Въ полтавской губ. переясл. у. существуетъ повѣрье, что злыдня — невидимые старики нищіе, которые гдѣ только поселятся, то тамъ будетъ вѣчная бѣдность (Чубинскій, I, 211). Въ пословицѣ, записанной въ черниг. губ., „просылыся злыдни на три дни, та и выгнать не можна“ (ib. 254). Въ харьк. губ. говорятъ „щастя дочасне, а злыдни довични“. Въ разныхъ мѣстахъ Малороссіи записаны пословицы: „за злыднями и свита не бачыть“, „злыднямы не доробысся“ „нехай его злыдни побьють“, „не бій, бо и такъ злыдни его побылы“, „чужыхъ злыднивъ не насытить“, „высыдилы злыдни“ (Номисъ, Прыказкы). Еще яснѣе злыдни, какъ живыя миѳическія существа, выступаютъ въ сказкахъ. Пристали къ одному бѣдняку злыдни; бѣднякъ вогналъ ихъ въ баклагъ, заткнулъ отверстіе и закопалъ баклагъ на берегу рѣки. Его богатый братъ, думая, что бѣднякъ закопалъ деньги, вырылъ и открылъ баклагъ. Тогда злыдни уцѣпились за него; онь принесъ ихъ домой, и вскорѣ домъ его сгорѣлъ, а все состояніе его погибло (Драгомановъ, Мал. пред. 413). Въ другой сказкѣ злыдни поселились у мужика подъ печкой, и мужикъ обѣднѣлъ. Онъ отвезъ злыдни въ лѣсъ на возу, предложилъ злыднямъ помочь ему расколоть дерево, потомъ вытащилъ клинья, и дерево прищемило руки злыдней, такъ что они остались въ лѣсу. Братъ мужика —богачъ — освободилъ ихъ потомъ; они уцѣпились за его шею, поселились въ его домѣ, и онъ разорился (Чубинскій, II, 393). Въ варіантѣ этой сказки злыдни также живутъ подъ печкой; съ дѣтьми они танцуютъ по срединѣ хаты подъ игру домохозяина на скрипкѣ (ib. 396). Въ одной сказкѣ злыдни говорятъ домохозяину, что ихъ очень много, могутъ вездѣ помѣститься и такіе маленькіе, что ихъ нельзя разсмотрѣть. Домохозяинъ пригласилъ ихъ помѣститься въ табакеркѣ, и когда они вошли въ нее, то закрылъ табакерку и спряталъ ее подъ мельничный валъ. Изъ зависти, что бѣдный разжился, его богатый односельчанинъ выпустилъ злыдней; они пристали къ нему и вскорѣ „усе пишло уро́стичъ и звелось его богатство“ (ib. 398).
Народъ имѣетъ наклонность мыслить образами. Въ древнее время онъ не могъ представить отвлеченныя идеи иначе, какъ въ образахъ, въ вещественныхъ и тѣлесныхъ формахъ. Доля и недоля, счастье и несчастье въ старину и теперь изрѣдка поэтическіе образы; но въ древности —миѳическія существа. Малорусскимъ представленіямъ о злыдняхъ соотвѣтствуетъ великорусское горе-злосчастіе, превосходно изображенное въ извѣстной старинной повѣсти, изданной Костомаровымъ въ Памят. стар. рус. литер., и во многихъ сѣвернорусскихъ похоронныхъ причетяхъ, изданныхъ Е. Барсовымъ. У сербовъ долѣ и недолѣ соотвѣтствуютъ среча и несреча. Въ народныхъ пѣсняхъ, повѣрьяхъ я преданіяхъ доля, недоля, горе-злосчастіе, злыдни, среча и несреча, лихо представляются человѣкообразными существами. Они приходятъ къ человѣку, встрѣчаютъ его, гоняются за нимъ въ человѣческомъ или животномъ образѣ, мучатъ, бьютъ человѣка, наваливаются на него, садятся къ нему на плечи, иногда несутъ его на себѣ или работаютъ для него (Потебня, О долѣ, 7—10).
Между недолей, горемъ-злочастіемъ, несречей съ одной стороны и злыднями съ другой обнаруживается лишь то различіе, что послѣдніе сравнительно съ первыми болѣе объектированы, болѣе отдѣлены отъ человѣка. Въ то время какъ между человѣкомъ м его долей или недолей обнаруживается родъ прѳдъустановленной гармоніи, и доля или недоля отражаетъ человѣка, злыдни дѣйствуютъ довольно самостоятельно. Архаичными чертами злыдней служитъ представленіе ихъ въ видѣ стариковъ нищихъ и въ особенности помѣщеніе ихъ подъ печкой. Въ послѣдней подробности обнаруживается родство злыдней съ домовымъ, проживающимъ за печкою или подъ нею.
Украинскимъ злыднямъ соотвѣтствуютъ нѣмецкіе кобольды. Ихъ также можно спрятать, утопить; они также малы. Въ одной нѣмецкой сказкѣ два семейства, живущія по сосѣдству, которымъ домовые не даютъ покоя, оставляютъ свои жилья. Служанки съ вѣниками въ рукахъ встрѣтились. „Куда это?“ спросила одна изъ нихъ. „Мы перебираемся“, отвѣтило ей множество тонкихъ голосовъ съ верхушекъ вѣниковъ. Служанки догадались, кто отвѣчалъ, и затопили вѣники въ пруду. Съ тѣхъ поръ ня новыхъ жильяхъ все было смирно; но въ пруду мерла рыба и по вечерамъ слышались изъ воды тонкіе голоски: „мы перебрались“ (Потебня, 17).