История с привидениями (Твен; В. О. Т.)/ДО

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
< История с привидениями (Твен; В. О. Т.)
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Исторія с привидѣніями
авторъ Маркъ Твэнъ (1835—1910), пер. В. О. Т.
Собраніе сочиненій Марка Твэна (1896—1899)
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: A Ghost Story. — Опубл.: 1870 (оригиналъ), 1896 (переводъ). Источникъ: Commons-logo.svg Собраніе сочиненій Марка Твэна. — СПб.: Типографія бр. Пантелеевыхъ, 1896. — Т. 1. История с привидениями (Твен; В. О. Т.)/ДО въ новой орѳографіи


[227]
ИСТОРІЯ СЪ ПРИВИДѢНІЯМИ.

Я нанялъ себѣ на Брудвеѣ большую комнату въ громадномъ старомъ домѣ, верхній этажъ котораго, необитаемый въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ, былъ давно уже предоставленъ пыли, паутинѣ, пустотѣ и молчанію. Когда я въ первую ночь подымался въ свою комнату, мнѣ казалось, что я пробираюсь между гробами, врываясь непрошеннымъ гостемъ въ частную жизнь мертвецовъ. Впервые въ жизни я ощущалъ какой-то суевѣрный страхъ и, неожиданно наткнувшись въ темномъ углу лѣстницы на облѣпившую мнѣ лицо мягкую ткань паутины, невольно вздрогнулъ, какъ бы при встрѣчѣ съ привидѣніемъ.

Когда, добравшись, наконецъ, до своей комнаты, я захлопнулъ дверь, оставивъ за собою гниль и мракъ лѣстницы, мною овладѣло почти радостное чувство. Въ пріятномъ ощущеніи тепла и свѣта я подсѣлъ къ весело пылавшему камину и просидѣлъ такъ часа [228]два, раздумывая о минувшихъ временахъ, вызывая въ памяти прожитую жизнь и полузабытыя, подернутыя туманомъ прошлаго, лица, чутко прислушиваясь душой къ давно уже и на вѣки переставшимъ звучать милымъ голосамъ и любимымъ когда-то мелодіямъ, которыя теперь никто уже больше не поетъ. И пока мечты мои боролись съ какимъ-то сгущавшимся вокругъ ихъ мракомъ, — порывистый вѣтеръ на дворѣ сталъ незамѣтно переходить въ заунывный стонъ; свирѣпый шумъ дождя, рвавшій оконныя ставни, обращался въ тихое постукиваніе и уличный шумъ понемножку затихалъ, пока, наконецъ, беззвучно не замерли вдали торопливые шаги послѣдняго запоздалаго пѣшехода. Огонь въ каминѣ потухъ. Мною овладѣвало чувство одиночества. Я всталъ и началъ раздѣваться, ступая на цыпочкахъ по комнатѣ и стараясь дѣлать все какъ можно тише, какъ будто боялся разбудить дремавшаго вблизи врага. Я легъ въ постель, накрылся и молча прислушивался къ дождю, вѣтру и тихому поскрипыванію ставенъ, пока, наконецъ, всѣ эти звуки не слились вмѣстѣ и я заснулъ, убаюканный ими.

Я спалъ крѣпко, но какъ долго — не знаю. Вдругъ я проснулся и сразу же почувствовалъ себя въ какомъ-то тревожномъ, выжидательномъ состояніи. Кругомъ царила глубокая тишина. Я ничего не слышалъ, кромѣ біенія собственнаго сердца. Спустя нѣсколько минутъ одѣяло начало медленно сползать къ моимъ ногамъ, точно его кто-то осторожно тащилъ къ себѣ. Я лежалъ, не шевеля ни однимъ членомъ, не произнося ни одного звука. Одѣяло продолжало медленно сползать… Я порывисто потянулъ его обратно и закутался въ него съ головой. Я ждалъ, прислушивался, опять ждалъ… Кто-то снова настойчиво началъ дергать одѣяло, и я снова впалъ въ оцѣпенѣніе, отсчитывая секунды, тянувшіяся какъ столѣтія. Одѣяло опять сползло съ груди… Собравъ всю свою энергію, я рванулъ его обратно и изо всѣхъ силъ уцѣпился за него руками. Я ждалъ… Постепенно начались снова легкія подергиванія; я держалъ все крѣпче и крѣпче. Подергиванія стали усиливаться, и вдругъ одѣяло рванулось съ такой силой, что я не могъ удержать его: оно сползло съ меня въ третій разъ… Я застоналъ. И точно въ отвѣтъ, раздался чей-то стонъ у моихъ ногъ! Холодный потъ выступилъ у меня на лбу. Я былъ почти мертвъ отъ страха. И вдругъ въ комнатѣ раздались тяжелые шаги, — какъ мнѣ казалось, шаги слона, настолько мало походили они на человѣческіе. Но они удалялись,— и въ этомъ было единственное мое утѣшеніе. Я ясно слышалъ, какъ «нѣчто» достигло двери, миновало ее, не стукнувъ приэтомъ ни замкомъ, ни ключемъ, и продолжало медленно шествовать далѣе, сопровождаемое трескомъ и скрипомъ половицъ и ступенекъ. Затѣмъ наступила опять гробовая тишина… [229] 

Придя немножко въ себя, я попробовалъ успокоиться на томъ, что «все это былъ кошмаръ, тяжелый кошмаръ и больше ничего!» И такъ я лежалъ и раздумывалъ, пока, наконецъ, не убѣдилъ себя, что это дѣйствительно былъ только скверный сонъ и пока не разсмѣялся надъ собственной трусостью.

Вставъ съ кровати и засвѣтивъ огонь, я тщательно осмотрѣлъ замокъ и задвижку: все оказалось въ томъ самомъ положеніи, въ какомъ и было, когда я заперъ за собою дверь. Я еще разъ разсмѣялся и теперь уже совершенно искренно. Закуривъ трубку, я былъ готовъ опять расположиться у камина, но вдругъ… трубка выскользнула изъ моихъ ослабѣвшихъ пальцевъ, кровь разомъ отхлынула съ моихъ щекъ и спокойное дыханіе перешло въ тяжелую одышку. Въ пеплѣ у камина рядомъ съ отпечаткомъ моей необутой ноги я различилъ явственный слѣдъ другой ноги на столько громадный, что въ сравненіи съ нею моя собственная казалась совсѣмъ дѣтской. Не могло быть сомнѣнія: «кто-то» былъ въ моей комнатѣ и слоновые шаги — не пустой сонъ!

Я потушилъ газъ и, шатаясь отъ страха, вернулся въ постель. Долго лежалъ я такъ, окруженный сплошнымъ мракомъ, вглядываясь въ него и прислушиваясь. И вотъ послышалось какое-то шарканье, какъ будто по полу ползло чье-то громадное тѣло; потомъ тѣло это точно упало, такъ что въ комнатѣ задрожали окна. И въ то же время въ отдаленныхъ частяхъ дома начался неясный шумъ отворяемыхъ и затворяемыхъ дверей. Я различалъ, какъ чьи-то шаги то приближались, то удалялись, то вверхъ, то внизъ по лѣстницѣ.

Иногда они приближались къ самымъ моимъ дверямъ, останавливались здѣсь и снова удалялись. Гдѣ-то вдали раздавалось слабое бряцанье цѣпей; я прислушивался къ этому бряцанью: вотъ оно близко, вотъ цѣпи тяжело волокутся по лѣстницѣ, вотъ новый звонъ цѣпей, ударившихся о новую ступеньку, вотъ… Существо въ цѣпяхъ несомнѣнно приближалось… Я уже улавливалъ невнятное бормотанье, невольно вырвавшійся, но силою сдержанный крикъ, шуршанье невидимыхъ одеждъ, шелестъ незримыхъ крыльевъ…

Я понялъ, что кто-то ворвался въ мою комнату и что теперь я уже не одинъ въ ней. Надъ моей постелью «что-то» сопѣло, тяжело переводя дыханіе и таинственно нашептывая какіе-то звуки. Три маленькихъ шарика, освѣщенныхъ фосфорическимъ блескомъ, засверкали надъ изголовьемъ моей кровати, ярко вспыхнули на одно мгновеніе и покатились внизъ, два прямо мнѣ на лицо, а третій на подушку. Здѣсь они разсыпались искрами, какъ бы разжижились, и на ощупь казались тепловатыми. Можно было подумать, [230]что падая они превратились въ кровяныя капли, но за темнотою, я не могъ убѣдиться въ этомъ. Потомъ передо мною вдругъ замелькали мертвенно-блѣдныя лица и бѣлыя, вытянутыя впередъ и отдѣлившіяся отъ туловища руки, державшіяся одну минуту въ воздухѣ и внезапно исчезнувшія. Шепотъ, голоса и шушуканье умолкли; наступила вновь торжественная тишина. Я, въ ожиданіи, прислушивался, чувствуя, что мнѣ необходимо или зажечь огонь, или немедленно умереть отъ страха. Я съ трудомъ поднялся на локтѣ, хотѣлъ присѣсть, но наткнулся лицомъ на чью-то потную руку… Силы разомъ оставили меня и я снова повалился на кровать, какъ пораженный параличемъ. Шуршанье раздалось у дверей и сразу оборвалось: казалось, что чудовище исчезло.

Когда вновь наступила тишина, я, истомленный и ослабшій, кое-какъ сползъ съ кровати и дрожащей рукою столѣтняго старца зажегъ огонь. Свѣтъ сразу подѣйствовалъ на меня успокоительно. Присѣвъ, я углубился въ полу-сонливое разсматриваніе отпечатка ноги на пеплѣ. По немножку очертанія ея стали какъ будто сглаживаться и пропадать. Я поднялъ глаза вверхъ: широкое пламя газоваго рожка начинало медленно гаснуть. И въ это же самое мгновеніе опять послышались тяжелые шаги чудовища, и казалось, что по мѣрѣ того, какъ оно подходило все ближе и ближе — свѣтъ становился все тускнѣе и тускнѣе. Шаги достигли моихъ дверей и остановились, — свѣтъ превратился въ слабое голубоватое пламя,— все вокругъ меня погрузилось въ подозрительныя сумерки. Дверь не отворилась, но тѣмъ не менѣе я почувствовалъ, какъ легкій притокъ свѣжаго воздуха пахнулъ мнѣ прямо въ лицо, и вслѣдъ за этимъ я различилъ передъ собою какое-то громадное туманное существо. Я смотрѣлъ на него вытаращенными отъ страха глазами. Туманъ сталъ постепенно расползаться; очертанія его, мало-по-малу, превращалисъ въ человѣческую фигуру: показались рука, ноги, туловище и, наконецъ, выглянула громадная мрачная физіономія. Разоблачившись отъ туманнаго покрова, передо мной выросла нагая, мускулистая, прекрасно-сложенная, величественная фигура Кардиффскаго Исполина [1]. [231] 

Весь мой ужасъ изчезъ, ибо даже ребятамъ извѣстно это въ высшей степени добродушное лицо, не способное сдѣлать кому-нибудь что-либо дурное. Ко мнѣ сразу вернулось мое обычное веселое настроеніе, а газъ опять замигалъ широкимъ, спокойнымъ пламенемъ, какъ бы симпатизируя моему расположенію духа. Ни одинъ изгнанникъ не радовался такъ чьему-либо посѣщенію, какъ обрадовался я возможности видѣть этого добродушнаго великана.

— Такъ это только ты, а никто другой?! — обратился я къ нему. — А вѣдь знаешь, въ теченіе 2—3-хъ послѣднихъ часовъ я чуть не умеръ отъ страха! Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, я очень радъ, что это ты и съ удовольствіемъ предложилъ бы тебѣ стулъ… Стой стой! не сюда, не садись на эту штуку!..

Но было уже поздно. Прежде чѣмъ я успѣлъ удержать его, онъ легонько присѣлъ на мой стулъ и, вслѣдъ за этимъ, немедленно брякнулся на полъ: въ жизни своей не видѣлъ я ни одного стула, который бы разлетѣлся въ такія мелкія дребезги.

— Погоди, постой! ты мнѣ такъ ихъ всѣ разломаешь!

И опять поздно. Вторичный трескъ, — и второй стулъ распластался на свои составные элементы.

— Да ты съ ума сошелъ, чортъ тебя побери! Или ты задумалъ разнести такимъ манеромъ всю мою мебель? Сюда, сюда, ты — окаменѣлый болванъ!… Опять поздно. Прежде чѣмъ я успѣлъ броситься къ нему на встрѣчу, онъ осторожно опустился на кровать и — отъ кровати осталась одна меланхолическая руина.

— Послушай! — это не манера вести себя! Сначала ты врываешься въ мою квартиру и скандальничаешь въ ней, притащивъ за собой цѣлый легіонъ всякихъ мерзостныхъ привидѣній, которыя измучиваютъ меня чуть не до смерти… (Я уже не говорю о значительной небрежности твоего костюма, совершенно не принятаго въ порядочномъ обществѣ между интеллигентными людьми, за исключеніемъ развѣ опереточнаго театра, да и тамъ едва-ли была бы терпима такая абсолютная откровенность, разъ она принадлежитъ существу твоего пола!) — затѣмъ, въ видѣ благодарности за мое гостепріимство, ты начинаешь испытывать прочность моей мебели примѣнительно къ собственной тяжести и разносишь всю ее въ щепы… И на какого чорта понадобилось тебѣ непремѣнно сѣсть! Вѣдь пытаясь осуществить это желаніе, ты вредишь собѣ не меньше, чѣмъ мнѣ. Посмотри: у тебя почти сломана нижняя часть позвоночнаго хребта и весь ты окровавленъ… съ аріергарда. Постыдись, наконецъ! Ты вѣдь достаточно выросъ, чтобы понять это!..

— Ну, ладно, ладно! я не буду больше ломать мебель… Только все-таки, что же мнѣ дѣлать? Въ теченіе цѣлаго столѣтія я не имѣлъ ни одного случая присѣсть!.. [232] 

И на глазахъ его показались слезы.

— Бѣдный малый, — сказалъ я, — пожалуй, я и не правъ, обращаясь съ тобой такъ сурово, хотя бы уже потому, что вѣдь ты, — кромѣ всего прочаго, — сирота! Ну, садись вотъ здѣсь на полъ, — никакая другая мебель не въ состояніи выдержать твоей тяжести! Даже и въ такомъ положеніи намъ не удобно съ тобой дружески разговаривать, такъ какъ мнѣ приходится смотрѣть на тебя задравши голову вверхъ… Такъ вотъ что: ты оставайся сидѣть здѣсь на полу, а я вскарабкаюсь на эту высокую конторку, и теперь мы можемъ болтать лицомъ къ лицу!..

Разсѣвшись на полу, онъ закурилъ предложенную мною трубку, набросилъ себѣ на плечи мое красное одѣяло и надѣлъ себѣ на голову, въ видѣ шлема, мою ванну, — все это придало ему значительную художественность и элегантность. Затѣмъ, пока я раздувалъ огонь, онъ скрестилъ ноги, подставивъ поближе къ пріятному теплу свои громадныя, изрытыя колдобинами, ступни.

— Отчего это у тебя подошвы ногъ въ такихъ ухабахъ?

— Какая-то проклятая сыпь! Я получилъ ее отъ простуды еще тамъ, лежа подъ Ньювэльской фермой… Но все-таки то мѣстечко мнѣ очень нравится; я его люблю, какъ кто-нибудь любить свою старую родину. Нигдѣ я не ощущалъ такого покоя, какимъ наслаждался тамъ!..

Проболтавши еще съ полъ-часа, я замѣтилъ, что онъ выглядитъ совсѣмъ утомленнымъ, и спросилъ его о причинѣ этого?

— Почему я усталъ? — переспросилъ онъ. — А какъ же могло бы быть иначе? Слушай, за то, что ты такъ любезно меня принялъ, я вкратцѣ разскажу тебѣ суть дѣла. Видишь-ли, я — духъ того окаменѣлаго великана, тѣло котораго показывается въ здѣшнемъ музеѣ, въ концѣ этой улицы. Я не могу обрести покой, пока тѣло мое не будетъ вновь предано землѣ. Что же я долженъ былъ дѣлать, чтобы заставить людей исполнить это мое законное желаніе? Оставалось только одно, — собери свое мужество! — начать колобродить и пугать людей вблизи того мѣста, гдѣ лежитъ теперь мое тѣло… И вотъ я еженощно колобродилъ въ музеѣ, уговоривъ и нѣкоторыхъ другихъ духовъ помогать мнѣ въ этомъ. Но мы ничего не добились: послѣ полуночи никто никогда не посѣщалъ музея. Тогда мнѣ пришло на мысль, спустившись внизъ по улицѣ, испробовать немножко поскандальничать въ этомъ домѣ. Я чувствовалъ, что здѣсь цѣль моя будетъ достигнута, если только мнѣ удастся обратить на себя чье-либо вниманіе: не даромъ же меня окружало самое отборное общество всякой адской чертовщины! И вотъ, ночь за ночью, шлялись мы, дрожа отъ холода, по этимъ пустымъ комнатамъ, волоча за собой цѣпи, пыхтя, стоная, [233]подымаясь вверхъ и опускаясь внизъ по лѣстницѣ, пока наконецъ силы мои не истощились совершенно. Но, замѣтивъ сегодня ночью свѣтъ въ твоемъ окнѣ, я собралъ остатокъ ихъ и явился сюда съ наплывомъ прежней энергіи. Однако, теперь я чувствую, что силы опять покидаютъ меня… Подай же мнѣ, — умоляю тебя, — подай мнѣ хоть какую-нибудь надежду!

Въ величайшемъ возбужденіи я соскочилъ съ моей конторки и воскликнулъ:

— Нѣтъ, это ужь чортъ знаетъ что такое, это—выше моего пониманія! Ахъ, ты несчастная, старая, безпокойная окаменѣлость! Вѣдь ты задаромъ потратилъ всѣ свои труды! Вѣдь ты колобродилъ около гипсоваго слѣпка, а подлинный кардиффскій исполинъ находится въ Альбани. Да неужели же, чортъ тебя возьми, ты самъ не могъ узнать своей собственной оболочки!?

Лицо великана приняло вдругъ такое неизъяснимо-сконфуженное, плачевное и разочарованное выраженіе, какого я никогда до тѣхъ поръ ни у кого не видѣлъ.

Медленно поднявшись на ноги, онъ спросилъ:

— Это — истинная правда?

— Это также достовѣрно, какъ то, что я теперь здѣсь!

Онъ вынулъ изъ рта трубку и положилъ ее на каминъ. Съ минуту потомъ онъ стоялъ въ нерѣшительности, безсознательно, по старой привычкѣ, стараясь заложить руки туда, гдѣ должны бы находиться карманы его брюкъ, и, наконецъ, сказалъ, низко опустивъ голову на грудь:

— Никогда въ теченіе всей моей жизни не казался я самъ себѣ такимъ дуракомъ, какъ въ настоящую минуту. Окаменѣлый исполинъ обморочилъ весь свѣтъ, и вотъ теперь это подлое шарлатанство закончилось тѣмъ, что онъ оболванилъ даже собственный свой духъ! И если, сынъ мой, въ твоемъ сердцѣ осталась хоть искорка состраданія къ такому несчастному, униженному духу, какъ я, — то пусть люди никогда ничего не узнаютъ о томъ, что произошло здѣсь. Подумай, каково было бы тебѣ, если бы ты самъ выкинулъ подобную «исполинскую» глупость!..

Я слышалъ, какъ онъ медленно спустился съ лѣстницы и зашагалъ по спящей улицѣ. Шумъ его шаговъ становился все слабѣе и слабѣе.

Я былъ весьма опечаленъ, что онъ, — этотъ злополучный духъ — ушелъ такъ скоро, но, признаться, еще болѣе я опечаленъ былъ тѣмъ, что онъ унесъ съ собою мое красное одѣяло и мою ванну.

Примѣчанія[править]

  1. Въ началѣ 70-хъ годовъ близь Ньюэльской фермы была случайно открыла громадная фигура окамесѣлаго человѣка, получившая названіе „Кардиффскаго Исполина“. Съ этой диковиной продѣланъ былъ цѣлый рядъ наглыхъ мошенничествъ: «Исполинъ» показывался публикѣ одновременно въ Альбани и въ Нью-Іоркѣ, причемъ оба содержателя музеевъ клялись въ подлинности каждый своего экземпляра. Впослѣдствіи было установлено, какъ фактъ, не подлежащій сомнѣнію, что «настоящимъ» исполиномъ долженъ быть признанъ тоть, который показывался въ Альбани, а диковина Нью-Іоркскаго музея есть лишь искусно поддѣланный гипсовый слѣпокъ съ него.


PD-icon.svg Это произведение находится в общественном достоянии в России.
Произведение было опубликовано (или обнародовано) до 7 ноября 1917 года (по новому стилю) на территории Российской империи (Российской республики), за исключением территорий Великого княжества Финляндского и Царства Польского, и не было опубликовано на территории Советской России или других государств в течение 30 дней после даты первого опубликования.

Несмотря на историческую преемственность, юридически Российская Федерация (РСФСР, Советская Россия) не является полным правопреемником Российской империи. См. письмо МВД России от 6.04.2006 № 3/5862, письмо Аппарата Совета Федерации от 10.01.2007.

Это произведение находится также в общественном достоянии в США, поскольку оно было опубликовано до 1 января 1925 года.

Flag of Russia.svg