Василій Татищевъ прибылъ съ богажемъ и денегъ издержалъ себѣ и шкипору на проѣздъ и на провозъ богажа 51 гульденъ.
12-го числа апрѣля къ вечеру поѣхали мы отъ Амстердама на яхтѣ 14 человѣкъ, а 7 человѣкъ нашихъ товарищевъ поѣхали на тялкѣ. Дали мы на яхтѣ за провозъ и съ пивомъ, кромѣ пищи, по червонному съ персоны. Когда отъезжали, заплатили мы в казну посажгелтъ по шеленгу[56] съ персоны, а провизію для пути имѣли свою.
18-го числа взошли въ гамбургскую рѣку; на одной сторонѣ Голштинія, а на другой Линебургія. Того жь числа легли мы на якорь возлѣ линебургскаго городка Штаде и платили по облигѣ по 8 штиверовъ[57] съ баула.
19-го числа пришли къ Гамбургу и ночевали за городомъ, въ ардинаріи[58], понеже того дня не успѣли въ городъ. Отъ Амстердама до Гамбурга моремъ 60 миль немецкихъ.
20-го числа прибыли въ Гамбургъ и по рекомендаціи были у Говерса, который отправляетъ за консуля государевы дѣла. Гамбургъ — республика, подъ протекціею цесарской.
21-го числа господинъ Питер Говерсъ далъ намъ совѣтъ, чтобъ ѣхать чрезъ Берлинъ на почтѣ, понеже ландсцуги не нашли, чтобы прямо ѣхать въ Данцигъ. Товарищи наши при насъ въ Гамбургъ не пріѣхали. Того жь 21-го числа поѣхали изъ Гамбурга на ординарной почтѣ — на фурѣ 6 человѣкъ, да на экстраординарной почтѣ — на дву(хъ) фурахъ по 4 человѣка; платили на ординарной почтѣ по 6 штиверовъ съ персоны на милю, да на всякой перемѣнѣ почтарю постъ-гелтъ по 12 грошей съ персоны, а перемѣна отъ перемѣны по 3 и по 4 мили нѣмецкихъ; а на экстраординарной почтѣ платили на три лошади по 48 рейхсталеръ талеръ штиверовъ на милю съ 4 человѣкъ, понеже въ фурѣ сидитъ 4 человѣка, а имѣютъ три лошади; да на всякой перемѣнѣ за телѣгу по 4 штивера; а ѣхали и перемѣняли лошадей обѣ почты вмѣстѣ, и деньги платили вообще. Отъ Гамбурга ихъ владѣнія — 7 миль. Берлинъ — столица Прусскаго короля; червонный ходитъ 130 штиверовъ или грошей. Издержали мы денегъ на пищу по червонному да на проѣзд безъ мала 3 червонныхъ съ персоны; а пути отъ Гамбурга до Берлина 33 мили. Отъ Говерса имѣли мы письма в Берлин, къ послу, графу Александрѣ Гавриловичу Головкину. Прибыли мы въ Берлинъ 24-го числа по утру, и осматривали у насъ богажъ.
25-го поѣхали мы изъ Берлина на экстраординарной почтѣ на трехъ фурахъ. Платить до Данцига на 56 миль по ефимку на милю со всякой телѣги, да за телѣги по 4 штивера на всякой перемѣнѣ; всего до Данцига издержали отъ Берлина по 5 червонныхъ, и съ пищею. Господинъ посолъ Головкинъ далъ намъ подорожныя, чтобъ отъ Мемеля до Риги въ Курляндіи брать подводы безъ прогонъ. Владѣніе прусское до Гданска, а 7 миль владѣніе польское, понеже Данцигъ принадлежитъ республикѣ Польской; а доро̀гой городокъ отъ городка въ Пруссіи по 3 и по 4 мили.
Прибыли во Гданскъ 30-го числа и порядили до Кенигсберга яхту съ персоны по получервонному, безъ пищи. Агентъ государевъ во Гданскѣ — Ертманъ, примьеръ-аудиторъ, и агентъ его величества другой — иноземецъ Куріусъ.
Поѣхали отъ Гданска мая 2-го числа. Ѣхали рѣкою 7 миль, заливомъ 17 миль. Прибыли въ Кенигсбергъ 14-го числа, Королевецъ тожь. Въ Кенигсбергѣ управляетъ государевы интересы консиліеръ королевскаго величества прусскаго, которому прозваніе Неглинъ. Наняли изъ Кенигсберга до Мемеля на 15 миль, дали по получервонному съ персоны, безъ пищи; ѣхали сухимъ путемъ три мили, заливом 12 миль.
Прибыли въ Мемель 7-го числа, Мемель — прусская крѣпость; и смотрѣли нашихъ пашпортов.
Поѣхали изъ Мемеля 8-го числа и наняли до курляндской почты на 8 миль, дали по рейхсталеру съ персоны.
9-го числа по подорожной взяли на курляндской почтѣ подводы.
Прибыли въ Митаву 11-го числа. Митава — столица курляндская. Въ ней владѣтельница государыня царевна Анна Ивановна; при ней изъ русскихъ генералъ кригсъ-коммиссаръ Петръ Михайловичъ Бестужевъ, полкъ драгунскій Каргопольскій. Пути отъ Мемеля 33 мили.
Поѣхали отъ Митавы 12-го числа.
Пріѣхали въ Ригу 13-го числа. Разстояніе 7 миль. Въ Ригѣ губернаторъ князь Никита Ивановичъ Репнинъ далъ намъ подорожную, чтобъ намъ до Санкпетербурга давали по подставамъ почтовыхъ по подводѣ на человѣка, съ прогонами, а на прогоны намъ денегъ не далъ.
Выѣхали мы изъ Риги 15-го числа.
Прибыли въ Дерптъ 17-го числа.
18-го изъ Дерпта въ Нарву.
В Нарву прибыли 19-го числа.
Изъ Нарвы поѣхали 20-го числа.
Прибыли въ Санкпетербургъ 22-го числа. Разстояніе отъ Риги[59] 202 версты, отъ Дерпта до Нарвы 141, отъ Нарвы 165, всего 510 верстъ[60]. Во весь вышеписанный вояжъ издержалъ я собственныхъ 400 рублей, да государевыхъ 600 рублей. Каждый изъ насъ, по пріѣздѣ въ Петербургъ, пристали у нашихъ родственниковъ, а я у капитана гвардіи Семена Марковича Спицына[61].
На завтра, собравшись вся наша компанія ко мнѣ на квартиру, пошли явиться генералу-адмиралу, а потомъ ко всѣмъ флагманамъ, находящимся въ Петербургѣ, и ко всѣмъ присутствующимъ въ адмиралтейской коллегіи. Всѣ насъ приняли весьма ласково, особливо Григорій Петровичъ Чернышевъ, который о вояжѣ и службѣ нашей внѣ государства подробно и милостиво разспрашивалъ и обнадежилъ насъ своимъ предстательствомъ у его величества, подавъ намъ, какъ отецъ, совѣтъ, чтобы просили генерала-адмирала быть представлены къ государю, и когда его величество изъ насъ съ кѣмъ говорить изволитъ, то чтобъ мы по истинѣ и безъ робости сказали, кто что̀ знаетъ, и сколько кто преуспѣлъ въ наукахъ[62]. За таковую его милость мы всѣ, какъ не имущіе никакого покровительства, а по нашему отлученію отъ отечества не токмо отъ равныхъ намъ возненавидѣны, но и отъ свойственниковъ нашихъ при первомъ случаѣ насмѣшкою и ругательствомъ по европейскому обычаю, въ насъ примѣченному, осмѣянные, благодарили Григорія Петровича со слезами. Флагманъ Зміевичъ, человѣкъ въ морской наукѣ весьма искусный, любопытствовалъ[63] у каждого изъ насъ о нашем въ навигаціи знаніи и, сколько примѣтить можно, Кайсарова[64] и моими отвѣтами былъ довольнѣе.
На завтрѣ пошли мы въ адмиралтейскую коллегію и ожидали прибытія генералъ-адмирала, который, пріѣхавъ и насъ увидя, сказалъ, что онъ объ насъ доложитъ, и когда приказано будетъ, чтобы явились въ коллегію, а нынѣ бъ шли по домамъ[65].
26-го числа была асамблея на почтовомъ дворѣ, на которой генералъ-адмиралъ государю объ насъ докладывалъ, и отъ него получили повелѣніе, чтобъ намъ быть представленнымъ завтра въ адмиралтейской коллегіи, почему мы и получили отъ коллегіи приказъ явиться въ 5 часовъ въ коллегію. Не знаю, какъ мои товарищи оное приняли, а я всю ночь не спалъ, готовился какъ на страшный судъ.
И по сему приказу собрались мы въ назначенное время въ коллегію, а между тѣмъ присутствующіе съѣзжались[66], изъ коихъ генералъ-адмиралъ, идучи мимо, сказалъ намъ: «Я васъ теперь государю представлю». А черезъ малое время потомъ пріѣхалъ Григорій Петровичъ Чернышевъ и, остановясь съ нами, говорилъ то же, что̀ и въ своемъ домѣ, и ласковымъ и милостивымъ симъ разговоромъ убавилъ нашего страха. Наконецъ и его величество прибыть изволилъ, но не тѣмъ путемъ, которымъ мы его ожидали; потому мы и не имѣли счастія путь его видѣть[67]. Въ 7 часовъ впустили насъ въ присутственную палату. Мы его величеству поклонились въ ноги, а прочимъ въ поясъ. Онъ, будучи или немощенъ, или невеселъ, чего я не знаю, изволилъ спросить насъ только, имѣемъ ли мы отъ командировъ тамошнихъ атестаты, и всѣ ль на галерахъ, или иные и на корабляхъ служили. Получивъ на сіе отвѣтъ, оборотясь къ генералъ-адмиралу, изволилъ сказать слѣдующее: «Я хочу ихъ самъ увидѣть на практикѣ, a нынѣ напишите ихъ во флотъ гардемаринами». Не успѣлъ послѣдней рѣчи государь еще окончить, какъ великодушный покровитель всѣхъ бѣдныхъ, Григорій Петровичъ, очень громко сказалъ его величеству: «Грѣхъ тебѣ, государь, будетъ: люди по волѣ твоей бывши отлученные отъ своихъ родственниковъ[68] въ чужихъ краяхъ, и по бѣдности ихъ сносили голодъ и холодъ[69] и учились по возможности, желая, угодить тебѣ и по достоинству своему и въ чужомъ государствѣ были уже гардемаринами, а нынѣ[70], возвратясь по твоей же волѣ и надѣясь за службу и науку получить награжденіе, отсылаются ни съ чѣмъ и будутъ наравнѣ съ тѣми, которые ни нужды такой не видали, ни практики такой не имѣли»[71]. Его величество на сіе изволил ему отвѣтствовать: «Я ихъ награжу; пусть только одну кампанію прослужатъ!» «Но легко ль, государь, гардемаринами служить», сказалъ Григорій Петровичъ, «такимъ, кои изъ нихъ есть достойны управлять кораблемъ или галерою?» Государь спросилъ его: «Кто жь бы такіе были, кто бъ такъ достоинъ?» Онъ ни мало не мѣшкавъ: «Кайсаровъ[72] и Неплюевъ». Сіи слова наполнили меня благодарностію, радостію и страхом, и такъ меня замѣшало, что я уже послѣ примѣтилъ, что государь, желая, чтобъ насъ двоихъ ему указали, и обоихъ изволилъ пристально осматривать и потомъ, помолчавъ немного, изволилъ приказать записать свой указъ, чтобъ въ коллегіи было въ будущемъ мѣсяцѣ[73] полное собраніе, при которомъ насъ всѣхъ какъ въ навигаціи, такъ и въ прочихъ наукахъ и языкахъ экзаменовать, при чемъ онъ и самъ быть желаетъ[74]; а потомъ насъ вонъ выслали. Мое попеченіе было первое — бѣжать въ домъ Григорія Петровича Чернышева и благодарить его за оказанную мнѣ милость, что я и исполнилъ; а сія милость тѣмъ больше ко мнѣ оказана, что я никакого свойства́, ни знакомства съ нимъ не имѣю, и никакого такого у меня не было, кто бъ ему за меня слово замолвилъ. Все сіе значитъ великодушное его сердце и человѣколюбивую его душу. А съ нами разговаривалъ онъ какъ съ ровными, не допуская насъ и поклониться себѣ. Сіе значитъ его смиренномудріе, и что онъ, въ великомъ чинѣ будучи, тѣмъ не гордится, а употребляетъ оный въ пользу и к показанію милостей къ безпомощнымъ. Пишучи сіе, я мѣшаю благодарныя мои слезы къ нему съ чернилами, да благословитъ его и весь домъ его Господь Богъ изобильными своими щедротами. Во ожиданіи означеннаго экзамена упражненіе мое было въ пріуготовленіи себя къ оному.
30-го іюня присланъ къ намъ отъ коллегіи приказъ явиться 1-го іюля на экзаменъ. Мы, собравшись у коллегіи, дожидались повелѣнія. Въ 8 часовъ государь пріѣхалъ въ одноколкѣ и, мимо идучи, сказалъ намъ: «Здорово, ребята». Потомъ, чрезъ нѣкоторое время впустили насъ въ асамблею, и генералъ-адмиралъ приказалъ Зміевичу напредь разспрашивать порознь, что кто знаетъ о навигаціи. Потомъ, какъ дошла и моя очередь (а я былъ, по условію между нами, изъ послѣднихъ), то государь изволилъ подойти ко мнѣ и, не давъ Зміевичу дѣлать задачи, спросилъ: «Всему ли ты научился, для чего былъ посланъ?» На что я отвѣтствовалъ: «Всемилостивѣйшій государь, прилежалъ я по всей моей возможности, но не могу похвалиться, что всему научился, а болѣе почитаю себя предъ вами рабомъ недостойнымъ и того ради прошу, какъ предъ Богомъ, вашея ко мнѣ щедроты». При сказываніи сихъ словъ я сталъ па колѣни, а государь, оборотивъ руку праву ладонью, далъ поцѣловать и при томъ изволилъ молвить[75]: «Видишь, братецъ, я и царь, да у меня на рукахъ мозоли; а все отъ того: показать вамъ примѣръ и хотя бъ подъ старость видѣть мнѣ достойныхъ помощниковъ и слугъ отечеству». Я, стоя на колѣняхъ, взялъ самъ его руку и цѣловалъ оную многократно[76], а онъ мнѣ сказалъ: «Встань, братецъ, и дай отвѣтъ, о чемъ тебя спросятъ; но не робѣй; буде что̀ знаешь, сказывай, а чего не знаешь, такъ и скажи». И оборотясь къ Зміевичу, приказалъ разспросить меня; а какъ я давалъ отвѣты, то онъ изволилъ сказать Зміевичу: «Разспрашивай о высшихъ знаніяхъ»[77]. И по окончаніи у всѣхъ разспросовъ, тутъ же пожаловалъ меня въ поручики въ морскіе галернаго флота и другого — Кайсарова[78], а и другихъ также пожаловалъ, но ниже чинами[79]. Чрезъ малое потомъ время указалъ государь опредѣлить меня, Неплюева, смотрителемъ и командиромъ надъ строющимися[80] морскими судами, по каковому случаю видѣлъ я государя почти ежедневно[81], и всякій разъ[82] благоволилъ со мною разговаривать о всякихъ вещахъ и случаяхъ[83]. И отъ флагмановъ — Григорья Петровича Чернышева, къ которому я во всякое свободное время хаживал, и отъ Зміевича слыхалъ, что: «Государь де тобою, господинъ поручикъ, является доволенъ и изволитъ говорить, что въ этомъ маломъ путь будетъ». Они же мнѣ подавали совѣты, чтобы я прилежалъ къ своему дѣлу и былъ бы исправенъ: «То де его величество тебя не оставитъ; только будь проворенъ и говори правду и ничего не солги, хотя бы что и худо было; онъ де больше разсердится, буде что солжешь». Ихъ слова и въ правду явились. Однажды я пришелъ на работу, а государь уже прежде пріѣхалъ. Я испужался презѣльно и хотѣлъ бѣжать домой больнымъ сказаться, но, вспомянувъ тотъ отеческій моего благодѣтеля совѣтъ, бѣжать раздумал, а пошелъ къ тому мѣсту, гдѣ государь находился; онъ, увидѣвъ меня, сказал: «Я уже, мой другъ, здѣсь!» А я ему отвѣчалъ: «Виноватъ, государь, вчера былъ въ гостяхъ и долго засидѣлся[84] и оттого опоздалъ». Онъ, взявъ меня за плечо, пожалъ, а я вздрогнулся, думалъ, что прогнѣвался: «Спасибо, малый, что говоришь правду: Богъ проститъ! Кто бабѣ не внук![85] А теперь поѣдемъ со мной на родины»[86]. Я поклонился и сталъ за его одноколкою. Пріѣхали мы к плотнику[87] моей команды и вошли въ избу. Государь пожаловалъ родильницѣ 5 гривенъ и съ нею поцѣловался; а я стоялъ у дверей; онъ мнѣ приказал то же сдѣлать, а я далъ гривну. Государь спросилъ бабу-родильницу: «Что далъ поручикъ?» Она гривну показала, и онъ засмѣялся и сказалъ: «Эй, братъ, я вижу, ты даришь не позаморски». «Не чѣмъ мнѣ, царь государь, дарить много; дворянинъ я бѣдный, имѣю жену и дѣтей, и когда бы не ваше царское жалованье, то бы, здѣсь живучи, и ѣсть было нечего». Государь спросилъ, что̀ за мною душъ, и гдѣ испомѣщенъ? Я все разсказалъ справедливо и безъ утайки. А потомъ хозяинъ поднесъ на деревянной тарелкѣ въ рюмкѣ горячаго вина; онъ изволилъ выкушать и заѣлъ пирогомъ съ морковью[88]. А потомъ и мнѣ поднесъ хозяинъ; но я отъ роду не пивалъ горячаго, не хотѣлъ пить. Государь изволилъ сказать: «Откушай, сколько можешь; не обижай хозяина». Что̀ я и сдѣлалъ. И изъ своихъ [рукъ] пожаловалъ мнѣ, отломя кусокъ пирога, и сказалъ: «Заѣшь! Это родимая, а не италіянская пища». Потомъ изволилъ поѣхать, а я домой пошелъ обѣдать.
Былъ я также, по указу государеву, для переводу у чужестранныхъ министровъ, когда ихъ трактовали на новоспущенномъ кораблѣ, и когда государь изволилъ съѣзжать съ онаго, то пожаловалъ, мимо идучи, мнѣ поцѣловать руку.
1721 года, генваря въ первыхъ числахъ, былъ трактаментъ для всѣхъ бояръ и для морскихъ и гвардіи офицеровъ, почему и я тутъ былъ[89]. Мы, отобѣдавъ прежде, из-за столовъ встали, и я и со мною нѣсколько человѣкъ вошли въ ту камору, гдѣ государь сидѣлъ еще за столомъ; государь былъ очень веселъ и по маломъ времени изволилъ начать разговоръ, что ему потребенъ человѣкъ съ италіянскимъ языкомъ — послать въ Царьградъ резидентомъ. Александръ Гавриловичъ[90] отвѣчалъ, что онъ такого не знаетъ, а Ѳедоръ Матвѣевичъ говорилъ, что онъ такого знаетъ и очень достойнаго, но то бѣда, что очень бѣденъ. Государь отвѣчалъ, что бѣдность не бѣда. «Этому помочь можно скоро, но кто тотъ такой?» Ѳедоръ Матвеевичъ сказалъ: «Вотъ онъ за тобою стоитъ». «Да ихъ стоитъ за мною много», сказалъ государь. Ѳедоръ Матвѣевичъ отвѣчалъ: «Твой хвалёный, что̀ у галернаго строенія». Онъ оборотился и, глядѣвъ на меня, изволилъ сказать: «Это правда, Ѳедоръ Матвѣевичъ, что онъ добръ, но мнѣ хотѣлось его у себя имѣть». Я поклонился государю; а онъ, подумавъ, изволилъ приказать, чтобы меня во оную посылку назначить; и при семъ из-за стола встали, а меня адмиралъ поздравилъ резидентомъ и, взявъ за руку, повелъ благодарить къ государю. Я упалъ ему, государю, въ ноги и, охватя оныя, цѣловалъ и плакалъ[91]. Онъ изволилъ самъ меня поднять и, взявъ за руку, говорилъ: «Не кланяйся, братецъ! Я вашъ отъ Бога приставникъ, и должность моя — смотрѣть того, чтобы недостойному не дать, а у достойнаго не отнять; буде хорошъ будешь, не мнѣ, а болѣе себѣ и отечеству добро сдѣлаешь; а буде худо, такъ я — истецъ; ибо Богъ того отъ меня за всѣхъ васъ востребуетъ, чтобъ злому и глупому не дать мѣста вредъ дѣлать; служи вѣрою и правдою! Въ началѣ Богъ, а при немъ и я долженъ буду не оставить». Сіе говоря, оборотясь, изволилъ молвить: «Кого жь я возьму на его мѣсто?» И съ тѣмъ словомъ опустилъ свою руку, а я при семъ цѣловалъ оную; и изволилъ отъ меня отдалиться. Благотворитель мой Григорій Петровичъ меня обнялъ и цѣловалъ отъ радости[92]; а я не могъ ему промолвить ни слова.
25-го генваря изъ коллегіи иностранной[93] присланъ именной указъ, дабы меня изъ адмиралтейской коллегіи прислать во оную для посылки резидентомъ ко двору султана Турскаго въ Константинополь.
26-го генваря въ коллегіи иностранныхъ дѣлъ учиненъ мнѣ, Неплюеву, окладъ резидентскій на годъ по три тысячи рублей; на подъемъ пожаловалъ государь тысячу рублей, а тѣ деньги велѣно принять въ Москвѣ, а инструкція дана изъ оной же коллегіи февраля 26-го числа, котораго дня я имѣлъ отпускную аудіенцію, при коемъ случаѣ его величество изволилъ поступать со мною съ отмѣнною милостію, обнадеживалъ своею государскою милостію и, прощаясь со мною, поцѣловалъ меня въ лобъ и изволилъ сказать послѣднее таковое слово: «Прости, братецъ, кому Богъ велитъ видѣться!» О разговорахъ, при томъ бывшихъ, не описую, потому что запамятовалъ, съ единой стороны отъ того, что я обрадованъ былъ таковымъ милостивымъ мѣстомъ и отпускомъ; съ другой стороны, я совершенно былъ внѣ себя отъ печали и отъ слезъ, съ нимъ, государемъ, прощаясь[94]. Потомъ былъ я для прощанія у господъ министровъ, которые меня всѣ обнадеживали своею помощію, а я просилъ ихъ о неоставленіи меня, потому что я сихъ министерскихъ дѣлъ не отправлялъ[95]. Былъ я также у всѣхъ нашихъ морскихъ командировъ, кои меня также весьма ласково отпустили. Господина Зміевича просилъ я о неоставленіи въ случаяхъ нужныхъ жены моей и деревнюшекъ. Пришедъ къ генералъ-адмиралу прощаться, донесъ ему, что я отъѣзжаю и просилъ его о неоставленіи меня по заочности; онъ мнѣ на сіе только сказалъ: «Дуракъ!» Я, поклонясь его сіятельству, докладывалъ, что не знаю, чѣмъ его прогнѣвалъ, а онъ мнѣ на то отвѣчалъ то же слово: «Дуракъ!» На что̀ я уже и не посмѣлъ ничего говорить, а онъ, помолчавъ, сказалъ: «С] чѣмъ ты жену да дѣтей оставляешь? Вѣдь имъ только что по міру ходить; для чего ты не просилъ государя, чтобы давать въ твое отсутствіе[96] по окладу твоего чина имъ отъ насъ жалованья?» Я ему на то докладывалъ, что того не посмѣлъ да и не думалъ; а онъ, выслушавъ cie, закричалъ на меня: «Потому-то ты и дуракъ! Да добро, помиримся и простимся съ тобою! Коли будешь хорошо служить, такъ государь тебя не оставитъ и наградитъ; онъ и вчера со мною говорилъ; прикажи же женѣ своей, что ежели ей въ чемъ нужда будетъ, то бъ ко мнѣ за всѣмъ присылала, сколько ей будетъ надобно; я и деньгами ссужать буду». Я доложилъ на сіе его сіятельству, что я жену намѣренъ отправить въ деревню, ибо здѣсь себя содержать не можно. «Ну, такъ вели ей ко мнѣ писать, сказалъ на то генералъ-адмиралъ; я всякую ей помощь сдѣлаю»[97]. Простясь я съ нимъ, для того жъ пошелъ къ Григорью Петровичу Чернышеву; сей добродѣтельный мужъ прощался со мною, какъ съ кровнымъ, и далъ мнѣ еще отеческое наставленіе, чтобъ я служилъ и отправлялъ дѣло мое съ подлежащею вѣрностію[98]: «А прежде де отъѣзда твоего сходи къ Остерману и съ нимъ ознакомься: онъ по[99] вашимъ дѣламъ у государя въ отмѣнности; а я де за тебя его уже просилъ, чтобъ онъ тебя любилъ и чтобъ далъ тебѣ наставленіе, какъ тебѣ поступать». А сверхъ того и такое сдѣлалъ мнѣ благодѣяніе: изъ деревень его замосковныхъ Ерополецъ[100] былъ отданъ въ рекруты во флотъ один крестьянинъ, именемъ Аѳанасій, который по той причинѣ жилъ въ домѣ Григорья Петровича и всему былъ обученъ и весьма проворенъ; того онъ далъ мнѣ вмѣсто деньщика, а моего деньщика взяли на то мѣсто, увѣривъ меня, что я на сего человѣка могу во всемъ положиться. Простясь я съ моимъ благодѣтелемъ, былъ у Остермана, который меня принялъ также весьма ласково и далъ мнѣ на многіе случаи поученія, о чемъ я прежде по истинѣ и не думалъ.
Изъ Санкпетербурга выѣхалъ я, и при мнѣ сынъ мой Адріанъ бывший тогда по 9-му году, марта 9-го числа 1721 году, и заѣхалъ въ деревню мою въ сельцо Поддубье и, тутъ 2 дни пробывъ, оставивъ жену мою и сына моего Ивана и дочь Марью, самъ отправился въ путь, оставя жену мою беременну, которая и родила дочь Марѳу, коя умерла вскорѣ. Пріѣхавъ въ Москву, получилъ я пожалованныя деньги и закупилъ потребное; и тутъ я увидѣлъ, какимъ проворнымъ и усерднымъ человѣкомъ наградилъ меня Григорій Петровичъ.
1721 года сентября 8-го числа прибылъ я въ Царьградъ и октября 17-го числа имѣлъ купно съ прежнимъ посланникомъ Даниловымъ аудіенцію у султана Турецкаго Ахмета, на коей о себѣ подалъ вѣрющую грамоту, и прежде были на аудіенціи у визиря его Ибрагима.
Того жь году октября 22-го числа его царское величество Петръ Первый самодержецъ Всероссійскій изволилъ воспріять императорскій титулъ, и съ того времени начали писать во всѣхъ письмахъ императоромъ.
1722 года октября 31-го дня отправилъ я сына моего Адріана и при немъ дядькою вышеписаннаго Аѳанасья еропольскаго чрезъ Мальту и Францію въ Голландію для науки, а въ Голландію рекомендовалъ его послу князю Куракину.
Того же года его императорское величество Петръ Первый изволилъ ходить съ войсками въ Персію противъ персидскихъ бутонщиковъ лезвовъ за учиненныя отъ нихъ убійства и убытки россійскимъ купцамъ въ Шамахѣ; тѣмъ походомъ взятъ городъ Дербентъ.
Въ началѣ 1723 году прислана ко мнѣ отъ его императорскаго величества полная мочь трактовать съ Портою о персидскихъ дѣлахъ подъ медіаціею французскаго посла марки де-Бонака по причинѣ начатой его величествомъ войны въ Персіи, по случаю которой посланъ отъ Порты ко двору россійскому посланникъ Капиджи-Паша-никли-Мехметъ-Ага.
Того жь года мѣсяца іюля умеръ сынъ мой, Иванъ, 7 лѣтъ отъ роду.
Въ семъ же году взятъ персидскій городъ Баку.
Сентября 12-го числа того жь году его величество заключилъ трактатъ съ Персидскимъ шахомъ Тахмасебомъ. Вслѣдствіе вышеписаннаго полномочия происходили съ турецкими министрами рейсъ-ефендіемъ Мегметомъ да Хаджи-Мустафою-ефендіемъ многія конференціи, и наконецъ 1724 году іюня 27-го дня заключилъ я, Неплюевъ, подъ медіаціею того посла марки де-Бонака, о персидскихъ дѣлахъ трактатъ, а тѣми размѣнялся съ самим визиремъ Ибрагимъ-Пашею, при чемъ визирь подарилъ мнѣ шубу соболью да лошадь съ убором.
Съ онымъ трактатомъ послалъ я ко двору переводчика Мальцева, которому, по прибытіи въ Петербургъ, велѣлъ я оному и мою реляцію подать въ коллегію иностранныхъ дѣлъ, а съ нимъ отправилъ письмо къ моему благодѣтелю Григорью Петровичу Чернышеву, также и къ Андрею Ивановичу Остерману, слѣдующаго содержанія:
«Милостивый ко мнѣ государь Григорій Петровичъ! Ваше превосходительство первая причина моего благополучія, и я, по милостивому вашему предстательству, пожалованъ чиномъ и награжденъ мѣстомъ сверхъ моего достоинства; нынѣ же нахожусь, что, отпуская сего курьера, и во ожиданіи — какъ мои дѣла приняты будутъ, въ безмѣрномъ страхѣ, и если оныя, къ несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истинѣ я жить болѣе не желаю, но вамъ до послѣдней минуты жизни съ совершеннымъ благодарнымъ высокопочитаніемъ пребуду».
«Милостивый государь Андрей Ивановичъ! При отъѣздѣ моемъ милостиво меня обнадежить изволили не оставлять меня вашею протекціею, а какъ нынѣ, при полученіи сего курьера, вамъ, милостивый государь, къ тому есть пространный случай, то о показаніи вашея ко мнѣ милости и прошу покорно. Ей, ей, Богомъ свидѣтельствуюсь, что весь смыслъ мой употребилъ сдѣлать его императорскому величеству угодное; но какъ принято будетъ и могъ ли я предусмотрѣть всѣ виды пользы, того не знаю, и сіе меня мучитъ смертельно, и доколѣ не возьимѣю на оное отвѣта, въ страданіи останусь; и потому васъ, милостивый государь, покорно прошу оказать ко мнѣ и ту милость — увѣдомить меня, не умедля, ибо коллежское отправленіе такъ быть не можетъ; а я за все то инымъ ничѣмъ воздать не имѣю, какъ славить вашу милость и до послѣдняго издыханія пребыть со искреннѣйшею благодарностію и высокопочитаніемъ».
Августа 25-го числа получилъ я отъ Андрея Ивановича Остермана письмо слѣдующаго содержанія:
«Милостивый государь мой Иванъ Ивановичъ! Не имѣлъ я желаннаго случая оказать вамъ мои услуги по причинѣ присланной піесы вашей съ господиномъ Мальцевымъ, потому что пакетъ вашъ и письма всѣ партикулярныя распечатаны въ коллегіи того жь дня въ присутствіи императора; я только предварительно васъ могу увѣдомить и поздравить, что его императорское величество не токмо въ томъ поступокъ вашъ апробовать, но и наградить васъ чиномъ, деревнями и для фамиліи вашей жалованьемъ соизволилъ. Позвольте жь мнѣ васъ со всѣмъ тѣмъ поздравить, а себѣ испросить у васъ время по оказательству услугами моими самымъ дѣйствіемъ того почтенія, съ коимъ я есмь и пребуду навсегда при должномъ почтеніи».
Сіе письмо получилъ я, будучи на асамблеи у цесарскаго министра, и съ сего часа начало проходить мое уныніе, въ которомъ я былъ съ самаго дня заключенія трактата.
Августа 29-го числа получилъ я указъ, что его императорское величество, выслушавъ присланныя письма съ Мальцовымь, апробовать мой поступокъ въ томъ изволилъ и меня пожаловалъ: 1-e) капитаномъ морскимъ 1-го ранга; 2-е) деревнями въ Устюжно-Желѣзопольскомъ уѣздѣ 400 душъ; 3-е) женѣ и дѣтямъ моимъ производить отъ адмиральтейской коллегіи жалованье полное по морскому моему чину; 4-е) сыну моему Адріану, находящемуся въ Голландіи, жалованья по 300 рублей на годъ съ повелѣніемъ обучаться ему математическимъ и протчимъ наукам. Съ ратификаціею на оной трактатъ къ Портѣ прислан генералъ-маіоръ Александръ Ивановичъ Румянцовъ.
1725 году въ февралѣ мѣсяцѣ получилъ я плачевное извѣстіе, что отецъ отечества, Петръ, императоръ І-й, отъиде сего свѣта. Я омочилъ ту бумагу слезами, какъ по должности о моемъ государѣ[101], такъ и по многимъ его ко мнѣ милостямъ, и ей-ей, не лгу, былъ болѣе сутокъ въ безпамятствѣ; да иначе бы и мнѣ и грѣшно было: сей монархъ отечество наше привелъ въ сравненіе съ прочими[102]; научилъ узнавать, что и мы люди[103]; однимъ словомъ, на что въ Россіи ни взгляни, все его началомъ имѣетъ, и что бы впредь ни дѣлалось, отъ сего источника черпать будутъ; а мнѣ собственно, сверхъ вышеписаннаго, былъ государь и отецъ милосердый. Да вчинитъ Господь душу его, многотрудившагося о пользѣ общей, съ праведными!
1727 году ея императорское величество государыня императрица Екатерина Алексѣевна изволила жену мою повелѣть, по прошенію моему, отпустить въ Царьградъ и на дорогу пожаловала 500 руб. и въ провожатые съ нею повелѣла отпустить съ жалованьемъ флота лейтенанта Василья Ивановича Татищева, ея двоюроднаго брата, да прапорщика Наковальнина, и подводы до Кіева съ казенными прогонами; а того жь году августа 15-го дня прибыла въ Царырадъ.
1728 году іюля 17-го числа его императорское величество Петръ II-й пожаловалъ меня, Неплюева, въ галерной флотъ капитаномъ-командеромъ.
1730 году генваря 19-го числа, въ 3 часу по полудни, родилась въ Царьградѣ дочь моя Анна, которая въ замужствѣ коммерцъ-коллегіи за вице-президентомъ Лунинымъ.
Того ж году декабря 2-го числа ея величество государыня императрица Анна Ивановна пожаловала меня, Неплюева, въ галерный флотъ шоубенахтомъ.
1731 году мая 12-го числа, въ 8 часу по полудни, въ Царьградѣ, родился сынъ Николай, который нынѣ находится въ кадетском корпусѣ сержантомъ (А сіе о немъ и о дочери моей приписано 1750 году).
1732 году отъ пріѣхавшаго изъ Аѳонскихъ горъ архимандрита былъ я зараженъ повѣтріемъ, почему, жалѣя жену мою и дѣтей, также и служителей, въ предмѣстіи у Царьграда, именуемомъ Буюкдере, заперся во особую комнату и получалъ пропитаніе въ окно, никого къ себѣ не допуская; жена моя ежечасно у дверей о томъ со слезами просила меня; но, при помощи Божіей, приниманіемъ хины съ водою, которая поносъ производила, отъ той язвы хотя и исцѣлился, но съ самаго того времени чувствую частые и тяжкіе припадки; а по вышеписанному обстоятельству, опасаясь быть причиною напрасной смерти жены моей и дѣтей, вознамѣрился я ихъ возвратить въ отечество, почему противъ воли жены моей дѣтей моихъ, Анну и Николая, изъ Царяграда марта 11 дня отправилъ съ чрезвычайнымъ посланникомъ, князем Иваномъ Андреевичемъ Щербатовымъ, къ Оттоманской Портѣ пріѣзжавшимъ[104].
1734 году нашелся я столь отягченъ болѣзнію и отъ того пришелъ въ такую слабость, что медики отказались отъ пользованія, и по сей причинѣ принужденъ я былъ отъ правленія дѣлъ отказаться и на свое мѣсто именемъ ея величества акредитовать надворнаго совѣтника Алексѣя Вешнякова, что̀ учинено 30-го декабря того жь году, а ко двору о всемъ вышеписанномъ представилъ; почему и присланъ указъ: быть на моемъ мѣстѣ помянутому Вешнякову, а мнѣ ѣхать въ Россію.
Въ 1735 году прибылъ я въ С.-Петербургъ и пожалованъ тайнымъ совѣтникомъ, съ тѣмъ, чтобъ присутствовать мнѣ въ коллегіи иностранныхъ дѣлъ.
Въ 1737 году посланъ я съ двумя еще послами въ Немировъ, на конгрессъ, для трактованія[105] съ турками; но въ семъ не преуспѣли, за несогласіемъ съ другими послами; почему два нашихъ посла и возвращены ко двору, а мнѣ повелѣно, въ ожиданіи удобнѣйшаго къ тому случая, ѣхать в Кіевъ, а между тѣмъ быть губернаторомъ для заграничной корреспонденціи во время войны съ турками, по окончаніи которой употребленъ я полномочнымъ министромъ къ разграниченію земель по трактату, съ высочайшимъ государыни императрицы Анны Ивановны обнадеживаніемъ, что если я сіе исполню, то принятъ буду въ особую ея милость и награжденъ буду орденомъ святаго Александра и великими деревнями, которое, въ 1740 году, между рѣкъ Буга и Днепра мною и учинено[106], и возвратился въ Кіевъ во ожиданіи указа.
Того ж году декабря 4-го числа преставилась въ Кіевѣ жена моя Ѳедосья Ѳедоровна и погребена надъ Ѳеодосіевыми пещерами, внутри церкви, стоящей у земляного вала.
Въ томъ же году присланнымъ указомъ повелѣно мнѣ быть въ Петербургъ для вящшаго объясненія по моей комиссіи и для переговоровъ съ турецкимъ посломъ, в Санктпетербургѣ находящимся; по пріѣздѣ моемъ въ Петербургъ отъ правительницы Анны, по силѣ обѣщанія императрицы Анны Ивановны, награжденъ орденомъ святаго Александра и немалыми въ Украйнѣ деревнями, а именно: волостью Ропскою и мѣстечкомъ Быковымъ со всеми ко онымъ принадлежностьми, в коихъ было болѣе 2,000 дворовъ; и пожалованъ я надъ всею Малороссіею главнымъ командиромъ, почему я и изъ Петербурга и отъѣхалъ.
Въ проѣздъ мой, въ Москвѣ женился на дѣвицѣ Аннѣ Ивановнѣ, дочери покойнаго генералъ-поручика Ивана Ивановича Панина[107], 1741 году октября 7 дня, и съ нею отправился къ управленію Малороссіею, въ Глуховъ. Въ исходѣ того года присланъ въ Глуховъ съ объявленіемъ о восшествіи на престолъ императорской дщери Петра Перваго, цесаревны Елисаветъ Петровны, Александра Борисовичъ Бутурлинъ, коему повелѣно меня, смѣня отъ всѣхъ должностей, отправить въ Петербургъ, а при томъ публиковать, такъ какъ и во всемъ государствѣ публиковано было, что всѣ указы, какого бы званія ни были, данные въ бывшее правленіе, уничтожаются, и всѣ чины и достоинства отъемлются, и посему я увидѣлъ себя вдругъ лишеннымъ знатнаго поста, ордена и деревень; но какъ я во всю мою жизнь и всѣмъ бывшим на престолѣ службу отправлялъ по всей возможности силъ моихъ и ни въ какія придворныя дѣла никогда и нисколько не мѣшался, то, возложась на промыслъ Божій, выѣхалъ изъ Глухова немедленно и путь продолжалъ съ поспѣшностью, дабы узнать скорѣе мой жребій и успокоить страждующую жену мою, которая, самое малое время живъ со мною, ввергалась чрезъ меня, хотя и неповинно, чему самъ Богъ свидѣтель, въ такое бѣдственное и неизвѣстное состояніе. Пріѣхавъ въ Москву, узналъ отъ тещи моей, Аграфены Васильевны, что меня обвиняютъ дружбою съ графомъ Андреем Ивановичемъ Остерманомъ, и что онъ и другіе признаны достойными наказанія, и публично то надъ ними исполнилось; и хотя я ничего противнаго отечеству и самодержавной власти не только не дѣлалъ, но не слыхалъ, но, ей-ей, и никогда и не думалъ, со всѣмъ тѣмъ сія вѣдомость меня потревожила несказанно. Въ графѣ жь Андреѣ Ивановичѣ имѣлъ я всегда моего благодѣтеля, и за что онъ такъ осужденъ былъ, того также, по совѣсти, какъ предъ Бога явиться, не вѣдалъ; но, жалѣя бѣдную жену мою, старался ее ободривать; да и въ самомъ дѣлѣ возложился на Бога и на мою неповинность, и съ тѣми мыслями въ Петербургъ прибылъ, и явился у князя Алексѣя Михайловича[108] и у князя Никиты Юрьевича[109], кои мнѣ всегда были благодѣтели. Князь Никита Юрьевичъ сказалъ, чтобъ я ѣхалъ къ принцу Гессенъ-Гомбургскому и ему доложилъ о моемъ пріѣздѣ, что я и сдѣлалъ. Отъ принца присланъ былъ ко мнѣ приказъ, чрезъ нѣсколько часовъ послѣ моея у него бытности, чтобъ я никуды не съѣзжалъ со двора, и потомъ увѣдалъ, что въ бывшей особо учрежденной комиссіи въ 16-ти пунктахъ допрашивали графа Остермана: не вѣдалъ ли о семъ Неплюевъ; а онъ давалъ отвѣты, какъ то и подлинно и было, что я ни о чемъ не былъ извѣстенъ; и хотя онъ нынѣ несчастенъ, но я не могу отпереться, что онъ былъ мой благотворитель и человѣкъ таковыхъ дарованій ко управленію дѣлами, каковыхъ мало было въ Европѣ[110].
Въ началѣ 1742 года присланъ ко мнѣ отъ принца приказъ, чтобъ я у двора явился, что я и исполнилъ, и при семъ случаѣ поставленъ я былъ на колѣни предъ церковью в то время, когда императрица Елисаветъ Петровна проходила во оную; она изволила, остановясь, возложить на меня паки орденъ святаго Александра и пожаловать меня допустить къ рукѣ; я, увидѣвъ дщерь государя, мною обожаемаго, въ славѣ, ей принадлежащей, и въ лицѣ ея черты моего отца и государя Петра Перваго, такъ обрадовался, что забылъ и все минувшее и желалъ ей отъ истинной души всѣхъ благъ и послѣдованія ей путемъ въ Бозѣ опочивающаго родителя. Потомъ сдѣлалъ я визиты всѣмъ знатнымъ. Старый мой благодѣтель, Григорій Петровичъ, принялъ меня, какъ роднаго, и всѣ силы употреблялъ къ защищенію моей невинности, но не преуспѣлъ въ томъ. Чрезъ нѣсколько дней сдѣлана мнѣ отъ сената повѣстка, чтобъ я во оный явился, гдѣ мнѣ объявленъ ея величества именной указъ, чтобъ ѣхать въ Оренбургскую экспедицію командиромъ, которая экспедиція учреждена въ 1735 году для новоподдавшагося Киргизъ-Кайсацкаго кочующаго между морей Каспійскаго и Аральскаго народа и для распространенія коммерціи, утвержденія отъ того степнаго народа границы; а въ какомъ состояніи я нашелъ тамошнія дѣла, что преуспѣлъ, то ниже показано будетъ.
По содержанію того высочайшаго повелѣнія отправился я съ покойнымъ по невинности моей духомъ; но въ несчастіе таковое приведенная жена моя, съ самаго сего дня, поверглась во уныніе, и отъ того никакимъ совѣтомъ ее я извлечь не могъ, отъ чего и почувствовала тяжкіе болезненные припадки. Прибылъ я, наконецъ, съ нею и съ дѣтьми моими, Анною и Николаемъ, въ Самару, въ которомъ, на Волгѣ лежащемъ городѣ, всѣ командиры той экспедиціи имѣли свое пребываніе, а граница оставалась вся неукрѣпленною, кромѣ нѣкотораго малаго числа крѣпостей по Самарской и Яицкой линіямъ, и главнѣйшая изъ тѣхъ крѣпость, именуемая Оренбургъ, а послѣ мною переименованная Орскою, на рѣкѣ Яикѣ, была окружена заборомъ изъ плетня, осыпаннымъ землянымъ брустверомъ и снабженная малымъ числомъ гарнизона. Въ ту крѣпость Орскую по однажды въ годъ ѣзжали командиры со многочисленнымъ конвоемъ, потому что по всей той линіи регулярныхъ командъ нигдѣ не было, кромѣ бѣглыхъ крестьянъ, названныхъ казаками, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ населенныхъ, а въ зиму и вовсе коммуникація съ Яицкою линіею пресѣкалась.
Увѣдавъ о всемъ томъ, первою должностію почелъ осмотрѣть всѣ мѣста и положенія той линіи; почему того жь 1742 году по онымъ и ѣздилъ и, сдѣлавъ примѣчанія, опредѣлилъ: заведенныя селенія и вновь мною на пустыхъ и удобныхъ мѣстахъ назначенныя укрѣпить по правиламъ фортификаціоннымъ и, отъ степнаго народа къ оборонѣ достаточнымъ, снабдя всѣ тѣ мѣста гварнизономъ изъ регулярныхъ, артиллеріею и пороховыми казнами, а прежде меня названную крѣпость Оренбургскую переименовавъ Орскою по близости рѣки того названія, укрѣпить валомъ съ бастіонами. Къ переименованію жь имени сей крѣпости, и что я за главную к торговлѣ ту не могъ назначить, были таковыя причины: 1-е) то мѣсто безлѣсно; 2-е) построена на поемномъ мѣстѣ и по сему къ житью нездорова; 3-е) для произведенія торговли, по отдаленности и по опасности въ проѣздахъ купцамъ россійскимъ, неспособная; 4-е) въ проѣздъ къ той крѣпости по пустымъ мѣстамъ всегда подвержены были купеческіе капиталы грабленію отъ киргизцовъ, что и ежегодно исполнялось. Для всѣхъ сихъ обстоятельств, и болѣе для ближайшаго надзиранія надъ склоннымъ къ бунтамъ Башкирскимъ народомъ, внутри тѣхъ линій поселеннымъ, избралъ я мѣсто ниже по теченію рѣки Яика прежде означенной главной крепости 250 верстъ и основалъ тутъ крепость, которую и наименовалъ, слѣдуя первому названію, Оренбургом. О всемъ вышеписанномъ донесъ я какъ въ сенатъ, такъ и въ коллегію иностранныхъ дѣлъ, отъ коихъ и получилъ во всемъ томъ аппробацію. Возъимѣвъ тоё, было мое стараніе привесть тотъ городъ въ порядокъ, какъ для безопасности жителей, назнача оный оградить рвомъ и валомъ с каменною одеждою въ цирконференціи безъ мала 5 верстъ, и снабдить достаточнымъ гарнизономъ и поселянами, для коихъ, как и многія публичныя строенія, построилъ я изъ казны, приманивая купцовъ изъ Самары и изъ другихъ мѣстъ разными выгодами; а какъ во всякомъ случаѣ лучшій примѣръ къ снесенію труда можетъ подать командующий, то я самъ на томъ мѣстѣ жилъ въ палаткахъ до ноября мѣсяца, имѣя только для дочери моей кибитку, а для себя обыкновенную землянку, каковыя и у послѣдняго жителя были, и не прежде въ построенный командирскій домъ вошелъ, какъ и всѣ жители — въ ихъ домы, а гарнизонъ — въ казармы, и болѣе уже (по прежнему обычаю командировъ) въ Самару, то-есть, въ Русь, не возвращался. Сіе исполнивъ, обратилъ я мое вниманіе на приманиваніе къ торговлѣ купцовъ изъ Россіи, также и азіатцевъ. О первыхъ писалъ я во всѣ магистраты, увѣряя, что польза собственная ихъ изъ словъ моихъ будетъ свидѣтелемъ; а для вторыхъ посылалъ я за границу грамоты, приглашая какъ киргизцовъ, такъ хивинцевъ, ташкенцевъ, кашкарцевъ, трухменцевъ и бухарцевъ къ торговлѣ, обнадеживая и симъ ихъ пользою. Въ сію посылку употреблялъ я магометанъ, татаръ слободы Сеитовой; и какъ сей народъ легко ослѣпленъ быть можетъ корыстію, то я сихъ татаръ и наградил изобильно и обнадежилъ, по исполненіи ихъ комиссіи съ успѣхомъ, наградить еще болѣе[111], кои, получа первое и льстясь послѣднимъ, столь усердно по всѣмъ тѣмъ областямъ старались, что съ 1745-го году знатный торгъ въ Оренбургѣ возъимѣлъ начало, такъ что я уже в состояніи былъ, вмѣсто получаемыхъ отъ начала той экспедиціи ежегодно до 30,000 р. изъ казны, содержать оную отъ доходовъ пошлинныхъ; а сверхъ того, ввезено торгомъ въ Россію вошедшаго въ объявленіи слишкомъ 5,000 р. серебра, а болѣе того числа вошло, кое не было въ объявкѣ, и не мало золота, а пошлинный сборъ доходилъ до 50 тысячъ въ годъ. Прежде меня отъ бывшей коммерціи никогда трехъ тысячъ въ годъ не приходило.
Въ 1743-м году ѣздилъ я выше той Орской крѣпости, вверхъ по рѣкамъ Яику и Ую, которое разстояніе отъ заложеннаго мною Оренбурга слишкомъ 700 верстъ, на коемъ, кромѣ Верхояицкой крѣпости, по всей линіи никакого не было укрѣпленія и селенія. По удобнымъ мѣстамъ назначилъ я созидать крѣпости и редуты и тѣ снабдилъ гарнизонами и всѣмъ потребнымъ; къ размноженію жь торга за полезное призналъ и на Уйской линіи построить одну крѣпость познатнѣе, для того, что къ той рѣкѣ прилегаютъ киргизцы Средней Орды, коимъ въ Оренбургъ на торгъ ѣздить, за отдаленностью, не было удобно, а болѣе для обузданія башкирцевъ Ногайской дороги. Все сіе мое учрежденіе получило апробацію; а я, видѣвъ дѣламъ моимъ успѣхъ въ пользу отечества, былъ совершенно доволенъ и спокоенъ, забыв ту прискорбность, съ коею въ сію экспедицію прибылъ. На возвратномъ моемъ пути съ верхней линіи превозмогла грусть жену мою, которая въ томъ же году, въ Орской крѣпости, преставилась. Я спѣшилъ удалиться съ сего мѣста, что и исполнилъ, отдавъ ей послѣдній долгъ пристойнымъ погребеніемъ.
Въ 1745 году представилъ я о переименованіи сей экспедиціи въ губернію и о приписаніи ко оной отъ Казанской, Уфимской и отъ Сибирской Исецкой провинцій, что̀ также апробовано. Во многихъ мѣстахъ лежавшіе отъ начала праздно въ нѣдрахъ земныхъ минералы стараніемъ моимъ сдѣлались открыты; а по сему и желающіе явились заводить разные заводы, коихъ польза, какъ общая, такъ и частная заводчиковъ, всѣмъ уже извѣстна, почему я и описывать то оставляю.
Въ 1750 году дозволено мнѣ было, наконецъ, у двора на время явиться, дабы трактовать со мною по представленіямъ моимъ о начатіи торга въ Индію; почему я в Петербургъ и пріѣхалъ. И въ сію бытность, слѣдуя волѣ моей, женился сынъ мой Николай на дочери санктпетербургскаго оберъ-коменданта, князя Ѳеодора Васильевича Мещерскаго, Татьянѣ, что и исполнилось мая 30 числа 1751 года, а въ томъ же годѣ, въ день торжества восшествія на престолъ, пожалованъ я дѣйствительнымъ тайнымъ совѣтникомъ и отправленъ обратно въ Оренбургъ, не возъимѣвъ, къ огорченію моему, успѣха о начатіи предпріятаго мною в пользу Россіи торга съ Индіею. Возвратясь в Оренбургъ, пребывалъ тамо во исполненіе по всей возможности моего долгу спокойно.
Въ томъ же 1751 году сынъ мой, Николай, бывшій сержантомъ, атестованъ и въ докладъ написанъ въ подпоручики кадетскаго корпуса, по прошенію моему выпущенъ въ порутчики армейскихъ полковъ и опредѣленъ въ мою команду, почему и причисленъ мною въ должность генералсъ-адъютанта.
Въ началѣ 1752 года, по имянному указу, пожалованъ капитаномъ сынъ мой и прибылъ съ женою и двумя его сыновьями, Иваномъ и Николаемъ, ко мнѣ вь Оренбургъ и употребленъ мною къ правленію дѣлъ, какъ по воинской командѣ и заграничной экспедиціи, такъ и къ сочиненію по всѣмъ тѣмъ и губернскимъ дѣламъ отъ меня въ сенатъ, въ коллегіи иностранную и военную представленій, а сверхъ того, будучи я уже дряхлъ, вмѣсто себя посылалъ его въ разныя мѣста дѣлать примѣчанія для безсомнительнаго и вѣрнѣйшаго моего познанія.
Въ 1754 году родился мнѣ третій внук, коего я наименовалъ Самсономъ по той причинѣ, что прадѣдъ мой былъ того имени, который, будучи выгнанъ отъ роднаго своего брата изъ наслѣднаго ему дома, дожилъ вѣкъ свой въ недостаткахъ терпѣливо, но Провидѣніе, награждающее смиренныхъ и наказующее злыхъ, не токмо тому праведному Самсону принадлежащую, но и брату, обидѣвшему его, части доставило отцу моему.
Въ 1755 году мая 13-го числа преставился внукъ мой Николай, всякаго портрета къ сыну моему лицомъ сходнѣйшій, а въ том же годѣ іюля 20-го дня скончала жизнь и невѣстка моя, Татьяна Ѳедоровна. Скорбь, сею утратою сыну моему причиненная, потому что они жили столь согласно, какъ рѣдко и примѣры бываютъ, меня сокрушила. Стараясь его удалить отъ предмета, имъ столь любимаго, примыслилъ о отправленіи его вверхъ по линіи осмотрѣть вмѣсто себя какъ оную, такъ и внутри живущихъ башкирцевъ, нѣтъ ли имъ отъ кого обидъ, что̀ я и почасту чрезъ него, сына моего, дѣлывалъ; и какъ только объявилъ о семъ пути, то въ ту жь ночь приключилась мнѣ прежестокая горячка, и хотя жаръ мой пущаніемъ крови и убавленъ, но продолжаясь, умножалъ мою слабость, почему я и принужденъ нашелся отмѣнить отправленіе сына моего. На третій день послѣ сего получилъ я изъ Исецкой провинціи репортъ, что башкирцы Нагайской дороги, убивъ всѣхъ присланныхъ отъ кабинета для сысканія къ фарфоровому заводу глины и каменотесцевъ, всѣ взбунтовались по разсѣянному во всѣхъ мѣстахъ и почти въ одинъ часъ возмутительному письму, коего сочинитель былъ одинъ изъ ихъ духовныхъ, именуемый Батырша, который имѣлъ въ разсѣяніи того почти всѣхъ духовныхъ себѣ помощниками; причины въ томъ по ихъ суевѣрію показаны, что они состоятъ правовѣрные подъ игомъ безвѣрнаго христіанскаго народа, и чтобъ каждый вѣрящій въ Бога и послѣдующій праведному Магомету принялъ въ защищеніе закона оружіе, хотя бъ и съ погибелью каждаго и всѣхъ въ разсужденіи могущей встрѣтиться превосходной силы, но зато несумнѣннымъ награжденіемъ обѣщанныхъ благъ въ Алкоранѣ; а въ самое жъ то время посланы отъ него, Батырши, какъ въ Казанскую губернію къ татарамъ, такъ и киргизъ-кайсацкому народу, кочующему за Яикомъ, таковыя жь письма, въ коихъ назначенъ былъ день и часъ къ начатію сего возмущенія; почему вдругъ по предписанному времени весь башкирскій народъ взбунтовался. Оный башкирскій народъ съ начала подданства царю Ивану Васильевичу, по ихъ природному звѣрству, прежде бытности моей въ разныя времена бунтовалъ 6 разъ; а киргизцы начали производить набѣги за границу, какъ для погубленія россіянъ, такъ и для вспоможенія башкирцевъ. Все сіе, какъ выше я сказалъ, приключилось во время тяжкой моей болѣзни, но къ счастію, оставившей мнѣ память къ принятію мѣръ потребныхъ, кои состояли въ томъ, что я послалъ ордеры:
1-е) Во всѣ по линіи крѣпости и редуты о наблюденіи къ защищенію должной предосторожности; въ случаѣ возможности о дѣланіи поисковъ надъ злодѣями.
2-е) О немедленной высылкѣ изъ яицкаго войска тысячи человѣкъ казаковъ.
3-е) Къ находящимся команды моей армейскимъ тремъ драгунскимъ полкамъ — Московскому, Троицкому и Ревельскому, чтобъ немедленно внутрь Башкиріи вступили и тамо дѣлали поиски, не щадя не токмо жилищъ, но самыхъ башкирцевъ, женъ ихъ и дѣтей, для вкорененія страха къ недопущенію сему злу распространиться.
4-е) Въ Казанской же губерніи пребывающимъ четыремъ армейскимъ полкамъ писалъ я, что хотя они и не въ моей командѣ, но начинающееся зло есть такого рода, что каждый по должности и присягѣ обязан быть послушнымъ начальнику, какъ-то мнѣ, въ губерніи, въ которой оное открылось, и потому я высочайшимъ ея императорскаго величества именемъ командирамъ тѣхъ полковъ опредѣляю поспѣшить приходомъ своимъ въ Оренбургскую губернію, а въ случаѣ паче чаянія ихъ ослушанія подвергнутъ себя командиры тягчайшему по законамъ штрафу; по приближеніи жь каждаго полка найдетъ командиръ въ предписанныхъ мѣстахъ себѣ наставленіе, куда слѣдовать и что̀ дѣлать, каковыя наставленія отъ меня во всѣ мѣста, куда тѣмъ полкамъ по способности слѣдовать надлежало, съ нарочными офицерами, знающими внутренность положеній башкирскихъ жилищъ и разосланы.
5-е) Намѣстнику Калмыцкаго ханства Дундукъ-Тайшѣ писалъ я, скрывъ однако жь отъ него башкирское возмущеніе, чтобъ онъ прислалъ тысячу человѣкъ калмыкъ по причинѣ умножающихся отъ киргизцевъ наглостей, которымъ киргизцамъ тѣ калмыки были, есть и будутъ, по ненависти врожденной въ нихъ, непріятелями.
6-е) На Донъ къ атаману писалъ я, чтобъ прислалъ немедленно тысячу человѣкъ казаковъ.
7-е) Оренбургскихъ тысяча человѣкъ казаковъ и 500 ставропольскихъ крещеныхъ калмыкъ отправилъ я по линіи въ тѣ мѣста, гдѣ болѣе киргизскихъ набѣговъ имѣлъ причину опасаться, куда и пришедшихъ яицкихъ казаковъ подъ командою ландмилицкаго Шешминскаго полка капитана Тимашева, человѣка мнѣ весьма надежнаго и во многихъ случаяхъ о храбрости его, будучи въ полкахъ, и въ знаніи какъ съ сими непріятелями поступать извѣданнаго.
8-е) Съ самаго ж начала полученія о семъ извѣстія писалъ я къ киргизскому Нурали-хану, чтобъ онъ народъ свой удерживалъ отъ вспоможенія бунтовщиковъ башкирцевъ, а какъ оный ханъ надъ своими народами не самовластенъ, то я при томъ же велѣлъ писать и ко всѣмъ знатнымъ старшинамъ моему сыну, со обнадеживаніемъ за послушаніе высочайшей ея величества милости, которой опытомъ предварительно подтвердилъ я нѣкоторыми имъ подарками, а въ случаѣ ихъ ослушанія пристращиваніемъ ихъ достойнаго наказанія; тому жь посланному въ Киргизскую орду изъ магометанъ толмачу были отъ меня даны секретно сдѣланные нарочно на татарскомъ языкѣ листы отъ имени пребывающаго въ Оренбургѣ магометанскаго, ими почитаемаго, знатнаго духовнаго[112], такого содержанія, что онъ подвигу своихъ одновѣрцевъ, хотя и радуется, но какъ башкирскій народъ, о чемъ и имъ, киргизцамъ, извѣстно вѣроломный и непостоянный, то онъ опасается, чтобъ оный, возъимѣвъ успѣхъ въ своемъ предпріятіи съ помощію ихъ, киргизъ, потомъ первою жертвою себѣ назначитъ ихъ же, киргизцовъ. Таковы листы посланный мой иногда нарочно обранивалъ, а иногда по дружбѣ и отдавалъ въ руки; хотя сіе средство, употребленное мною въ старшинахъ и въ ханѣ, и имѣло желаемое дѣйствіе, но вообще въ народѣ не произвело успѣха; ибо тотъ киргизскій народъ, будучи кочевый и степной, ко всякому воровству и грабительству наклонный, не внималъ никакимъ увѣщаніямъ, а пользовался симъ случаемъ, чтобъ наживаться.
9-е) Съ полученія жь о томъ бунтѣ вѣдомости разослалъ я во всю Башкирію грамоты, коими прощались всѣ бунтовщики, кромѣ зачинщиковъ, такъ что всѣ безъ малѣйшаго наказанія останутся и пребудутъ при прежнихъ своихъ вольностяхъ, если съ полученія сего принесутъ повинную, а кто помянутаго Батыршу, поймавъ, привезетъ въ Оренбургъ, тому обѣщано дать 1,000 руб.; а буде изъ простыхъ, то старшинское достоинство съ награжденіемъ богато осыпанной каменьями сабли, лисьей шапки и кафтана, а буде кто изъ послѣдователей его, Батырши, 10 человѣкъ имянитыхъ его учениковъ, поймавъ, приведетъ, тому дано будетъ 500 руб.; буде же и за симъ милосердымъ объявленіемъ оный башкирскій народъ останется въ возмущеніи, то съ онымъ и съ женами ихъ поступлено будетъ какъ съ злодѣями, безъ пощады и малолѣтнихъ ихъ дѣтей. При сихъ грамотахъ разосланы такъ же въ Башкирію, отъ имени предупомянутаго въ Оренбургѣ находящагося духовнаго, нарочно сочиненные мною листы, коими онъ увѣщевалъ къ усмиренію, а что извѣстный Абызъ-Батырша не что иное есть, какъ прелестникъ и нарушитель ихъ покоя, что таковое за законъ вступленіе безъ подтвержденія всего ихъ духовенства не можетъ быть согласно съ святою книгою Алкораномъ, а посему и конецъ сему будетъ только ихъ погибель; онъ, якобы сострадая объ нихъ и по ихъ невѣжеству сіе имъ упущая, совѣтуетъ, а инако должность его требуетъ ихъ признать за противниковъ закона. По сему и по вышеписаннымъ въ Киргизскую орду посланнымъ письмамъ, дабы прикрыть и вѣроятнѣе показать мною сдѣланное, принужденъ былъ ласкать поминаемаго оренбургскаго ахуна и съ нимъ иногда нарочно въ присутствіи другихъ магометанъ о семъ возмущеніи совѣтовать; онъ, какъ то и подлинно не глупъ, недалеко отходилъ своими разсужденіями отъ написаннаго мною отъ его имени, хотя онъ о томъ и ничего не вѣдалъ.
10-е) Живущимъ же въ Башкиріи народамъ тевтерякамъ, мещерякамъ, которыхъ башкирцы до вступленія подъ Россійскую державу считали своими подданными, послалъ я тогда грамоты, поощряя ихъ противъ бунтовщиковъ башкирцевъ къ вооруженію, какъ то по подданнической должности, такъ и для собственной своея безопасности; ибо ненависть и гордость противъ ихъ башкирская им довольно извѣстна, и что главнѣйшая причина ихъ возмущенія есть та, чтобъ обратить ихъ въ прежнее рабство, а къ поимкѣ извѣстнаго Батырши и его учениниковъ, я на нихъ, мещеряков и тевтеряковъ, болѣе всѣхъ надѣюсь; желал бы, чтобъ обѣщанное за то награжденіе изъ нихъ кому досталось.
О всемъ вышеписанномъ донесъ я ко двору съ курьеромъ, съ которымъ я и получилъ на все апробацію; но между тѣмъ, пока команды въ Башкирію доходили и отправленныя отъ меня нерегулярныя войска пришли въ назназначенныя мѣста, многое убивство отъ тѣхъ злодѣевъ произошло и съ такою свирѣпостію, что, убивая россіянина, тѣло его въ куски рѣзали, и сожгли заводъ Александра Ивановича Шувалова. Не могу и сего пропустить молчаніемъ, что при толь къ возмущеніямъ неправильнымъ причинам, какъ отъ того Батырши, такъ и отъ всѣхъ его сообщниковъ въ разсѣянныхъ письмахъ, а по производившимся послѣ допросамъ, ни одного слова къ нареканію моему в управленіи ими не написано и не сказано. Разосланныя въ Башкирію отъ меня грамоты имѣли тотъ успѣхъ, что многіе, отъ намѣреннаго зла отставъ, приходили съ повинными, почему отъ меня и даваны таковымъ за моею рукою охранительные указы. Тевтяри и мещеряки съ такою ревностію противъ башкирцевъ вступились, какой только желать возможно было, а знатнѣйшіе ихъ старшины отправили отъ себя для сысканія тѣхъ возмутителей такихъ людей, которые ихъ и въ лицо знали. Въ сей же поискъ поѣхалъ одинъ престарѣлый и мною всегда любимый старшина мещеряцкій, коему было болѣе 80 лѣтъ отъ роду.
По приходѣ жь всѣхъ мною требованныхъ и ожидаемыхъ командъ въ Башкирію, не могли уже бунтовщики во оной остаться, а принуждены нашлись перебираться за Яикъ, по условію своему, къ киргизъ-кайсакомъ, и хотя отъ меня къ пресѣченію и того приняты мѣры, но какъ линія продолжается слишкомъ на 1000 верстъ, то во всѣхъ мѣстахъ того отвратить было не возможно, почему башкирцевъ съ женами и дѣтьми перебралось болѣе 50,000 душъ. При перелазахъ за Яикъ многіе побиты, а лошадей и имѣніе ихъ, кое при нихъ было, велѣлъ я отдавать тѣмъ командамъ, которыя при дѣлѣ были; к чему я употреблялъ болѣе некрещеныхъ калмыкъ и донскихъ казаковъ. Башкирцы, увидя себѣ къ переходу къ киргизцамъ препятствія, обращались въ домы и приносили повинную, почему таковые всѣ были прощаемы; но я симъ покореніемъ ихъ не успокоился, потому что сіе было сдѣлано отъ нихъ по нуждѣ, и что мнѣ толикаго войска содержать въ губерніи не всегда возможно, то по сему обратилъ я мое вниманіе на искорененіе той надежды, которую башкирцы на киргизцевъ имѣли, что я и исполнилъ слѣдующимъ образомъ. Послалъ я грамоты отъ себя вь Киргизскую орду съ разными татарами Сеитовой слободы, а въ тѣхъ было написано, что ея императорское величество, примѣчая непоколебимую вѣрность къ себѣ киргизскаго народа, хотя нѣкоторые изъ молодыхъ людей, и то самая малая часть, попользнулись, будучи обмануты башкирцами, дѣлать внутри границъ набѣги, но сихъ по ихъ преступленію наказать предоставляетъ Киргизскому хану, однако съ тѣмъ, чтобъ никто изъ нихъ не лишенъ былъ жизни; и сіе все писано было для того, ибо ханъ тамъ, какъ выше писано, не самовластенъ и никого не только жизни лишить, но и штрафовать не можетъ, но для лучшаго успѣха послѣдующихъ тоя грамоты строкъ; прочихъ же того народа милуетъ ея величество женами, и дочерьми, и имѣніемъ перебѣжавшихъ къ нимъ башкирцевъ, но съ тѣм, чтобъ мужчины отвезены въ Россію или бы выгнаны были изъ ихъ кочевья, за исполненіе чего, сверхъ того, награжденіе получитъ каждый по мѣрѣ своея въ томъ услуги.
Не успѣли сіи грамоты привезены быть въ орду, какъ склонные къ плотскому паденію магометане киргизъ-кайсаки тѣмъ пожалованіемъ желали пользоваться. Башкирцы жь, мужья и отцы, увидѣвъ въ своихъ защитникахъ и обнадеживателяхъ такое над женами ихъ и надъ дочерьми насильство, принуждены нашлись защищать ихъ съ потеряніемъ жизни, и симъ способомъ погибло не мало башкирцев и киргизцевъ. Ушедшіе изъ орды, выгнанные присуждены были возвращаться на прежнія жилища, потерявъ женъ и дѣтей и свое имѣніе. На границѣ жь отъ меня приказано было таковыхъ пропускать въ ихъ жилища, дабы слухомъ симъ отнять у всѣхъ башкирцевъ ту надежду, которую они на киргизцевъ имѣли. Многіе, потерявъ матерей, сестеръ, женъ своихъ и дочерей, пріѣзжали ко мнѣ просить дозволенія переѣхать имъ за Яикъ для отмщенія и воздаянія за обиду обманувшимъ ихъ киргизцамъ; я въ нихъ болѣе старался влагать къ нимъ ненависти; но чтобъ дозволить имъ въ улусы ихъ ѣхать, того я безъ указу не могу, ибо довольно съ нихъ и тоя милости, что они за возмущеніе остаются не наказанными, для того, что киргизскій поступокъ съ женами ихъ и дочерьми довольно для нихъ наказателенъ; желая жь еще болѣе вражду между сими народами вкоренить, велѣлъ я переводчикамъ, чтобъ они отъ себя имъ совѣтовали, что: «Генералу де ѣхать вамъ позволить нельзя, а буде вы и поѣдете и киргизцевъ разобьете, такъ надѣемся де взыскивать на васъ не будутъ».
Они, обрадовавшись сему совѣту, многими партіями собрались и поѣхали за Яикъ противъ киргизцевъ, которые, плавая въ новомъ сластолюбіи и вознадѣясь, что разоренные башкирцы не осмѣлятся о женахъ и дѣтяхъ своихъ и помыслить, пребывали безпечно.
Между тѣмъ послалъ я по линіи къ командирамъ секретные ордеры, что если башкирцы безъ семейства и по ихъ обычаю вооруженные, будутъ за Яикъ перебираться, то бы они не воспрещали, a притворились бы такъ, будто того не примѣтили.
Озлобленные башкирцы обратили всю свою ярость на ближайшіе киргизскіе улусы, многихъ побили и взяли ихъ женъ и дѣтей и весь скотъ. Ханъ не умедлилъ меня о семъ увѣдомить и требовалъ отмщенія, — которымъ[113] я отписывать хотя и обѣщалъ, но велѣлъ сказать хану и отписалъ къ нему письмо, что если бы они[114] тѣхъ злодѣевъ прежде не принимали, то бъ и сего произойти никогда не могло, и что, сколько мнѣ извѣстно, весь башкирскій народъ только о томъ и мыслитъ, какъ погублять киргизцевъ, и еслибъ мною не были удерживаемы, то бъ киргизцы скоро увидѣли истину словъ моихъ. Пока сей присланный отъ хана у меня былъ, то я получилъ репортъ съ линіи, что киргизцы, болѣе какъ въ 2000 человѣкъ, покушались перейти чрезъ Яикъ, но встрѣчены будучи не крещеными калмыками и донскими казаками, разбиты, а для вѣрности одинъ изъ тѣхъ киргизцевъ скованный ко мнѣ присланъ. И какъ нѣкоторая часть киргизцевъ, желая спастись бѣгствомъ послѣ того сраженія, попалась на наѣхавшихъ для отмщенія башкирцевъ, и тѣми киргизцы почти всѣ переколоты, а остальные гнаны были до ихъ улусовъ, въ которыхъ башкирцы взяли множество лошадей и въ домы свои перебрались, я въ томъ письмѣ моемъ къ хану приписалъ и сіе обстоятельство, укоряя его, что если башкирцы и безъ позволенія моего къ нимъ для воровства ѣздятъ, напротивъ чего плѣнный киргизецъ показалъ, что о намѣреніи ихъ, киргизцевъ, къ впаденію въ Башкирію, онъ, ханъ, былъ извѣстенъ и то аппробовалъ, чему однако жь я не вѣрю и того плѣннаго киргизца, по дружбѣ моей к нему, хану, отпущаю, дабы онъ былъ извѣстителемъ, какъ то дѣло происходило; а при томъ совѣтую ему, хану, и всѣмъ старшинамъ, чтобъ они народъ свой увѣщевали, дабы впредь такихъ продерзостей дѣлать не отваживались, а инако я принужденъ буду, къ утвержденію вновь въ вѣрности, башкирскій народъ обратить къ нападенію на ихъ улусы и подкрѣплять оный всѣми въ моей командѣ состоящими силами. Сіе происшествіе положило таковую вражду между тѣми народами, что Россія навсегда отъ согласія ихъ можетъ быть безопасна. Въ Башкирію послалъ я указы, чтобъ отнюдь никто не дерзалъ безъ дозволенія моего за Яикъ ѣздить, и что мнѣ непріятно было услышать жалобы отъ Киргизскаго хана, что нѣкоторые башкирцы разорили его улусы, чему я, однако жь, не могу вѣрить; ежели жь кто изъ башкирцевъ отнынѣ пойманъ будетъ, ѣдущій на добычу въ орду, тотъ или тѣ, и съ женами, дѣтьми, отданы будутъ киргизцамъ. Таковое воспрещеніе принужденъ я былъ для того сдѣлать, дабы оть умноженія ихъ ссоръ не навесть новыхъ замѣшательствъ и затрудненій; киргизцамъ же совѣтовалъ съ ихъ улусами, для убѣжанія отъ башкирскихъ продерзостей, отъ границъ удаляться, что они и исполнили; внутри жь Башкиріи заложилъ я крѣпость на рѣкѣ Зелайрѣ, назвалъ оную Зелайрскою и снабдилъ ту немалымъ гарнизономъ и всѣми потребностьми, опредѣливъ въ оную комендантомъ надежнаго и исправнаго человѣка, снабдя его секретною инструкціею, что главная его должность состоитъ в томъ, чтобъ надзирать надъ башкирцами въ наблюденіи тишины и спокойствія. И как такимъ образомъ все устроено, то по частым моимъ подтвержденіямъ въ орду и Башкирію, вышеписанный возмутитель сего бунта Абызъ Батырша, уже не смѣя показаться въ жилищахъ, странствуя съ учениками своими въ лѣсахъ, тѣмъ престарѣлымъ мещеряцкимъ старшиною, о коемъ я выше упомянулъ, пойманъ и отданъ Зелайрской крѣпости коменданту, а тотъ его переслалъ ко мнѣ. Я отправилъ его въ Петербургъ; поймавшій его мещеряцкій старшина, ѣхавъ ко мнѣ въ Оренбургъ, на дорогѣ умеръ; но я, желая исполнить мое слово и наградить его за услугу, велѣлъ прислать старшаго изъ его дѣтей; почему сынъ его, 14 лѣтъ и будучи только одинъ у него, ко мнѣ и явился. Я, сдѣлавъ ему кафтанъ и шапку на свой коштъ и придавъ ему переводчика, для большаго уваженія заслуги его отца, отправилъ ко двору, представя и испрашивая, чтобы все обѣщанное мною, вмѣсто отца, надъ нимъ было исполнено; почему онъ и пожалованъ, по имянному указу, старшиною на мѣсто отцово, а сверхъ того, дано ему въ награжденіе 1000 руб., сабля, богато убранная каменьями, съ надписью имени отца его, и что онъ, за заслути его, симъ награждается, съ таковою же надписью серебрянный ковшъ съ позолотою, въ полторы бутылки, кафтанъ и полукафтанье и кушакъ пребогатой парчи, шапка черныхъ лисицъ, парчевая жь, а сверхъ того, имѣлъ счастье представлен быть къ рукѣ ея величества. По полученіи о семъ извѣстія, не оставилъ я дать знать о семъ во всю Башкирію указами, также въ Киргизскую орду письмомъ, для показанія симъ народамъ, сколь щедро отъ ея величества заслуги награждаются, не токмо надъ самыми тѣми, но и надъ дѣтьми ихъ.
Въ томъ же году, осенью, всѣми вышеписанными средствами приведя я ввѣренную мнѣ губернію въ прежнюю тишину, отпустилъ я какъ регулярныя, такъ и нерегулярныя команды, кромѣ яицкихъ казаковъ, коимъ опредѣлилъ я зимовать близко линіи и Ногайской дороги; а съ подробнымъ всего того описаніемъ и для объясненій на словахъ, въ началѣ декабря мѣсяца, отправилъ я ко двору моего сына, по всѣмъ симъ дѣламъ особенно трудившагося и мнѣ дѣлающаго помощь, но просить оказать къ нему милость я не отважился, а предалъ то въ руки Божіи, въ коихъ содержится, по слову Давидову, и сердце царево, — которыхъ словъ и симъ случаемъ оказана истина: ибо ея величество и безъ моего прошенія его въ маіоры пожаловать изволила, и онъ возвратился ко мнѣ въ 1756 году въ августѣ мѣсяцѣ.
Въ 1757 году пожалованъ сынъ мой по старшинству въ подполковники, а во мнѣ съ самаго времени бунта умножились болѣзненные припадки, такъ что принужденъ былъ въ томъ же году отправить моего сына въ Петербургъ съ прошеніемъ объ увольненіи меня изъ Оренбурга и отъ всѣхъ дѣлъ по той губерніи, на что я въ 1758 году и получилъ повелѣніе быть въ Петербургъ, а на мое мѣсто пожалованъ губернаторомъ тайный совѣтникъ Давыдовъ. И я въ томъ же году прибылъ въ Петербургъ и былъ празденъ до 760 году, въ коемъ пожалованъ я сенаторомъ и конференцъ-министромъ.
Того жь года въ началѣ, то-есть, генваря 28-го дня, сынъ мой женился на дочери Александра Львовича Нарышкина, Аграфенѣ, и въ 1761 году родилась имъ дочь Елена, а потомъ Ѳедосья и Александра, кои всѣ въ младенцахъ скончалися; сынъ-же ихъ, Дмитрій, родившійся въ 1763 году 16-го декабря, остался только одинъ залогомъ ихъ брака.
Въ 1762 году купленный мною и пристроенный немалымъ капиталомъ домъ близъ церкви Спаса на Сѣнной бывшимъ великимъ въ томъ году пожаромъ обращенъ въ пепелъ; я же возъимѣлъ случай купить въ Милліонной улицѣ домъ и дачу близъ пороговъ на Невѣ у княгини Долгоруковой, а по сему недвижимому имѣнію послѣдній въ родѣ по отцѣ Скляевой, просилъ ея величество на то дозволенія, что имяннымъ указомъ, не въ образецъ другимъ, покупать у послѣднихъ въ родѣ и дозволено.
По причинѣ бытности моей въ сенатѣ, былъ я почасту увѣдомляемъ о желаніяхъ великаго князя Петра Ѳедоровича, а какъ всѣ тѣ начало свое брали отъ людей, жаждущихъ только своей корысти, съ поврежденіемъ общей пользы и учрежденнаго закономъ порядка, то я тѣмъ, присылаемымъ отъ него, многократно давалъ по совѣсти отвѣты, съ желаніемъ несогласные, и черезъ сына моего, къ коему онъ являлся милостивъ, по часту представлялъ, по чему то исполнить вредно; и хотя на то время сносилось сіе мое усердное представленіе терпѣливо, но въ 762 году, по восшествіи его на престолъ, генералъ-прокуроръ князь Яковъ Петровичъ отставленъ, а и со мною являемый поступокъ не лучше подавалъ мнѣ надежду; сынъ же мой, послѣ всѣхъ отъ него прежнихъ обѣщаній, остался не токмо безъ награжденія, но и въ презрѣніи, почему я и разсудилъ чрезъ канцлера просить объ отставкѣ, но и въ томъ отказано было; внукъ же мой Иванъ опредѣленъ въ сіе время въ конной полкъ гвардіи капраломъ, чрезъ нѣсколько дней принцемъ Жоржіемъ пожалованъ въ каптенармусы по просьбѣ тетки его двоюродной Анны Никитишны Нарышкиной. Въ отставкѣ моей получилъ я отказъ и находился въ невѣдѣніи и мученіи, чѣмъ опредѣлится жребій мой и сына моего кончится; бывалъ я ежедневно у моея должности, но нѣмымъ, ибо никто уже и мнѣнія моего не требовалъ.
Въ семъ-то мучительномъ состояніи пребывалъ я до самаго того дня и часа, какъ Всевышшему благоугодно оказалось утѣшить опечаленную Россію восшествіемъ на престолъ императрицы Екатерины Алексѣевны, что исполнилось 28-го іюня. При отшествіи ея величества в Петергофъ съ частію гвардіи полковъ и артиллеріи, врученъ мнѣ былъ въ сохраненіе дражайшій залогъ отечества нашего, его высочество государь цесаревичъ Павелъ Петровичъ и столичный городъ Петербургъ, со всѣми во ономъ находящимися воинскими командами, сынъ же мой взятъ при ея величествѣ слѣдовать. По благополучномъ ея величества изъ Петергофа возвращеніи, употреблялся я, по милостивой высочайшей довѣренности, во всѣ дѣла; внукъ мой Иванъ пожалованъ княземъ Михайлою Никитичемъ Волконскимъ вахмистромъ; а когда, по принятому намѣренію, ея величество изволила для коронованія и миропомазанія на императорскій престолъ отъезжать въ Москву, то благоволила помазанница Божія меня въ Петербургѣ оставить, поручивъ мнѣ въ главную команду какъ сію столицу, такъ и всѣ оставшіяся воинскія команды, и въ конторѣ сенатской повелѣно мнѣ быть первымъ присутствующимъ, а на столъ пожаловано мнѣ въ мѣсяцъ по 500 рублей, наградя меня при самомъ отъѣздѣ въ селѣ Сарскомъ орденомъ святаго Андрея. Въ сіе отсутствіе былъ я счастливъ получать собственноручныя ея величества повелѣнія, кои всѣ и отданы отъ меня для сохраненія сей монаршей щедроты въ родъ моему сыну; онъ же, сынъ мой, посланъ былъ отъ меня въ Москву, какъ для познанія его жребія, а болѣе для дѣлъ по данной мнѣ довѣренности.
1763 году апрѣля 11-го числа, по высочайшей милости, пожалованъ сынъ мой вице-президентомъ въ камеръ-коллегію и того жь года по исходѣ сюда прибылъ, а въ томъ же годѣ и всемилостивѣйшая наша матерь и государыня благополучнымъ возвращеніемъ въ Петербургъ всѣхъ обрадовала, и я ежедневные имѣлъ знаки ея величества ко мнѣ благоволенія и исправлялъ по всей возможности смысла моего всѣ довѣряемыя мнѣ коммисіи, о которыхъ подробно описывать не настоитъ моего намѣренія, ибо я только веду исторію о всемъ томъ, что ко мнѣ единственно принадлежитъ.
Въ 1764 году, іюня 20-го числа, ея величеству угодно было отъехать въ Остзейскія провинціи, а мнѣ паки поручить въ главную команду Петербургъ и всѣ команды, а его высочество, подъ смотрѣніемъ графа Никиты Ивановича Панина, остался въ Селѣ Сарскомъ, и я, по прежнему, переѣхалъ жить во дворецъ. По причинѣ бывшей сыну моему лихорадки, разсуждаемо было медиками сдѣлать ему движеніе; почему онъ, будучи на 29 дней уволенъ, поѣхалъ въ новогородскія деревни, — я же, въ теченіе ея величества отсутствія, награждаемъ былъ по часту наполненными милосердія указами и пребывалъ въ желаемомъ спокойствіи и благополучіи.
20-го числа іюля мѣсяца, а въ оное по полуночи въ 2-мъ часу, былъ я разбуженъ по случаю присланнаго ко мнѣ изъ Сарскаго Села отъ Никиты Ивановича Панина бригадира Савина, черезъ котораго онъ на словахъ приказалъ мнѣ слѣдующее, что нѣкто изъ малороссіянъ, именемъ Мировичъ, дослужившись до офицерства и бывъ въ Слюссельбургской крѣпости на караулѣ, предпріялъ злодейскій умыселъ сдѣлать возмущеніе, при коемъ несчастно рожденный принцъ Іоаннъ лишился жизни, и хотя онъ, Мировичъ, и его сообщники всѣ переловлены и содержатся подъ карауломъ, но потребно взять и въ столицѣ по сему случаю должную предосторожность и, сіе объявя, онъ, Савинъ, отъ меня обратно въ Сарское Село поѣхалъ, а я того жь моменту послалъ къ себѣ позвать правящаго генералъ-прокурорскую должность генералъ-маіора князя Александра Алексѣевича Вяземскаго, и пока онъ ко мнѣ не пріѣхалъ, отправилъ нарочнаго на почтѣ черезъ Новгородъ къ моему сыну, чтобъ онъ, по полученіи моего письма, тотъ бы часъ и не для чего не отлагая, всевозможно поспѣшилъ скорѣе ко мнѣ возвратиться. По пріѣздѣ онаго князя сдѣлали мы совѣтъ, что публиковать о семъ происхожденіи не было нужды, а за нужное признали увѣдомить всѣхъ командъ командировъ; а о томъ, что тотъ несчастно рожденный принцъ былъ въ Слюссельбургѣ, мы прежде и не вѣдали, почему и послалъ я къ себѣ звать князя Александра Михайловича Голицына, Ѳедора Ивановича Ушакова, Ѳедора Ивановича Вадковскаго, Семена Ивановича Мордвинова и Николая Ивановича Чичерина и о семъ имъ сообща рекомендовалъ, чтобъ каждый въ своей командѣ дѣлалъ примѣчанія о порядкѣ и о спокойствіи имѣлъ бы попеченіе.
Съ самой той минуты, какъ я Савинымъ разбуженъ былъ, находился я въ превеликомъ безпокойствіи, ибо самъ Богъ — сердца моего зритель, что я здравіе и благополучіе всемилостивѣйшей государыни моей въ тысячу кратъ дороже считалъ моей жизни, а о происхожденіи и намѣреніи сего злодѣянина я болѣе, какъ выше сказалъ, ничего не вѣдалъ; а происходило о томъ слѣдствіе отъ Никиты Ивановича чрезъ посланнаго отъ него въ Слюссельбургъ генералъ-поручика Веймарна. Отъ сего времени почувствовалъ я вдругъ ослабленіе глазъ, такъ что и я въ очкахъ уже худо сталъ видѣть и чрезъ короткое потомъ время лишился совершенно зрѣнія, о чемъ ниже будетъ писано. Сынъ мой возвратился изъ деревни, коего я ожидалъ съ великимъ нетерпѣніемъ.
Богу сохраняющу къ благополучію Россіи обладательницу нашу, соизволила ея величество возвратиться благополучно въ Санктпетербургъ іюля мѣсяца 25-го числа, а я переѣхалъ паки въ мой домъ и, исполняя по званію моему должность, наслаждался монаршею щедротою; а какъ зрѣніе мое и вовсе меня оставить приближилось, посему противъ желанія моего (ибо намѣреніе мое было служить до конца жизни) принужденнымъ нашелся просить о увольненіи меня отъ всѣхъ дѣлъ[115]. Милосердая матерь отечества, снишедъ на мою просьбу, наградила меня 20,000 рублей и деревнями въ Малой Россіи, засвидѣтельствуя о службѣ моей милосердыми указами слѣдующаго содержанія:
Тайный дѣйствительный совѣтникъ и сенаторъ Неплюевъ, по долговременной предкамъ, намъ и отечеству службѣ, пришедъ в глубокую старость, всеподданнѣйше просилъ, по слабости своего здоровья, увольненія отъ всѣхъ военныхъ и гражданскихъ дѣлъ, такъ какъ и свободы окончать остатки жизни своея спокойно, гдѣ онъ пожелаетъ. Мы, не токмо совершенно вѣдая все прошедшее время похвальной его службы, но и сами довольные, имѣя опыты отличной его вѣрности и усердія къ намъ и отечеству, всемилостивѣйше снисходя на его прошеніе, дозволяемъ ему, сенатору Неплюеву, по смерть его жить ему свободно отъ всѣхъ военныхъ и гражданскихъ дѣлъ тамъ, гдѣ онъ пожелаетъ, и, сверхъ того, жалуемъ ему на оплату долговъ двадцать тысячъ рублей.
Всемилостивѣйше пожаловали мы нашему тайному дѣйствительному совѣтнику сенатору и кавалеру Ивану Ивановичу Неплюеву за долговременную службу, а особливо за учиненное имъ, въ бытности его въ Оренбургѣ, знатное приращеніе государственныхъ доходовъ, малороссійскія волости, Чеховскую и Ямпольскую, со всѣми принадлежащими къ нимъ хуторами, деревнями, селами и мѣстечками и принадлежностями, въ вѣчное и потомственное владѣніе. Ноября дня 1764 года.
На подлинномъ подписано высочайшею ея императорскаго величества рукою тако:
По отданіи моего за ту высочайшую милость ея величеству рабскаго благодаренія, вознамѣрился я, въ надеждѣ воспользоваться теплѣйшимъ климатомъ, отъехать въ Малую Россію, въ новопожалованныя мнѣ деревни, а прежде побывать на моей родинѣ, то-есть, въ новогородскихъ деревняхъ, поклониться гробамъ моихъ родителей, до коихъ проводить меня испросилъ я быть отпущену моему сыну.
Въ новгородскихъ деревняхъ былъ я 11 дней и поѣхалъ чрезъ Москву въ Украйну. В Ямполь прибылъ я февраля 6-го дня 1765 году. О сихъ малороссійскихъ деревняхъ описывать не буду; къ счастію жь моему пребывалъ въ то время въ Глуховѣ командиръ всея Украйны графъ Петръ Александровичъ Румянцовъ и съ графинею Катериною Михайловною, которые обращались со мною съ таковою снисходительностію и ласкою, каковая рѣдко и отъ родныхъ оказуема бываетъ; но сіе въ разсужденіи ихъ свойствъ и не удивительно, ибо онъ, будучи человѣкъ отмѣннаго разума, а она — житія добродѣтельнаго, воздавали мнѣ тѣмъ усердіемъ, каковымъ я всегда къ дому ихъ былъ наполненъ.
Того жь 1765 года въ исходѣ іюля мѣсяца сдѣлался мнѣ столь тяжкій болѣзненный припадокъ, что я съ великою нуждою и едва могъ начальныя литеры имени и фамиліи моей написать къ моему сыну, а уже и не надѣялся, хотя только того и желалъ на свѣтѣ, чтобъ его увидѣть и съ нимъ проститься; и то письмо, по благодѣянію графа Петра Александровича, съ нарочною штафетою въ Петербургъ отправлено, а я съ сего времени лишился совершенно зрѣнія, такъ что уже солнечнаго сіянія нимало видѣть не могъ.
23-го іюля прибылъ въ Ямполь сынъ мой и нашелъ меня при послѣднемъ уже издыхании, потому что съ самаго начала сея болѣзни я былъ въ безпрерывномъ жару. Голосъ его и чрезвычайная моя радость, его осязая, какъ отъ сна меня возбудили, и сими-то двумя движеніями отворились гемороидальныя крови, и хотя отъ многаго теченія тѣхъ ослабъ, но жаръ весьма умалился, и чрезъ недѣлю я уже въ состояніи былъ вставать съ постели. По внушенію сыну моему всѣхъ потребныхъ свѣдѣній о Ямполѣ, и какъ сіи деревни совсѣмъ разоренныя, то чѣмъ ихъ хотя нѣсколько поправить, совѣтовалъ я сыну моему ѣхать посмотрѣть и другія пожалованныя деревни, въ Переяславскомъ полку лежащія, а онъ при томъ возжелалъ отдать долг на гробѣ своея матери въ Кіевѣ; поѣхалъ отъ меня въ началѣ сентября мѣсяца.
Въ исходѣ сего мѣсяца паки тѣмъ же припадкомъ я страдать началъ и дошелъ чрезъ двои сутки въ такое жь состояніе, въ какомъ нашелъ меня прежде сынъ мой, почему я и принужденъ былъ его звать къ себѣ, а между тѣмъ графъ Петръ Александровичъ и графиня прислали ко мнѣ доктора и о моемъ покоѣ и поправленіи здоровья столько старались, какъ бы были со мною единоутробные. Возвратный пріѣздъ моего сына вновь оживилъ меня, а какъ я пришелъ въ желаемое состояніе, то убѣждаемъ я былъ отъ него просьбою и слезами, чтобъ жилъ съ нимъ вмѣстѣ въ Петербургѣ, на что я и согласился, но, однако жь, съ тѣмъ, чтобы жить не въ городѣ, а на дачѣ; вслѣдствіе чего я съ нимъ генваря 8-го числа 1766 году в Петербургъ и пріѣхалъ и, пробывъ у него въ домѣ нѣсколько дней, переѣхалъ на дачу, гдѣ я и жилъ по сентябрь мѣсяцъ; а того 20-го числа поѣхалъ я въ новгородскія мои деревни, въ село Поддубье, куда и прибылъ благополучно.
Въ исходѣ декабря мѣсяца пріѣхалъ ко мнѣ сынъ мой для свиданія со мною на три недѣли, и съ нимъ господинъ ассессоръ Баролевской. Тутъ мы положили намѣреніе отправить внука моего Ивана для обученія въ чужія государства, почему онъ, по воле графа Никиты Ивановича, и посланъ въ Швецію, гдѣ и былъ слишкомъ 2 года. Утѣшивъ онъ меня въ старости, отъѣхалъ я 20-го числа генваря 1767 году, назнача прежде мѣста къ начатью каменной церкви во имя святаго пророка Предтечи Іоанна.
О всѣхъ мнѣ припадкахъ и домашнихъ мелкостяхъ описывать не разсуждаю, ибо всѣ деревни и всѣ имѣнія во употребленіи его, моего сына, мнѣ жь потребныхъ какъ деньги, такъ и прочая провизія отъ него присылаются. Упражненіе жь мое было привесть сію новгородскую деревню въ такое состояніе хлѣбопашества, чтобъ оная довольствовать могла домъ петербургскій Николая Ивановича и дачу всякимъ хлѣбомъ. Сосѣди, каковы есть, всѣ ко мнѣ ласковы и ежедневно у меня изъ нихъ по нѣскольку бываетъ. Оставшееся затѣмъ время провождаю я въ слушаніи книгъ, для чего и два чтеца при мнѣ содержатся, а ни о какихъ новостяхъ, ниже о газетахъ, я уже не желалъ слышать, потому что считаю себя уже отшедшаго отъ міра.
Въ 1768 году, въ началѣ декабря мѣсяца, заѣхала ко мнѣ невѣстка моя и со внуком Дмитріемъ и, пробывъ у меня 10 дней, отправилась для богомолія въ Нилову пустыню. Я уже лишенъ былъ того удовольствія увидѣть черты лица моего внука, но и тѣмъ былъ несказанно обрадованъ, что могъ его осязать.
1769 году возвратился изъ Швеціи въ Петербургъ внукъ мой Иванъ, а я просилъ чрезъ письмо ея императорское величество о пожалованіи его въ гвардію офицеромъ и увольненіи его вояжировать въ чужія государства.
Того жь года въ октябрѣ мѣсяцѣ выпущенъ онъ по имянному указу въ армейскіе капитаны, съ дозволеніемъ ему вояжировать.
Въ исходѣ ноября мѣсяца прибылъ ко мнѣ внукъ мой Иванъ, и съ нимъ маіоръ Рейценштейнъ, съ которымъ, по условію моему съ сыномъ, имѣлъ онъ вояжировать.
1770 году, въ генварѣ мѣсяцѣ, отъѣхалъ онъ съ тѣмъ маіоромъ изъ Петербурга, а чрезъ какія мѣста, гдѣ былъ, какъ принятъ и что примѣтилъ, о томъ журналъ руки его имѣется.
Въ семъ же году посѣтилъ меня и сынъ мой.
Тѣмъ же я обрадованъ отъ него и въ нынѣшнемъ 1771 году.
1772 года, въ мартѣ мѣсяцѣ, возвратился внукъ мой Иванъ изъ чужихъ краевъ и, по совѣту отца своего (на что и я согласенъ), отправленъ въ первую армію и имѣлъ съ собою рекомендательное письмо къ графу Петру Александровичу только отъ одного графа Захара Григорьевича и заѣзжалъ ко мнѣ въ апрѣлѣ мѣсяцѣ; я тутъ узнал, что онъ единственно для моего удовольствія обучился во время путешествія италіянскому языку.
Въ семъ же году, іюля 24-го числа, освященъ построенный каменный храмъ Божій, в который, по желанію сына моего, перенесено тѣло покойной жены его Татьяны Ѳедоровны, а я и для себя во ономъ приготовилъ мѣсто.
1773 году, въ исходѣ апрѣля мѣсяца, получилъ я съ нарочнымъ отъ сына моего извѣстіе, что ея величество всемилостивѣйше изволила пожаловать его 21-го того жь апрѣля въ дѣйствительные статскіе совѣтники. Я, какъ ни былъ боленъ, велѣлъ вести себя въ новую церковь, и со всѣми у меня случившимися гостьми и домашними моими съ колѣнопреклоненіемъ отправляли благодарное молебствіе и за здравіе нашей милосердой матери и государыни.
Въ половинѣ іюля мѣсяца обрадовался вновь полученіемъ вѣдомости, что внукъ мой Иванъ пожалованъ въ секундъ-маіоры, за что̀ и будетъ хвала всѣхъ благъ подающему Богу, и сіе тѣмъ наипаче, что получаемыя мною отъ него, внука моего, изъ арміи о военныхъ его подвигахъ (извѣстія) утверждали надежду мою, кою я всегда полагалъ на него, что увижу въ немъ усерднаго слугу отечества, жертвующаго ему жизнію.
Октября 4-го дня получилъ я отъ сына моего обрадовавшее меня даже до слезъ письмо, коимъ онъ меня извѣстилъ, что ея величество, пекущаяся неусыпно о устроеніи непоколебимаго благополучія отечества, сочетала брачнымъ союзомъ любезнѣйшаго своего сына, его императорское высочество, надежду россійскую, съ ея императорскимъ высочествомъ великою княгинею Наталіею Алексѣевною, и что онъ, сынъ мой, всемилостивѣйше пожалованъ въ правительствующій сенатъ въ оберъ-прокуроры. Сколь я ни слабъ былъ, однако ту ж самую минуту велѣлъ себя вести въ домовую церковь, и собравъ всѣхъ моихъ служителей, принесли благодарное наше съ коленопреклоненіемъ молебное моленіе Господу Богу о здравіи всемилостивѣйшей нашей государыни и о ниспосланіи Его святаго благословенія на сочетавшихся ихъ высочествъ: да утвердитъ, милуя Россію, Богъ корень ихъ во вѣкъ вѣковъ. Сколь ни усилились мои болѣзненные припадки и сколь я уже былъ ни безнадеженъ о моей жизни, однако таковыя извѣстія наполняли меня радостію, что судилъ мнѣ Господь Богъ дождать сего въ старости моей.
Съ сего времени началъ я покойно пріуготовлять себя къ смерти; оставалось только мнѣ въ такомъ моемъ состояніи желать обнять въ послѣднее сына моего и на его рукахъ испустить духъ мой, почему я и писалъ къ нему письмо слѣдующаго содержанія:
«Мой любезный сынъ Николай Ивановичъ! Святость пророческихъ словъ: дни лѣтъ нашихъ яко семьдесятъ, аще же въ силахъ — осемьдесятъ лѣтъ, какъ я и нынѣ себя чувствую, исполняется надо мною; се уже приближается вѣкъ мой и къ послѣднему назначенному времени жизни человѣческой, а умножающаяся не токмо день отъ дня, но и часъ отъ часа слабость не только тѣла моего, но и памяти, предвѣщаетъ разрушеніе храмины, въ чемъ я и предаюсь судьбамъ Всевышняго; ожидаю смерти съ должнымъ повиновеніемъ и, по колику человѣку возможно, спокойнымъ духомъ; но Онъ зритъ сердце мое и знаетъ, чего еще въ жизни моей желаю, а именно только того, чтобъ мнѣ еще прежде кончины обнять тебя въ послѣднее и на твоихъ рукахъ предать духъ мой, и чтобъ твои руки закрыли глаза мои; я знаю твою ко мнѣ горячность, увѣренъ о твоемъ всегдашнемъ послушаніи, а сіе уже будетъ и въ послѣднее: утѣшь меня, буде возможно. Командиръ твой и особенный благодѣтель князь Александръ Алексѣевичъ[116] въ томъ тебѣ помочь можетъ; буде же ты разсудишь, что по новости опредѣленія твоего къ мѣсту или за чѣмъ другимъ того сдѣлать не сходно, то и я предварительно въ томъ съ тобою и соглашаюсь, да и по настоящей совершенной распутицѣ какъ тебѣ ѣхать! И такъ да будетъ милость Божія над тобою! Октября 17-го числа 1773 году».
Сіе письмо послано съ Лаврентіемъ Бархатовымъ; по возвращеніи того посланнаго и по полученіи съ нимъ отъ сына моего письма узналъ я о совершенной непроѣздимости пути и о томъ по его основательнымъ причинамъ, что сыну моему ко мнѣ проситься было не сходно, почему, лишась я сей надежды, остаюсь во ожиданіи смерти. Но признаться должно, что малѣйшее движеніе въ моемъ покоѣ предвѣщаетъ мнѣ входъ Николая Ивановича; съ нимъ однимъ отдѣляюсь я отъ должнаго въ моемъ состояніи богомыслія, а прежде, нежели потеряю совершенную память, то желаю отписать къ нему ещё и начинаю:
«Напрасно, мой любезный сынъ, надеждою себя ласкаешь увидѣть меня живаго; чувствую, что уже смерть моя приближается, къ чему не столько болѣзненные припадки, какъ и лѣта меня опредѣляютъ, въ разсужденіи чего и печаль твоя должна быть умѣренна, въ чемъ я на твое благоразумие и надѣюсь; да инако и волѣ Господней противно. Прежде, нежели душа моя отъ тѣла разлучится, въ должности нахожусь сказать тебѣ, Николай Ивановичъ, въ послѣднее: Сохраняй святую вѣру, вразумляй о той дѣтей своихъ; исполняй же по возможности заповѣди Господни. Онъ Всевышній есть источникъ всѣхъ благъ небесныхъ и земныхъ, и вѣруяй въ Него никогда не постыдится. Сохраняй въ совершенствѣ вѣрность твою къ ея величеству и къ учреждаемымъ отъ нея и чрезъ нея наслѣдникомъ; наблюдай правду во всѣхъ твоихъ дѣлахъ и поступкахъ, хотя бы иногда и непріятное, что̀ тебѣ за то понесть случилось; вѣдай, что Богъ и ея величество правды твоея будутъ покровители: если не въ это время, то послѣ чрезъ них тебѣ откроется. Люби свое отечество, отъ коего весь родъ твой облагодѣтельствованъ былъ и потомки будутъ, и въ защищеніи того пользы не щади не токмо благосостоянія, но и жизни. Я по всей возможности симъ шелъ путемъ, мой любезный сынъ, и ты всѣхъ лучше знаешь бывшія иногда мнѣ огорченія, сколь я ихъ сносилъ терпѣливо, и наконецъ, Богъ, владычествуяй всѣми, возвалъ меня въ такое состояніе, каковаго только человѣку при моихъ свойствахъ ожидать было возможно[117]. Наконецъ скажу: умѣряй свою вспыльчивость; она не токмо здоровью твоему вредна, но и познанію каждаго дѣла въ точномъ его видѣ препятствуетъ; я знаю твое доброе сердце, знаю твои свойства, знаю жь и расположеніе души твоея и потому спокойнѣе умираю и скажу тебѣ еще въ послѣднее: прости, Николай Ивановичъ!
«Прошу тебя по смерти моей исполнить все по моему завѣщанію. Вамъ, Аграфена Александровна, искренне всѣхъ благъ желаю. Скажи пожалуй, Николай Ивановичъ, при случаѣ извѣстному господину, что я предъ нимъ никогда виноватъ не былъ, въ чемъ и умираю и клянуся; буде же онъ меня почитаетъ виноватымъ, то прошу его Бога ради простить меня, а я ему какъ прежде, такъ и нынѣ всѣхъ благъ истинно желаю. Дочери моей Аннѣ Ивановнѣ и дѣтямъ ея и дѣтямъ дочери моей Марьи Ивановны оставляю Божіе и мое благословеніе, а Михаилѣ Купріяновичу[118] искренне всѣхъ благъ желаю. Заключая жь сіе, всѣмъ вамъ совокупно и дѣткамъ твоимъ, Ванюшкѣ и Митѣ, преподаю отеческое благословеніе, а къ Тебѣ, Отецъ щедротъ и милосердія, обращаю мою молитву: сохрани ихъ совершить теченіе сея жизни Тебѣ угодное въ вѣрности къ нашей государынѣ и въ пользу отечества. Еще прости, мой любезный сынъ Николай Ивановичъ; мысленно тебя обнимаю, цѣлую; да будетъ благодать Господня надъ тобою; когда любишь дѣтей своихъ такъ, какъ я тебя, представляя мое теперешнее состояніе, можешь себѣ и то представить, сколь горестна моя съ тобою разлука, Творцемъ велѣнная и Его милосердіемъ; и какъ мнѣ на судъ явиться должно, я наполнилъ свои мысли, но признаюсь и каюсь въ томъ, что ты меня столько же занимаешь; представленіе тебя предстоитъ неотлучно предо мною, а молитва моя о себѣ препровождается купно и о тебѣ; не могу больше писать. Боже всякаго милосердія, сохрани его такъ, какъ я желаю».
Сіе письмо какъ князь Андрей Ивановичъ Мышецкой и Василій Васильевичъ Татищевъ писали, диктовалъ его высокопревосходительство почти трои сутки, какъ по великой его слабости, такъ и потому, что онъ, сказывая оное, многократно плакалъ и уже инако двухъ литеръ имени своего и фамиліи приложить къ оному не могъ, какъ рукою его водилъ князь Андрей Ивановичъ.
Сіе письмо отправлено съ нарочнымъ 29-го октября, а въ ту же ночь жаръ усилился, такъ что не надѣялись, чтобъ могъ до свѣту продолжиться; но къ утру полчаса заснулъ и пробудившись спросилъ: «Поѣхалъ ли посланный въ Петербургъ?»
3-го ноября сдѣлался жаръ поменѣе, и притомъ между прочимъ были его такія слова: «Кто стучитъ тамъ? Не пріѣхалъ ли Николай Ивановичъ? Но зачѣмъ ему ко мнѣ и ѣхать! Я съ нимъ уже простился, и все, что имѣлъ, сказалъ, и что бы теперь сказать ему могъ? Уже ничего не осталось!» И вздохнувши, помолчавъ, началъ еще говорить: «Если бы онъ и пріѣхалъ, то кромѣ огорченія себѣ ничего не найдетъ; я знаю его нѣжное чувство; онъ, увидя меня въ такой уже слабости, поврежденіе своему здоровью сдѣлать можетъ, а меня присутствіемъ своимъ и болѣе отвлечь отъ моего долга».
При сказываніи сихъ словъ текли изобильныя слезы, и сквозь оныя весьма томнымъ голосомъ сказалъ: «Ты, Боже, ниспосли ему Свою милость!» Потомъ приказалъ готовиться къ литургіи и исповѣдавшись пріобщился святыхъ таинъ, но при том головы, сколько ни старался, нисколько приподнять не могъ, и затѣмъ продолжался до 11-го числа ноября мѣсяца, котораго въ 6 часовъ по полуночи и за полчаса еще спросилъ: «Будетъ ли сегодня обѣдня?» А на отвѣтъ, что будетъ, послѣднее его было слово: «Помолитесь о мнѣ грѣшномъ!» Отъ сея временныя жизни преселился въ вѣчную.
20-го числа того жь мѣсяца погребено тѣло его въ назначенномъ отъ него самого мѣстѣ, и на доскѣ по собственному жь его повелѣнію, прежде имъ къ Николаю Ивановичу посланному, сдѣлана слѣдующая надпись:
«Здѣсь лежитъ тѣло дѣйствительнаго тайнаго советника, сенатора и обоихъ Россійскихъ орденовъ кавалера Ивана Неплюева. Зрите! Вся та тщетная слава, могущество и богатство исчезаютъ, и все то покрываетъ камень, тѣло жь истлѣваетъ и въ прахъ обращается. Умеръ въ селѣ Поддубьѣ, 80-ти лѣтъ и 6 дней, ноября 11-го дня 1773 году».
Остатки достохвальной жизни своей сей питомецъ Петра Великаго препровелъ въ деревняхъ своихъ, въ богомысліи, въ приведеніи хлѣбопашества въ лучшее состояніе, въ устроеніи блага крестьянъ своихъ и въ наставленіяхъ сыну и внукамъ своимъ. Все окружавшее жилище его дворянство находило удовольствіе ежедневно наслаждаться его же наставленіями и разсужденіями за столомъ его.
Сей достопочтеннѣйшій мужъ имѣлъ разумъ твердый и тонкій, дѣятельность неусыпную, рѣшимость въ дѣлахъ скорую и основательную, правосудіе строгое и никакими пристрастіями и интересами непоколебимое. Сіе между прочимъ и то одно доказать можетъ, что онъ никогда ни отъ кого, ни за какое дѣло, ничего не взялъ, и никто не смѣлъ къ нему показаться ни съ какими подарками; засвидѣтельствуютъ сіе всѣ бывшіе подъ его начальствованіемъ. Доступъ до него былъ всякому невозбранный; выслушивалъ онъ каждаго съ внимательнымъ терпѣніемъ; интересы отечества предпочиталъ онъ самой жизни и благосостоянію своему, и правило его было служить оному до послѣдняго изнеможенія силъ; а потому и несносны были ему всѣ, а паче въ молодыхъ лѣтахъ оставляющіе службу и выходящіе въ отставку; защищалъ всегда ревностно самодержавное, какъ наилучшее изъ всѣхъ другихъ, правленіе и исполнялъ съ благоговѣніемъ волю верховной власти; къ памяти Петра Великаго имѣлъ безпредѣльное почитаніе и имя его не инако произносилъ, какъ священное, и почти всегда со слезами; вѣру и благочестіе соблюлъ до конца ненарушимо и не выѣзжалъ никогда со двора, не отслушавъ святыя литургіи, которая въ домовой церкви его ежедневно отправлялась; былъ врагъ вольнодумства, суевѣрія, ласкательства и потаковщиковъ; всякія несчастія и прискорбности сносилъ съ благодареніемъ Богу, вѣруя несумнѣнно провидѣнію Его, управляющему жребіемъ смертныхъ; искренность сердца его изливалась и на языкъ его въ дѣлахъ, тайности не подлежащихъ; сему послѣднему послужитъ доказательствомъ и одно слѣдующее. Когда лишился онъ зрѣнія и силы его телесныя ослабѣли, и слѣдовательно, продолжать служенія болѣе не могъ, то написавъ просительное къ императрицѣ письмо о увольненіи своемъ отъ службы, поѣхалъ съ онымъ въ день воскресный на куртагъ во дворецъ; его подвели къ ея величеству; великая сія монархиня, почитавшая его добродѣтели, посадила его подлѣ себя, и старецъ заговорилъ, что онъ ослѣпъ и не можетъ исправлять должности службы. «Я разумѣю тебя», сказала на сіе великая Екатерина, — «я разумѣю тебя, Иванъ Ивановичъ; ты, конечно, хочешь проситься въ отставку; воля твоя, я прежде не отставлю тебя, пока не отрекомендуешь мнѣ на свое мѣсто человѣка съ таковыми же достоинствами, съ каковыми и ты». Толь лестная монархини рѣчь тронула его даже до слез. Что жь онъ отвѣтствовалъ на оную? «Нѣтъ, государыня, мы, Петра Великаго ученики, проведены имъ сквозь огнь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а нынѣ инако воспитываются, инако ведутъ себя и инако мыслятъ; итакъ, я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться». Сей добродѣтельный старецъ разсказывалъ самъ сіе мнѣ по пріѣздѣ изъ дворца, прибавя къ тому: «Тутъ всѣ были, но мнѣ что за нужда? Я сказалъ, что чувствовалъ».
Впрочемъ всѣ описанныя мною добродѣтели его извѣстны были мнѣ совершенно, и могу сказать, что всѣ движенія сердца его не могли отъ меня быть сокрытыми; ибо имѣлъ я счастіе быть имъ любимъ, и болѣе двадцати лѣтъ жилъ съ нимъ почти неразлучно, въ теченіе которыхъ почти ежедневно наслаждался утренними его съ собою разговорами и разсужденіями, открывавшими мнѣ всѣ чувствованія души его.
Примѣчанія
[править]- ↑ Доп. къ Дѣян. П. В., XVII, стр. 74-79, 201—208, 293—294, 311—312, 352—353, 375—382, 397—399 и 416—450.
- ↑ 1823 г., ч. XVI, № 43, стр. 169—197 и № 44 стр. 436—446; 1824 г., ч. XIX, № 51, стр. 101—108 и № 52, стр. 226—250: ч. XX, № 54, стр. 105—126; 1825 г., ч. XXI, № 59, стр. 428—443; ч. XXII, № 64, стр. 189—203 и № 65, стр. 347—365; Ч. XXIV, № 67, стр. 263—293; 1826 г. ч. XXV, № 71, стр. 468—490.
- ↑ Который отъ рожденія своего на 38-мъ году, будучи статскимъ совѣтникомъ и резидентомъ въ Константинополѣ, въ 1750 году ноября 8-го дня скончался. Примѣчаніе Неплюева.
- ↑ Которая, бывъ въ замужествѣ за вицъ-адмираломъ Римскимъ-Корсаковымъ, оставшись послѣ его вдовою, въ 1769-мъ году скончалась. Примѣчаніе Неплюева.
- ↑ Въ той же партіи дворянскихъ дѣтей, высланныхъ для обученія, находился и Семенъ Ивановичъ Мордвиновъ, впослѣдствіи адмиралъ (1701—1777 гг.); послѣ него также остались записки, изданныя въ 1868 году въ С.-Петербургѣ; показанія ихъ за время съ марта 1715 года по начало 1717 служатъ къ повѣркѣ извѣстій, сообщаемыхъ Неплюевымъ.
- ↑ По сличеніи этихъ данныхъ съ извѣстіями о начальном образованіи морской академіи (нынѣшняго морского корпуса), обнаруживается несомнѣнно, что Неплюевъ говоритъ здѣсь не о частной школѣ француза Баро, а именно объ академіи морской гвардіи, основанной по указу 1-го октября 1715 г., при чемъ директоромъ ея былъ назначенъ французъ баронъ Сентъ-Илеръ, подававшій о томъ проектъ еще въ 1713 г. (см. Очеркъ исторіи морского кадетскаго корпуса, сост. Ѳ. Веселаго. С.-пб. 1852, стр. 37 и слѣд.). Мордвиновъ въ своихъ запискахъ (стр. 9—10) именно говоритъ: «Въ октябрѣ того жь 1715 года именнымъ указом взяты всѣ (ученики) в С.-Петербургъ, какъ изъ Нарвы, такъ и изъ Ревеля таковые жь, бывшіе тамъ, и опредѣлены въ академію съ прибавленіемъ нѣсколько изъ Москвы, съ Сухаревой башни. И съ того времени въ С.-Петербургѣ началася академія». Ср. также извѣстія о состояніи Морской академіи въ первые годы ея существованія, см. у Соловьева «Исторія Россіи», т. XVI, стр. 308 и слѣд.
- ↑ У Голикова: «Изъ насъ тридцать человѣкъ, да изъ Нарвской школы двадцать-четыре человѣка». У Мордвинова также показано 30 человѣкъ (Записки, стр. 10).
- ↑ Этого Василія Татищева не должно смѣшивать съ извѣстнымъ администраторомъ и писателемъ прошлаго вѣка Василіемъ Никитичемъ Татищевымъ, который никогда не состоялъ въ Морской службѣ, тогда какъ Василій Татищевъ, упоминаемый Неплюевымъ, находился в ней по 1741 г. (Общій морской списокъ, ч. 1, стр. 367). Извѣстно также о существованіи его записокъ, отпосящихся ко времени Анны Іоанновны (Русскій Музеумъ П. Свиньина, стр. 126).
- ↑ У Мордвинова (стр. 10): апрѣля 23-го.
- ↑ Гдѣ относится къ «тамъ же», т. е. суда ожидали въ Копенгагенѣ.
- ↑ Въ рукописи: «октября». Исправлено согласно показанію подъ 5-го августа 1716 года. Отсюда жь видно, что выраженіе «въ послѣднихъ числахъ» не совсѣмъ вѣрно.
- ↑ Петръ Семеновичъ, впослѣдствіи фельдмаршалъ и побѣдитель Фридриха Великаго при Кунерсдорфѣ (род. 1700 г., ум. 1772 г.).
- ↑ Агентъ Беклемишевъ изъ дворянъ, извѣстенъ переводомъ сочиненія Анастасія Наузензія: «Ѳеатронъ или зерцало монарховъ», напечатаннымъ въ 1710 г. въ Амстердамѣ.
- ↑ По случаю посылки навигаторовъ, Петръ писалъ въ нему слѣдующее: «Понеже рѣчь посполитая Венецкая обѣщала принять в свою морскую службу нашихъ молодыхъ дворянъ, для того посылаемъ нынѣ въ Венецію 27 человѣкъ, которымъ исходатайствуйте заранѣе указъ, чтобы ихъ употребили въ свою службу на галерахъ, а не на корабляхъ, и чтобы они раздѣлены были, какъ для ученія языка, такъ и для лучшей практики навигаціи, по разнымъ судамъ, а именно на каждое судно по одному человѣку, и чтобы ихъ сперва производили отъ нижнаго чину».
- ↑ У Голикова: «въ венеціянскую галерную службу, и посланы были отъ республики съ указомъ на галерѣ, к генералъ-капитану Пизани, во флотъ, находившійся въ Корфу».
- ↑ Там же: «а тогда между республикою и Портою была война».
- ↑ Condannado, осужденный колодникъ.
- ↑ Avviso — извѣстіе.
- ↑ Ridotto — игорный домъ.
- ↑ Barbiere — цирюльникъ.
- ↑ Soldo — копѣйка.
- ↑ Паганія, Превеза, Воница и Дульциньо — укрѣпленные города на турецкомъ берегу Адріатическаго и Іонійскаго морей.
- ↑ Vuol dire — то-есть.
- ↑ Imbarco — снаряженіе.
- ↑ Contumacia значитъ собственно — не явка въ судъ по позыву его; отсюда выраженія: sentenza ottentuta in contumacia — заочный приговоръ и far la contumacia — сидѣть въ карантинѣ.
- ↑ Guardiano — сторожъ въ карантинѣ.
- ↑ Finto — замѣститель начальника.
- ↑ Locanda dei re corona — гостинница королевской короны.
- ↑ Scudo — монета серебряная.
- ↑ Terra fermа — Венеціанская область на материкѣ, въ противоположность городу Венеціи, расположенному на прибрежныхъ островахъ.
- ↑ Pittura — живопись.
- ↑ Paolo — монета, ходившая въ папскихъ владеніяхъ.
- ↑ То-есть, Геную, Genova; дальше — Генова.
- ↑ Feluca — небольшое судно.
- ↑ Inviato — посланникъ.
- ↑ Locanda Aquila d’Oro — гостинница Золотого Орла.
- ↑ То-есть, della turma. Turma significa — отборный отрядъ.
- ↑ Locotenente — лейтенантъ.
- ↑ Supplica — прошеніе.
- ↑ Castello — замокъ.
- ↑ Альмерія.
- ↑ Мысъ Cabo de Gato.
- ↑ Реѕо — піастръ, испанская монета.
- ↑ Морской интендант.
- ↑ Испанская монета.
- ↑ Funzione — упражненіе.
- ↑ Дублонъ, испанская монета.
- ↑ Старый стиль.
- ↑ Correra maritimo — курьеръ морской.
- ↑ Squadra — эскадра.
- ↑ Грузовое судно.
- ↑ Здѣсь, повидимому, пропускъ, соотвѣтствующій пути между Дельфтомъ и Гарлемомъ; затѣмъ въ рукописи повторено нѣсколько словъ, уже сказанныхъ выше и потому здѣсь не помѣщенныхъ.
- ↑ Апраксину.
- ↑ Повозка.
- ↑ У Голикова прибавлено: «слесарному».
- ↑ Passage-geld — пошлина за проходъ; подъ «шеленгомъ» разумѣется, конечно, извѣстная монета schiling.
- ↑ Stüver — мелкая монета; платить «по облигѣ», то-есть, по обязанности, въ силу обложенія.
- ↑ Ordinario — почта, почтовый домъ.
- ↑ Безъ сомнѣнія, до Дерпта.
- ↑ Счетъ не вѣренъ; должно быть: 508 верстъ.
- ↑ У Голикова (Дѣянія, т. ХХІХ, стр. 322—326) упоминается объ этомъ капитанѣ Преображенскаго полка Спицынѣ, который былъ «у государя, а паче у ея величества, въ великой милости».
- ↑ У Голикова: «Всѣ приняли насъ съ отеческою ласкою; а Григорій Петровичъ Чернышевъ разспрашивалъ подробно о вояжѣ и о службѣ нашей, а паче, что̀ каждый выучилъ; далъ намъ милостивое наставленіе, чтобъ мы, когда будемъ представлены государю, говорили безъ робости и правду, кто въ чемъ успѣлъ».
- ↑ У Голикова: «распрашивалъ».
- ↑ Тамъ же: «Кукарина».
- ↑ Тамъ же: «домой и ожидали повелѣнія».
- ↑ У Голикова: «На другой день въ 5 часовъ утра мы пришли, и при насъ съѣзжались присутствующіе».
- ↑ Тамъ же: «Вмѣстѣ почти съ ними прибыть изволилъ и его величество, но не тѣмъ путемъ прошелъ въ коллегію, на которомъ мы его ожидали, почему и не имѣли счастія видѣть очей его».
- ↑ У Голикова: „и отъ отечества“.
- ↑ Тамъ же: „всякія нужды“.
- ↑ Тамъ же: „потомъ объѣхавъ многія государства“.
- ↑ У Голикова: «дѣла ни столько не знаютъ».
- ↑ Въ рукописи не вѣрно: «Куракинъ». У Голикова: «Кукаринъ». Иванъ Ивановичъ Кайсаровъ служилъ во флотѣ до 1753 г. (Общій морской списокъ, ч. I, стр. 166).
- ↑ У Голикова: «въ первой половинѣ будущаго мѣсяца».
- ↑ Там же прибавлено: «Это дѣло иное», сказалъ на сіе великодушный Григорій Петровичъ».
- ↑ У Голикова прибавлено: «Трудиться надобно».
- ↑ Тамъ же: «осмѣлился взять самъ его царскую ручку и, многократно цѣлуя оную, пролилъ радостныя слезы»,
- ↑ У Голикова: «И какъ разспросы сіи касались до навигаціи и отвѣтами моими былъ онъ доволенъ, то государь велѣлъ ему экзаменовать меня в математикѣ, далеко ль я успѣлъ въ оной. Милостивое одобреніе, какое видѣлъ я въ очахъ монарха, сдѣлало меня неробкимъ; я рѣшилъ предлагаемыя мнѣ задачи довольно удачно».
- ↑ Въ рукописи «Куракина»; у Голикова «Кукарина».
- ↑ У Голикова: «а всѣхъ другихъ мичманами»
- ↑ У Голикова: «галерами и другими».
- ↑ Тамъ же добавлено: «когда онъ не былъ въ отлучкѣ».
- ↑ Тамъ же: «всякій пріѣздъ свой на работы».
- ↑ Тамъ же: «О разныхъ матеріяхъ, паче же касательно до должности и званія моего».
- ↑ У Голикова: «и долго меня позадержали».
- ↑ Тамъ же: «Кто Богу не грѣшенъ, кто бабѣ не внукъ».
- ↑ Тамъ же: «По окончаніи работы государь сказалъ мнѣ: «Ты вчера былъ въ гостях; а меня сегодня звали на родины; поѣдемъ со мною».
- ↑ Въ рукописи ошибочно: «полковнику», у Голикова «плотнику».
- ↑ У Голикова добавлено: «лежавшемъ на столѣ».
- ↑ У Голикова дополнено: «Государь съ боярами сидѣлъ за однимъ столомъ, а офицеры въ другой комнатѣ за другимъ.
- ↑ У Голикова: „господинъ Головкинъ“; это былъ второй сынъ государственнаго канцлера графа Гаврилы Ивановича, умершій въ 1760 году.
- ↑ У Голикова: «я упалъ къ ногамъ его величества и, схватя оныя, цѣловалъ, проливая слезы, называя его отцомъ».
- ↑ У Голикова: «обнялъ меня и съ искренностью сердца поцѣловалъ, поздравилъ съ новою моею должностью».
- ↑ У Голикова добавлено: «въ адмиралтейскую при сообщеніи».
- ↑ У Голикова: «Разговоровъ и отеческихъ наставленій его величества не могу припомнить, потому что находился тогда отъ печали, прощаясь съ государемъ, внѣ себя и какъ бы помѣшаннымъ».
- ↑ Тамъ же: «яко безопытнаго въ дѣлахъ министерскихъ».
- ↑ У Голикова добавлено: «по крайней мѣрѣ»
- ↑ У Голикова: «.. прикажи же женѣ-то твоей что буде ей въ чемъ нужда будетъ, за всѣмъ ко мнѣ присылать; я ея не оставлю». «Я, государь, намѣренъ ее отправить въ деревнишку свою, ибо здѣсь содержать ей себя не можно». «Фу, какая беда! Инъ вели ей ко мнѣ писать, это все равно», заключилъ графъ».
- ↑ У Голикова добавлено: «и усердіемъ».
- ↑ Тамъ же: «министерскимъ».
- ↑ Ерополецъ, Ярополчь или Казанское, большое село Московской губерніи, по дорогѣ въ Зубцовъ, въ 115 в. отъ Москвы, на р. Ламѣ.
- ↑ У Голикова добавлено: «и подданныхъ своихъ истинномъ отцѣ».
- ↑ Тамъ же: «съ лучшими державами».
- ↑ Тамъ же: «научилъ узнавать насъ свои дарованія и способности».
- ↑ Князь Иванъ Андреевичъ Щербатовъ, извѣстный русскій дипломатъ первой половины XVIII в., род. въ 1696 г., съ 1719 г. учился въ Лондонѣ и въ 1723 г. былъ отправленъ въ Испанію, чтобы завязать торговыя сношенія съ тамошними купцами, въ 1726 г. въ ту же страну былъ назначенъ посланникомъ; затѣмъ, какъ говоритъ Неплюевъ, пріѣзжалъ чрезвычайнымъ посланникомъ въ Царьградъ, потомъ былъ президентомъ юстицъ-коллегіи и наконецъ посланникомъ въ Лондонѣ; ум. въ 1761 г. Онъ, въ 1720 г., перевелъ сочиненіе Джона Ло «Деньги и купечество», а въ 1724 г. написалъ «Вѣдѣніе о торговлѣ россійской».
- ↑ У Голикова: прибавлено «о мирѣ».
- ↑ Въ статьѣ: «Историческія бумаги XVIII вѣка», помѣщенной въ «Русской Бесѣдѣ» 1860 г., кн. I, помѣщено слѣдующее письмо И. И. Неплюева къ герцогу Бирону, относящееся къ этому времени:
«Свѣтлѣйшій герцог, милостиный государь! Ея Императорскаго Величества особливою и всѣхъ Ея Императорскаго Величества подданныхъ общею радостію, то-есть, новорожденнымъ Ея Императорскому Величеству внукомъ вашу высококняжескую свѣтлость со всеглубочайшимъ моимъ респектомъ поздравить дерзаю, и притомъ нижайшее донести, что хотя мнѣ болѣзнь въ пути
- ↑ Отецъ графовъ Никиты и Петра Ивановичей, род. 1673 г., ум. 1736 г. Въ Росс. род. книгѣ кн. Долгорукова, I, стр. 166, онъ названъ Иваномъ Васильевичемъ; но показаніе Неплюева едва ли можно считать невернымъ.
- ↑ Черкасскаго (род. 1680 г., ум. 1742 г.).
- ↑ Трубецкаго (род. 1700 г., ум. 1768 г.).
- ↑ Порошинъ въ своихъ Запискахъ, подъ 15-м октября 1764 г., приводитъ разсказъ Н. И. Панина, что по дѣлу Волынскаго «дошло было и до князя Никиты Юрьича Трубецкаго, но что спасъ его в то время Иванъ Ивановичъ Неплюевъ; какъ послѣ добрались до Остермана, и князь Никита Юрьевичъ былъ въ коммиссіи, то и Ивана Иваныча Неплюева также было, выслуживаясь, хотѣлъ управить какъ Остермана, говоря, что въ немъ душа Остерманская». Приводимъ здѣсь кстати и другой разсказъ Панина о Неплюевѣ, относящійся ко временамъ императрицы Анны и также записанный Порошиным, подъ 22-мъ ноября 1764 г. «Иванъ Ивановичъ въ свое время человѣкъ былъ гораздо не глупый и дѣловой; особливо похвалялъ (Панинъ) сочиненный имъ во владѣніе императрицы Анны Іоанновны, по приказанію графа Остермана, указъ о выкупѣ и о закладѣ имѣній, называя указъ сей сочиненіемъ весьма благоразумнымъ и достойнымъ быть въ законахъ государства просвѣщеннаго. Сей указъ послѣ отмѣненъ, какъ Никита Ивановичъ изволилъ сказывать, по предложенію князя Никиты Юрьевича». Упоминаемый здѣсь указъ императрицы Анны вышелъ 1-го августа 1737 г. и помѣщенъ въ Полномъ Собраніи Законовъ.
- ↑ Слобода Сеитова подъ Оренбургомъ на рѣкахъ Сакмарѣ и Каргалѣ (нынѣ посадъ Сеитовскій или Каргала) основана Неплюевымъ въ 1744 году и первоначально была заселена зажиточными торговыми людьми изъ казанскихъ татаръ.
- ↑ Объ этомъ магометанскомъ духовномъ лицѣ, ахунѣ Ибрагимѣ Абдрахмановѣ (ум. въ 1761 г.), какъ о человѣкѣ ученомъ, знатокѣ татарской исторіи, упоминаетъ П. И. Рычковъ въ письмахъ своихъ къ В. Н. Татищеву (Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, соч. П. Пекарскаго, стр. 12, 13 и др.).
- ↑ Башкирцамъ.
- ↑ Киргизы.
- ↑ Въ Запискахъ Порошина подъ 22-мъ ноября 1764 г. находится слѣдующее, относящееся къ этому времени, извѣстіе о Неплюевѣ: «Никита Ивановичъ (Панинъ) изволилъ сказывать о Иванѣ Ивановичѣ Неплюевѣ, что онъ въ глубокой своей старости положенье нынѣ сдѣлалъ, чтобъ ѣхать самому на Украину, развести тамъ конскій заводъ и, побывъ тамъ года три, приведя все въ порядокъ, пріѣхать сюда и, здѣсь живучи, плодами отъ сего заведенія пользоваться».
- ↑ Вяземскій, генералъ-прокуроръ.
- ↑ У Голикова добавлено: «Подчиненнымъ твоимъ и паче крестьянамъ будь больше отецъ, нежели господинъ, имѣя присно въ памяти слово Божіе: „милости хощу, а не жертвы“, и что они — такіе же люди, как и ты, кромѣ чиновъ и власти, данной тебѣ гражданскими законами».
- ↑ Лунину.
воспрепятствовала, но, получа малую ослабу, къ рѣкѣ Бугу сего числа прибылъ и уповаю завтра съ турецкими комисары видѣться; а что произойдетъ, о томъ впредь вашей высококняжеской свѣтлости вседолжно и веспокорно доносить не премину, а между тѣмъ и наивсегда подвергаюсь въ высокую вашей высококняжеской светлости высокомилостивую протекцію и тоя всенижайше прошу. Милостивой государь, вашей высококняжеской свѣтлости всепокорнѣйшій и преданнѣйшій рабъ Иванъ Неплюевъ».
«Из лагеря при рѣкѣ Бугѣ сентября 4, 1740 году».
|
Это произведение было опубликовано до 7 ноября 1917 года (по новому стилю) на территории Российской империи (Российской республики), за исключением территорий Великого княжества Финляндского и Царства Польского, и не было опубликовано на территории Советской России или других государств в течение 30 дней после даты первого опубликования.
Поскольку Российская Федерация (Советская Россия, РСФСР), несмотря на историческую преемственность, юридически не является полным правопреемником Российской империи, а сама Российская империя не являлась страной-участницей Бернской конвенции об охране литературных и художественных произведений, то согласно статье 5 конвенции это произведение не имеет страны происхождения. Исключительное право на это произведение не действует на территории Российской Федерации, поскольку это произведение не удовлетворяет положениям статьи 1256 Гражданского кодекса Российской Федерации о территории обнародования, о гражданстве автора и об обязательствах по международным договорам. Это произведение находится также в общественном достоянии в США (public domain), поскольку оно было опубликовано до 1 января 1931 года. |
|