Ирландская загадка.
Если бы ирландское восстание вспыхнуло перед войной, ему можно было бы не удивляться. Летом 1914 года, с приближением конца парламентской борьбы за гомруль, положение в Ирландии стало чрезвычайно напряженным. Умные и серьезные наблюдатели искренне верили в возможность близкой войны между армией оранжистов и армией ирландских националистов. Всего за неделю до того, как Англия объявила войну Германии, 13/26 июля 1914 года в Дублине произошло вооруженное столкновение между солдатами английской армии и толпой ирландских патриотов, которые хотели выгрузить с парохода оружие, предназначенное для волонтеров-националистов. Среди побуждений, склонивших Вильгельма поторопиться с войной, было твердое упование на неминуемую ирландскую смуту.
Но первые же дни войны разбили немецкую надежду. Казалось, все распри были забыты, и Карсон подал руку Редмонду. Унионисты перестали бороться против билля о гомруле, который в сентябре 1914 года получил королевскую санкцию, стал законом. Либералы и националисты тоже пошли на уступки, согласились отложить до конца войны осуществление гомруля, и либеральный кабинет обязался вслед за введением закона в действие внести билль, ограждающий права протестантских графств Ирландии. Казалось, наступило всеобщее и прочное перемирие.
И вдруг в конце второго года войны удар грома с ясного неба, вооруженное восстание, направленное притом не против католиков или протестантов, даже не против английского правительства, а против английского народа, против всякой связи с Англией. Чего хотят повстанцы? Как объяснить загадку? Ведь многолетние политические чаяния ирландских националистов удовлетворены в очень большой мере. Большая часть ирландской территории стала собственностью крестьян. В самые последние годы почти прекратилась убыль населения и явственно поднялось благосостояние деревни. Кельтская речь не подвергалась никаким гонениям. Правительство нисколько не мешало Гельской Лиге, ее попыткам возродить гельскую речь, литературу, музыку, одежду, школу. Чего же еще нужно самым требовательным ирландским патриотам?
Им нужна полная национальная самобытность, полное освобождение от всякого английского засилья. Они зовут себя Sinn Fein, «мы сами» или «мы одни». Организация Sinn Fein возникла на пороге XIX и XX века, когда английское владычество приняло уже довольно мягкие формы и готовилось принять формы еще более мягкие. Но синн-фейнеры боялись именно этого смягчения, боялись гомруля и всячески ему противодействовали. Они думали, и думали не без основания, что гомруль устранением политического недовольства облегчит дальнейшую культурную англификацию Ирландии, ускорит превращение ее во вторую Шотландию. Их пугало быстрое угасание гельского языка. По цензу 1851 года в Ирландии только по-гельски говорили 320.000 человек, по цензу 1891 года — 38.000, по цензу 1901 года — 21.000; умеющих говорить по-гельски и по-английски в 1851 году было 1.200.000, в 1901 году их осталось 600.000. Среди синн-фейнеров немало энтузиастов из интеллигенции — учителей, артистов, писателей — мечтающих умножить число говорящих по-гельски. Они учреждают гельские школы, издают гельские газеты, устраивают гельские музыкальные праздники. В трагические пасхальные дни председателем временного правительства и главнокомандующим ирландской республиканской армии был некто Р. Н. Pearse. Он по образованию адвокат, кстати сказать английской крови, но он превратился в педагога, и стал во главе очень популярной средней школы, гельского колледжа св. Энды. Одним из товарищей его и по временному правительству, и по руководству колледжем св. Энды был талантливый гельский поэт, Th. МасDonagh. Видное участие в движении принимали и университетские люди. Товарищем председателя Гельской Лиги был John Mac Neile, профессор средневекового ирландского языка в недавно учрежденном католическом дублинском университет.
Но сиин-фейнеры не ограничивали себя стремлениями литературными и просветительными. С самого начала руководители организации разъясняли соотечественникам, что ирландцы могут без всякой революции добиться политического и экономического освобождения: для этого достаточно всестороннего бойкота англичан, настойчивого развития производительных сил страны. Пусть ирландские депутаты уйдут из Вестминстера и образуют в Дублине ядро вольного ирландского парламента, пусть ирландцы ведут тяжбы не в английских коронных судах, а у выборных посредников-ирландцев, пусть они оказывают пассивное сопротивление сборщикам английских налогов, пусть не покупают английских товаров и всячески поощряют туземную промышленность. В законе о гомруле синн-фейнерам было ненавистно отсутствие у ирландского правительства почти всякой самостоятельности в таможенной политике.
Неправильно видеть в Sinn Fein движение чисто интеллигентское. Корреспонденты английских газет, видавшие толпу пленных повстанцев, говорят, что пленные по большей части вышли из общественных низов, из рабочей среды. Душою восстания, его главным организатором был по-видимому социалистический журналист и агитатор James Connolly, родившийся и выросший в Глазго ирландец, которого лет пятнадцать тому назад покойный Keir Hardie отправил в Дублин для социалистической проповеди. Ирландская почва оказалась камениста, и сеятель скоро уехал в Америку, откуда вернулся в Дублин только в 1910 году. На этот раз он застал в Дублине другого социалистического агитатора, тоже выросшего не в Ирландии ирландца, Джемса Ларкина, знаменитого «дублинского короля», который начал с огромным успехом организовывать дублинских рабочих, но задолго до теперешнего восстания перебрался в Америку. Коннолли стал правою рукою Ларкина, на митингах и в газетных статьях причудливо соединял космополитический социализм синдикалистской окраски с пылким ирландским национализмом. Но чистые националисты долго не признавали его своим. Во время большой дублинской стачки 1913 года газета Гельской Лиги, «Пылающий Меч», метала молнии на Ларкина и Коннолли, звала их «эмигрантами из страны наших наследственных врагов, склоняющими ирландцев к измене отечеству». Но в апреле 1916 года Коннолли оказывается главным вождем повстанцев; он был тяжело ранен в бою, и его выбытие из строя угнетающе повлияло на товарищей.
Что же связало действенного синдикалиста с просветителями и бойкотистами. Изменились по-видимому не столько ларкинисты, сколько синн-фейнеры. Из людей, враждебных физическому воздействию или равнодушных к нему, синн-фейнеры превратились в революционеров. Здесь сильно повлияли протестантские враги гомруля, ульстерцы с Карсоном во главе. Когда стало ясным, что либеральный кабинет Асквиса в союзе с ирландцами твердо решил провести билль о гомруле, оранжисты Ульстера стали создавать собственную армию, чтобы в случае осуществления гомруля в неприемлемой для них форме с оружием в руках отстаивать свою связь с Англией, свою веру и свою свободу, отстаивать даже против либерального кабинета, забывшего о национальном долге. Стали обучаться военному делу протестантские добровольцы, стали производиться смотры и маневры, не обошлось даже без появления у ирландских берегов таинственного парохода, который ночью на 25 апреля 1914 года благополучно выгрузил оружие и снаряды для протестантских ополченцев. У сепаратистской попытки Кезмента причалить к ирландскому берегу есть унионистский прецедент, только более счастливый.
Профессор Мак Нил первый предложил зимою 1913 года создать армию националистов в противовес оранжистам. К предложению отнеслись с большим сочувствием. Любопытно, что в организационный комитет вошли Кезмент и несколько будущих членов апрельского временного правительства. Почувствовав силу добровольческого движения, националисты-гомрулеры, сторонники конституционной борьбы, с Редмондом во главе, пытались овладеть движением и ввели своих представителей в комитет. Но великая война быстро привела к расколу. Редмондиты стояли за энергичную поддержку англичанам в борьбе с насильниками-немцами: синн-фейнеры восставали против всякой помощи англичанам. Военная организация гомрулеров-конституционалистов, «Национальные Волонтеры», отделилась от военной организации синн-фейнеров, от «Ирландских Волонтеров. В Ирландии с 1913 года существовала еще одна вольная военная организация, «Гражданская Армия», которую стали набирать Ларкин и Коннолли из членов союза транспортных рабочих. В вопросе о войне руководители «Гражданской Армии», стали на ту же точку зрения, что и синн-фейнеры, осуждали всякое участие ирландцев в англо-немецкой борьбе. Если припомнить, что в Ирландии существовала еще армия протестантских волонтеров и армия его величества английского короля, то получится пять независимых друг от друга военных организаций. Немудрено, что английский коалиционный кабинет не нашел возможным распространить на Ирландию закон о принудительной воинской повинности.
И все-таки от бойкота «английской» войны до вооруженного восстания против англичан расстояние очень велико. Почему оно было пройдено так быстро? Здесь действовали и политические страсти, и политические расчеты.
Даже после огромных уступок, сделанных ирландцам в последнее полустолетие, не во всех ирландских сердцах исчезла та пламенная ненависть к англичанам, которая создала фенианское движение после великого голода. И наше изумление перед живучестью людской злобы умалится, если мы припомним, что даже эти огромные уступки только замедлили исчезновение ирландской нации в Ирландии, но не остановили его. Страшно следить за движением ирландского населения по последним семи цензам. Как ни печальна была участь ирландского народа, население непрерывно и быстро росло в первую половину XIX века. Год великого голода, 1847, есть великий и страшный водораздел ирландской истории. В 1841 году население составляло около 8.2 миллионов; в 1851 году оно спустилось до 6.6 миллионов. Вот мрачные цифры последующих цензов вплоть до 1911 года (в миллионах): 5.8 — 5.4 — 5.2 — 4.7 — 4.5 — 4.4. В то же самое время в Англии, Шотландии, Уэльсе население непрерывно возрастало. В 1841 году в Шотландии жило втрое меньше народу, чем в Ирландии; в 1911 году в Шотландии жило на 300.000 человек больше, чем в Ирландии.
Исчезающий народ даже под дождем благодетельных, освободительных реформ не может питать особенно теплых чувств к иноземному владычеству. Не нужно удивляться холодности английского или имперского патриотизма в ирландском обществе. Не нужно удивляться тому, что в бурскую войну ирландцы-католики подобно жителям континента хотели победы бурам, в которых видели угнетенную народность, товарищей по несчастию.
Конечно не голодная смерть в прямом смысле слова приводила к такому ужасному угасанию нации, а страх перед голодной смертью и перед голодной жизнью в гиблой, обреченной стране. Этот страх породил массовую эмиграцию. Эмиграция сохранила большие размеры и после того, как потускнела память о великом голоде, даже после того, как стали вводиться великие политические и хозяйственные преобразования последнего полувека. За вторую половину XIX века из Ирланди выселилось больше четырех миллионов народу, притом людей наиболее предприимчивых и жизнеспособных. Эмигранты уносили с родины горячую ненависть к Англии и передавали ее своему потомству, были готовы по выражению Свифта жечь все английское кроме угля. В новой стране ненависть постепенно заслонялась новыми и сильными впечатлениями и связями; но зато эмигранты не имели живого представления о крутом и добром переломе в ирландской политике англичан. Во всяком случае до наших дней неприязнь к Англии у американских ирландцев гораздо сильнее, чем у ирландцев. Фении давно вывелись в Ирландии; в Америке они существуют и теперь. Натурализовавшихся в Америке ирландцев с их потомством много, очень много; они считаются миллионами. В России хорошо знают, что обилие граждан немецкого происхождения сильно мешает Соединенным Штатам открыто перейти на сторону Англии. В России плохо знают, что очень важною причиною чрезмерной осторожности Вильсона является нелюбовь к Англии со стороны многих граждан ирландского происхождения, что неутомимая и бесцеремонная немецкая пропаганда в Америке рассчитана в очень большой мере на американских граждан кельтской крови.
Но до теперешней войны самые пламенные американские фении, самые пылкие синн-фейнеры не помышляли о немедленном восстании против английского народа; они думали только о войне с оранжистами. Они знали, что английское правительство бесконечно сильнее их и что в случае восстания к ним присоединится лишь ничтожное меньшинство населения. Если даже бедные и забитые фермеры плохо помогали Вульфу Тону в 1798 году и фениям в шестидесятые годы XIX века, то еще меньше оснований было надеяться, чтобы повстанцам помогли преуспевающие крестьяне-собственники десятых годов ХХ века. Сверх того, синн-фейнеры хорошо знали, что в случае восстания они встретятся с твердым и опасным противодействием католического духовенства. Иностранцу, да не жившему в Ирландии, трудно разобраться в противоречивых и по большей части пристрастных суждениях о месте клира в ирландской политической жизни. Но можно сказать с уверенностью, что католическое духовенство есть огромная, и не только религиозная, но и политическая сила в Ирландии. В случае восстания всю тяжесть своего влияния епископы и священники положили бы на чашку весов, враждебную революционерам. Давно прошли те времена, когда католический клир ad maiorem ecclesiae gloriam вступал в союз с любыми партиями и теориями. Одетая вечернею тенью, католическая церковь точно застыла в своем охранительстве. Нужно прибавить, что по мнению некоторых знатоков ирландской жизни создание независимого ирландского государства было бы и невыгодно для духовенства. При теперешнем положении клир выступает в благодарной роли посредника между своею паствою и английским правительством, которое и в либеральные и в консервативные дни выказывает клиру очень большую почтительность. Не только при республике, но даже при скромном гомруле духовенству придется считаться с нарастающими притязаниями мирян на освобождение от церковной опеки.
Война спутала все карты. Немецкие успехи первого года войны во Франции и второго года в России и на Балканах в связи с неожиданно большою переброскою английских военных сил на континент опьянили, окрылили ирландских революционеров. Они поверили в немца, охотно пошли навстречу немецким призывам и посулам. Только гипнотическим воздействием немецких боевых успехов можно объяснить поведение сэра Роджера Кезмента, который имеет за собою большой жизненный опыт и дослужился до генерального консула в Бразилии. В Берлине, конечно, не скупились на обещания, и Кезмент поверил, что в момент ирландского восстания немцы произведут сильный нажим на Англию, так что англичане не смогут послать в Ирландию больших военных сил. А, главное, синн-фейнеры тешили себя надеждой, что военный престиж Англии подорван в Ирландии, что достаточно будет первых и даже не особенно больших успехов, чтобы значительная часть населения присоединилась к повстанцам и чтобы английское владычество в Ирландии заколебалось. На успех своих первых шагов синн-фейнеры рассчитывать могли. И они его действительно добились. Они собрали в Дублине несколько тысяч своих людей, удачно выбрали время — понедельник на Святой, в течение нескольких дней были хозяевами в центре города. Но они испытали двойное разочарование. Масса населения осталась холодна к их горячим воззваниям или даже выступила против них. Немцы не оказали им никакой серьезной поддержки. Ведь нельзя же считать подлинной помощью посылку одной подводной лодки к ирландскому побережью и озорной двадцатиминутной стрельбы немецких броненосных крейсеров по Лоустофту. Немцы просто обманули ирландских революционеров.
Но как те позволили обмануть себя? Пусть их ослепляла страсть. Но ведь должны же были примешиваться к ней и трезвые расчеты. У ирландцев очень много недостатков, у синн-фейнеров эти недостатки, по-видимому, выражены особенно сильно. Но из людей, хорошо знавших Изумрудный остров, едва ли кто когда попрекал ирландцев недостатком проницательности. Нельзя думать, чтобы синн-фейнеры хотя на минуту поверили в освободительные порывы немцев, Кезмент, конечно, нисколько не хуже других знал, что немцы грубо нарушили бельгийский нейтралитет, разорили Польшу, раздавили Сербию, что раньше, чем раскрепощать других, они должны насадить свободу у себя дома — хотя бы, например, сократить телесные наказания в школах и казармах, научиться уважению к женщине, вылечиться от смешного чинопочитания и от многого другого, что раньше, чем спасать угнетенных фламандцев, ирландцев, литовцев — надо немного крепче привязать к немецкому отечеству введенных в него силою датчан Шлезвига, поляков Познани и Западной Пруссии, французов Эльзаса. Но в то же время Кезмент хорошо знал, что ирландская смута, особливо большая ирландская смута, чрезвычайно выгодна для немцев и что ради ее организации стоит пойти на большие жертвы. И весьма вероятно, что немцы оказали бы настоящую поддержку, если бы повстанцы добились в Ирландии подлинных, больших успехов. Трагедия синн-фейнеров в том, что они ждать не могли, а немцы могли. Натравив синн-фейнеров на английское правительство, Германия без тени смущения оставила их без всякой помощи и даже без слов участия в их смертный час.
И еще горькая трагедия синн-фейнеров в том, что они не знали души своего собственного народа, что они наделили широкие круги ирландцев своею собственной душою, душою незначительного меньшинства. Не в первый раз приходится ирландским бунтовщикам пить горькую чашу разочарования в своих. В 1848 году провозили по улицам Дублина вождя повстанцев Митчеля и ни один палец не поднялся для его освобождения. В негодовании революционер будто бы бросил дублинцам оскорбительные слова: «Прощай, город лающих рабов!» Если повстанцы наткнулись на равнодушие масс в сороковых и шестидесятых годах, то еще нелепее было питать надежды в 1916 году, когда хлебороб стал собственником, гомруль — статутом Соединенного королевства.
Но неужели бесплодно погибли сотни солдат его величества Георга V, доблестно исполнивших самый трудный воинский долг, принявших уличный бой с мятежниками-фанатиками, сотни, может быть тысячи слепых, безумных, но по-своему благородных повстанцев? Неужели немцы не понесут кары за свое превосходящее всякую меру лицемерие и бессердечие? Хочется думать, что нет. Хочется верить, что, подводя синн-фейнеров под пулеметы и пушки, немцы совершили не только злое, дьявольское дело, но и ложный, невыгодный шаг. Хочется верить, что в потоках пролитой крови, в свете дублинских пожаров окончательно раскрылся утопизм ирландского сепаратизма, что оранжист Карсон искренне подал руку националисту Редмонду и что уже недалек светлый эпилог многоактной ирландской трагедии. И некоторые предвестия освободительной развязки уже виднеются сквозь неясную дымку горизонта.