Импровизатор (Андерсен; Ганзен)/1899 (ВТ:Ё)/1/03

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Импровизатор
Праздник цветов в Дженцано

автор Ганс Христиан Андерсен (1805—1875), пер. А. В. Ганзен (1869—1942)
Язык оригинала: датский. Название в оригинале: Improvisatoren. — См. Содержание. Дата создания: 1835, опубл.: 1899. Источник: Commons-logo.svg Г. Х. Андерсен. Собрание сочинений Андерсена в четырёх томах. Том третий. Издание второе — С.-Петербург: Акцион. Общ. «Издатель», 1899, С.1—254

Редакции


[15]
Праздник цветов в Дженцано

Настал июнь месяц; приближался день знаменитого праздника цветов, ежегодно справляемого в Дженцано[1]. У матери моей и Мариучии была там общая приятельница, державшая вместе с мужем своим постоялый двор и трактирчик, и они уже несколько лет собирались побывать на этом празднике, но всегда что-нибудь мешало; на этот же раз поездка должна была, наконец, состояться. Отправиться из дому приходилось за день до праздника, — путь предстоял неблизкий; от радости я не спал всю ночь накануне.

Веттурино приехал за нами ещё до восхода солнца, и мы покатили. До сих пор мне не случалось бывать в горах, и я был просто вне себя и от радости и от ожидания — столько я наслышался чудесного об этом празднике. Мог бы я взрослым смотреть на жизнь и природу теми же глазами, как тогда, да высказать свои чувства словами — вышло бы [16]бессмертное поэтическое произведение! Тишина на улицах, железные городские ворота, широко раскинувшаяся долина Кампанья с разбросанными по ней одинокими могилами, густой утренний туман, окутывавший подножия отдалённых гор — всё казалось мне таинственным прологом к ожидавшему меня великолепному зрелищу. Даже воздвигнутые по краям дороги деревянные кресты с привязанными к ним белыми костями разбойников, напоминавшие о погребённых здесь невинных жертвах и казни убийц, и те занимали меня. Сначала я попробовал было сосчитать бесчисленные каменные трубы водопроводов, снабжавших Рим водою, но скоро устал и принялся осаждать старших тысячами вопросов о больших огнях, разведённых пастухами возле обрушившихся могильных памятников, и о больших овечьих стадах, скученных на небольших пространствах, огороженных рыбачьими сетями.

Остаток пути от Альбано нам предстояло сделать пешком, по кратчайшей и живописной дороге через Арричиа. Всюду росли дикая резеда и левкои; густые, сочные оливковые деревья давали чудесную тень; вдали виднелось море, а по нагорному склону возле дороги, где воздвигнут был крест, вприпрыжку обгоняли нас весёлые, хохочущие девушки, не забывавшие, однако, по пути набожно приложиться к кресту. Высившийся вдали купол собора в Арричиа я принял за купол св. Петра, подвешенный ангелами к голубому небу между тёмными оливковыми деревьями. На одной из улиц целая толпа окружила медведя, плясавшего на задних лапах под звуки заунывной мелодии, которую наигрывал на волынке его вожатый; эту же самую мелодию играл последний, являясь к нам из гор перед наступлением Рождества, и перед образом Мадонны! Славная обезьянка в мундире, «капрал» — как величал её вожатый — кувыркалась у медведя на голове и на спине. Мне так хотелось остаться тут вместо того, чтобы тащиться в Дженцано! И праздник-то, ведь, должен был начаться только завтра! Но мать торопилась добраться до места, чтобы помочь своей приятельнице плести венки и ковры из цветов.

Скоро мы подошли к дому Анджелины. Он стоял на окраине Дженцано, обращённой к озеру Неми. Домик был очень красив; из-под фундамента его бежал в каменный бассейн источник прозрачной воды, возле которого теснились ослы.

Мы вошли в самый трактир; там стоял шум и гам, на очаге шипело и варилось кушанье. Целая толпа крестьян и горожан сидела за длинным деревянным столом, попивая винцо и поедая ветчину. Перед образом Мадонны стоял в кружке букет прекраснейших роз и горела лампадка; огонь её едва мерцал сквозь кухонный чад. Кошка бегала по сырам, разложенным на полках, а по полу [17]разгуливали куры, то и дело попадаясь кому-нибудь под ноги; мы с матушкой чуть не упали через них. Анджелина приняла нас очень радушно, проводила нас по крутой лесенке в верхнюю каморку и угостила королевским, по моим понятиям, обедом. Всё было здесь превосходно; даже бутылка с вином, и та была украшена: вместо пробки в горлышке её красовалась роза. Все три приятельницы расцеловались; на мою долю также пришёлся поцелуй, я волею-неволею должен был примириться с этим. Анджелина сказала, что я прехорошенький мальчик, и матушка, трепля одною рукой меня по щеке, другою принялась прихорашивать меня — то обдёргивала рукава курточки, из которой я уже вырос, то натягивала её повыше на плечи и грудь.

Сейчас же после обеда для нас уже начался праздник: мы должны были принять участие в сборе цветов и зелени для венков. Через низенькую дверь мы вышли в сад — скорее в беседку, всего в несколько шагов в длину и в ширину. Плохонький забор поддерживался широкими твёрдыми листьями дикого алоэ, которое образовывало здесь естественную изгородь. Гладкое, как зеркало, озеро неподвижно покоилось в глубокой и широкой котловине вулкана, из которого когда-то бил к облакам огненный фонтан. Пробираясь между густыми платанами, ветви которых были опутаны ползучими растениями, мы стали спускаться по уступам горы, напоминавшим ступени амфитеатра. По ту сторону озера лежал, глядясь в его голубое зеркало, город Неми. По дороге мы рвали цветы и плели венки, из тёмных ветвей олив, свежих виноградных листьев и диких левкоев.

Синеющее в глубине котловины озеро и ясное голубое небо над нами то скрывались от нас за густыми ветвями деревьев и побегами виноградников, то опять проглядывали, сливаясь в одну безграничную синеву. Всё было для меня ново и восхищало меня; душа моя была исполнена тихого блаженства. И теперь ещё бывают минуты, когда воспоминание воскрешает в моей душе все эти чувства; они выступают тогда вновь, такие же свежие, блестящие, как мозаичные обломки, извлекаемые из погребённого под лавою города.

Солнце жгло, и, только спустившись к самому озеру, где старые платаны, росшие прямо из воды, купали в её струях свои оплетённые диким виноградом ветви, нашли мы прохладу и могли продолжать нашу работу. Красивые водяные растения лениво кивали головками, словно предаваясь под этой густою тенью сладкой дремоте. Скоро солнечные лучи перестали уже освещать озеро, а только золотили ещё крыши домов в Неми и в Дженцано. Темнота разливалась всё шире и шире и скоро совсем окружила нас. Я отошёл от остальных, но всего на несколько шагов, так как матушка боялась, что я упаду в глубокое [18]озеро с этого крутого обрыва. Возле развалин древнего храма Дианы, лежало срубленное фиговое дерево, плотно обвитое и точно прикреплённое к земле плющом. Я взлез на него и тоже принялся плести венок, напевая отрывок из одной песенки:

«…Ah rоssi, rossi fiori
Un mazzo di violi
Un gelsomin d’amore…»

как вдруг меня прервал странный шипящий голос:

…Per dar al mio bene!

Перед нами неожиданно очутилась высокая старуха, удивительно прямая и стройная, одетая в обычный костюм крестьянок из Фраскати. Длинное белое покрывало, спускавшееся с головы на плечи, ещё резче оттеняло своею белизною её бронзовое лицо и шею. Всё лицо было покрыто сетью мелких морщин; в огромных чёрных глазах почти не видно было белков. Прошипев эти слова, она засмеялась и уставилась на меня серьёзным и неподвижным словно у мумии взглядом.

— Цветы розмарина, — сказала она: — станут ещё прекраснее в твоих руках! Во взоре твоём горит звезда счастья!

Я удивлённо глядел на неё, прижимая к губам венок, который плёл.

— В прекрасных лавровишневых листьях скрывается яд! Плети из них венок, но не вкушай их!

— А, да это мудрая Фульвия из Фраскати! — сказала Анджелина, вышедшая из кустов. — И ты тоже плетёшь венки к празднику, или, — прибавила она, понижая голос: — вяжешь при закате солнца другого рода букеты?

— Умный взгляд! — продолжала Фульвия, не сводя с меня глаз. — Когда он родился, солнце проходило под созвездием Быка, а на рогах Быка — золото и почести!

— Да! — сказала матушка, подошедшая вместе с Мариучией: — Когда он наденет чёрный плащ и широкополую шляпу, выяснится — будет ли он кадить Господу или пойдёт по тернистому пути!

Сивилла, казалось, поняла, что матушка говорила о моём предназначении в духовное звание, но в ответе её скрывался совсем иной смысл, нежели тот, который могли тогда придать ему мы.

— Широкополая шляпа не накроет его головы! Он предстанет перед народом, и речь его зазвучит музыкою, громче пения монахинь за монастырскою решёткой, сильнее раскатов грома в Альбанских [19]горах! Колесница счастья выше горы Каво, где покоятся между стадами овец облака небесные!

— О, Господи! — вздохнула матушка, как-то недоверчиво покачивая головою, хотя ей и приятно было слышать такое блестящее предсказание. — Он бедный мальчуган; одна Мадонна знает, что будет с ним! Колесница счастья выше телеги альбанского крестьянина; колёса вертятся беспрерывно, где ж бедному мальчику взобраться на неё!

— А ты видела, как вертятся большие колёса крестьянской телеги? Нижная спица подымается наверх и опять опускается вниз, крестьянин ставит на неё ногу, колесо повёртывается и подымает его; но бывает также, что колесо наезжает на камень, и тогда смельчак летит кувырком!

— А нельзя ли и мне тоже взобраться на колесницу счастья? — спросила матушка, посмеиваясь, но вдруг вскрикнула от испуга. Огромная хищная птица стрелой ударила в волны озера и обдала нас всех брызгами. С заоблачной вышины завидела она своим острым взглядом большую рыбу, неподвижно лежавшую, словно камыш, чуть не на самой поверхности воды, с быстротою молнии бросилась на добычу, вцепилась острыми когтями в спину её, и хотела было снова подняться в вышину. Но рыба, как мы могли заключить из сильного волнения, поднявшегося на озере, была необыкновенной величины, а силою не уступала своему врагу, и, в свою очередь, потащила птицу за собою в глубину. Птица так глубоко впустила когти в спину рыбы, что не могла уже вытащить их, и вот, началась борьба. По тихому до сих пор озеру заходили большие волны, в которых мелькали то блестящая спина рыбы, то широкие, бороздившие воду крылья по-видимому ослабевавшей птицы. Борьба продолжалась уже несколько минут; вот крылья птицы распростёрлись на поверхности озера, словно для отдыха, потом она вдруг взмахнула ими, послышался хруст, одно крыло погрузилось в воду, а другое всё ещё продолжало вспенивать её, затем исчезло и оно. Рыба увлекла птицу на дно, где они скоро и должны были погибнуть обе.

Молча глядели мы все на эту сцену. Когда же матушка обернулась к нам, сивиллы уже не было. Как это, так и только что случившееся происшествие, которое, как увидит читатель, повлияло много лет спустя на всю мою судьбу и потому вдвое сильнее запечатлелось в моей памяти, заставило нас всех поспешно и молчаливо направиться к дому. Мрак густою волною лился из листвы деревьев; пурпуровые облака отражались в зеркальном озере; мельничные колёса монотонно шумели; всё вокруг носило отпечаток чего-то таинственного. Во время пути Анджелина шёпотом рассказывала нам разные чудеса про Фульвию, [20]умевшую варить всякие ядовитые и любовные зелья. Между прочим услышали мы и о бедной Терезе из Олевано, изнывавшей от тоски по молодцу Джузеппе, который ушёл туда, за горы, на север. Старуха бросила в медный котёл разных кореньев и поставила его на горячие уголья. Коренья кипели, пока Джузеппе не взяла тоска, и он без оглядки, без отдыха не заторопился домой, где варились чудодейственные коренья вместе с локонами волос его и Терезы. Я потихоньку стал творить «Ave Maria» и не успокоился пока мы не очутились снова дома у Анджелины.

Все четыре фитиля в медной лампе были зажжены, а самая лампа украшена венком; на ужин нам подали блюдо из помидоров и бутылку вина. Внизу в общей горнице крестьяне пили и импровизировали; двое из них пели что-то вроде дуэта, а остальные подхватывали хором, но когда я запел вместе с другими детьми молитву перед образом Мадонны, висевшим возле очага, где пылал огонь, все умолкли, стали прислушиваться и хвалить мой прекрасный голос, так что я забыл и мрачный лес и старуху Фульвию. Я бы с удовольствием пустился и импровизировать взапуски с крестьянами, но матушка охладила мой пыл вопросом — неужели по-моему пристойно церковному певчему и, может быть, будущему проповеднику слова Божия строить из себя шута? Теперь ещё, ведь, не карнавал, и она не позволит мне дурачиться, — строго добавила она, но когда мы вечером пришли в нашу спаленку, и я улёгся на широкую постель, она любовно прижала меня к своему сердцу, называя своим утешением и радостью. Подушка моя оказалась слишком низка, и добрая матушка позволила мне прилечь на её руку. Я спокойно спал до тех пор, пока солнышко не заглянуло к нам в окна, и матушка не разбудила меня, — настал чудный день праздника цветов!

Как мне передать первое впечатление, произведённое на меня пёстрым убранством улицы? Вся улица, слегка подымавшаяся в гору, была сплошь усыпана цветами. Фоном служили голубые цветы, — казалось, обобрали все поля, все сады, чтобы нарвать такую массу цветов одного оттенка — по голубому же фону шли на некотором расстоянии друг от друга продольные полосы из больших зелёных листьев и роз, а в промежутках между ними были насыпаны тёмно-красные цветы; они же окаймляли, как бы бордюром и весь этот цветочный ковёр. В середине его красовались звёзды и солнце из ярко жёлтых цветов и разные инициалы, над которыми пришлось особенно потрудиться, пригоняя цветок к цветку, листок к листку. Вся мостовая представляла таким образом сплошной цветочный ковёр, мозаичный пол пестрее богаче красками, нежели Помпейские мозаики. Не было ни малейшего ветерка, и цветы прилегали к земле так плотно, словно тяжёлые [21]драгоценные камни. Изо всех окон спускались по стенам домов большие цветочные ковры, на которых были изображены разные события из священной истории. Тут спасалось в Египет Св. Семейство (лица, руки и ноги Иосифа, Марии и Иисуса были из роз, развевающиеся одежды Мадонны из левкоев и голубых анемонов, а сияние вокруг их голов из белых кувшинок с озера Неми), там боролся с драконом св. Михаил, здесь сыпала розы на тёмно-голубой земной шар св. Розалия; всюду, куда ни поглядишь, библейские лица и события. И у всех зрителей на лицах написана такая же радость, что и у меня! На балконах стояли разодетые богатые иностранцы, явившиеся с той стороны гор, а вдоль тротуаров двигались толпы людей в национальных костюмах. Матушка отыскала себе местечко возле каменного бассейна, а я взобрался на голову сатира, выглядывавшего из воды.

Солнце палило, колокола звонили, и вот, по цветному ковру двинулось торжественное шествие; прекрасная музыка и пение возвестили нам о его приближении. Впереди шли мальчики-певчие и кадили перед ковчегом с Св. Дарами, затем следовали с венками в руках красивейшие девушки из окрестностей, а бедные дети с крылышками за голенькими плечами ожидали шествие у большого алтаря, воспевая ангельское славословие. Молодые парни украсили свои остроконечные шляпы, на которых были прикреплены образки Мадонны, развевающимися лентами; на шеях у них были надеты цепи из серебряных или золотых колец, а концы пёстрых шарфов красиво ниспадали на бархатные куртки. Девушки из Альбано и Фраскати щеголяли тонкими белыми покрывалами, наброшенными на их чёрные косы, заткнутые серебряными стрелами; у девушек же из Веллетри на головах красовались венки, а шейные платочки были прикреплены к кофточкам так, что открывали круглые плечи и пышную грудь; уроженки Абруццких гор и Понтийских болот тоже были в своих национальных костюмах; получалась удивительно пёстрая картина. Кардинал в серебряной ризе выступал под украшенным цветами балдахином; за ним шли монахи различных орденов с зажжёнными восковыми свечами в руках. Когда шествие вышло из церкви, толпа хлынула за ним. Мы с матушкой были увлечены общим потоком; она крепко держала меня за плечи, чтобы меня не оттёрли от неё. Я двигался вперёд, сжатый со всех сторон толпой, и видел только кусочек голубого неба над головой. Вдруг в толпе раздались крики ужаса, началась давка: прямо на народ неслась пара взбесившихся лошадей… Больше я уж ничего не слыхал, — меня сбили с ног, в глазах у меня потемнело, в ушах зашумело, точно надо мной нёсся водопад…

О, Матерь Божия, какое горе! Я и теперь ещё вздрагиваю, [22]припоминая, что случилось тогда. Когда я пришёл в себя, голова моя покоилась на коленях у Мариучии, которая плакала и вопила, а рядом лежала на земле моя мать, тесно окружённая толпой посторонних людей. Бешеные лошади опрокинули нас, экипаж переехал через грудь моей матери, изо рта её хлынула кровь, и — она скончалась.

Я видел, как ей закрыли глаза и сложили безжизненные руки, так ещё недавно ласкавшие и защищавшие меня! Монахи перенесли её в монастырь, а меня, так как я отделался одною ссадиной на руке, Мариучия взяла с собою обратно в трактир, где вчера я так веселился, плёл венки и спал в объятиях матушки! Я был очень огорчён, хотя и не сознавал ещё, как следует, своего сиротства. Мне дали игрушек, фруктов и пирожного и пообещали, что завтра я опять увижу матушку, которая теперь у Мадонны, где вечно справляют чудный праздник цветов и веселятся. Но и остальные речи не ускользнули от моего слуха. Я слышал, как все шептались о вчерашней хищной птице, о Фульвии, и о каком-то сне, виденном матушкой; теперь, когда она умерла, оказывалось, что все предвидели несчастье.

Взбесившиеся лошади были между тем остановлены сейчас же за городом, где они зацепились за дерево. Из кареты высадили полумёртвого от страха господина, лет сорока с небольшим; говорили, что он из фамилии Боргезе, владеет виллою между Альбано и Фраскати и известен своею страстью собирать разные растения и цветы; шептались даже, что он не уступит в тайных познаниях самой Фульвии. Слуга в богатой ливрее принёс от него сироте кошелёк с двадцатью скудо.

На другой день, вечером, прежде чем зазвонили к Ave Maria, меня отвели в монастырь проститься с матушкой. Она лежала в тесном деревянном гробу, в том же праздничном платье, в каком была вчера; я поцеловал её сложенные руки, и все женщины заплакали вместе со мной.

У дверей уже дожидались носильщики, в белых плащах, с надвинутыми на глаза капюшонами. Они подняли гроб на плечи, капуцины зажгли восковые свечи и запели погребальные псалмы. Мариучия шла со мной за гробом. Алое вечернее небо бросало на лицо матушки розоватый отблеск, и она лежала точно живая. Другие ребятишки весело прыгали вокруг нас по улице и собирали в бумажные трубочки воск, капавший со свечей монахов. Мы шли по той же улице, где вчера двигалась праздничная процессия; на мостовой валялись ещё цветы и листья, но все картины и красивые фигуры исчезли, как и мои детские беззаботность и весёлость! Я смотрел, как отвалили на кладбище большую, каменную плиту, прикрывавшую спуск в склеп, как скользнул туда [23]гроб, слышал, как он глухо стукнулся о другие гроба… Затем, все ушли с кладбища, а меня Мариучия заставила опуститься у могилы на колени и прочесть «Ora pro nobis».

Лунною ночью мы с Мариучией, Федериго и ещё двумя другими иностранцами выехали из Дженцано. Альбанские горы были окутаны густыми облаками; я смотрел на лёгкий туман, плывший при свете луны над Кампаньей; спутники мои говорили мало; скоро я заснул и видел во сне Мадонну, цветы и матушку: она опять была жива, улыбалась и разговаривала со мною!

Примечания[править]

  1. Дженцано — Маленький городок в Альбанских горах, лежащий у самой проезжей дороги, что соединяет Рим с Понтийскими болотами.