История эллинизма (Дройзен; Шелгунов)/Том I/Книга I/Глава I

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История эллинизма — Том I. Глава I
автор Иоганн Густав Дройзен (1808—1884), пер. М. Шелгунов
Язык оригинала: французский. Название в оригинале: Histoire de l'hellénisme. — Дата создания: 1836—1843, опубл.: 1890. Источник: dlib.rsl.ru


Глава I.

Предмет сочинения. — Ход развития Греции. — Царь Филипп и его политика. — Коринфский союз 338 года. — Персидское царство до Дария III

Во всемирной истории имя Александра знаменует собою конец одного периода и начало новой эры.

Двухсотлетнюю борьбу эллинов с персами, первое, известное истории, серьезное столкновение Запада с Востоком, Александр заканчивает уничтожением персидского царства, завоеваниями, доходившими до африканской пустыни и простиравшимися за Яксарт и Инд, и распространением греческого господства и образованности среди отживших культурных народов, т. е. началом эллинизма.

История не знает другого столь изумительного по своему характеру события; никогда, ни раньше, ни после, такому небольшому народу не удавалось так скоро и так полно ниспровергнуть господство такого исполинского государства и на месте разрушенного здания создать новые формы государственной и народной жизни.

Откуда же маленький греческий мир почерпнул отвагу для такого предприятия, силу для таких побед, средства для достижения таких результатов? Почему персидское царство, сумевшее покорить столько царств и народов и господствовать над ними в течение двух веков, еще недавно в продолжение двух поколений имевшее своими подданными эллинов азиатского побережья и игравшее роль верховного судьи на островах и на самом континенте Греции, пало под первым ударом македонян?

Некоторое объяснение даст нам диаметральная противоположность их организации во всех отношениях, которая, заранее определенная географическими условиями, все более и более росла по мере исторического развития, и к тому времени, когда Александр выступил против Дария, кризис был готов разрешиться.

Сравнительно со старыми культурными народами Азии эллины — народ молодой; родственные по языку племена лишь постепенно сгруппировались под этим именем; их историю составляет счастливое создание национального единства и тщетное искание единства политического.

До того времени, когда это имя вошло во всеобщее употребление, они имеют о своей старине только неопределенные и сказочные сведения. Они считают себя автохтонами на гористом, изрезанном заливами полуострове, от Скарда и верховьев Аксия тянущемся к югу до Тенара. Они упоминают о каком-то царе Пеласге, правившем в Аргосе, царство которого обнимало Додону и Фессалию, склоны Пинда и Пеонию, всю землю «до светлых вод Стримона»; вся Эллада, говорят они, некогда звалась Пеласгией.

Северные племена остались в своих горах и долинах, сохранили свой земледельческий и пастушеский быт, свою исконную религиозность, которая, не давая еще богам отдельных имен, называла их просто «силами», потому что «в их силе все», и которая в смене света и тьмы, жизни и смерти и в явлениях природы видела свидетельства и примеры их строгого господства.

Другие племена нужда дома или любовь к скитальчеству повела к соседним берегам моря или ей море, где они могли искать себе добычу в войне и морском разбое и основать себе новое отечество с помощью решимости и силы. В те времена от личной силы зависело все, и полная решимость и самостоятельность была условием успеха предприятий и верности наживы; идея божества у них переменилась: вместо прежних мирных, живших и действовавших среди природы божеств., у них были и считались теперь божествами силы, двигавшие и наполнявшие текущую их жизнь, существа одаренные энергичной волей, решительностью и могучей рукой. За наружной переменой последовала и внутренняя; они стали эллинами. Одни ограничились тем, что спустились с гор в равнины Фессалии, Беотии, Пелопоннеса и остались там; других манило Эгейское море с его красивыми островами и берег к востоку от них с его обширными плодоносными равнинами, позади которых высятся ведущие к центральному плоскогорью Малой Азии горы, — а растущее движение посылало им вослед все новые и новые толпы.

В самой Греции, где «цари» со своими «гетайрами», своими дружинниками, спустились в близлежащие долины и равнины и изгнали или покорили прежних обитателей, развилось правящее сословие гетайров; царскую власть, с которой они начали, они же скоро и устранили или низвели к одному лишь имени, чтобы обеспечить за господством аристократии более строгую замкнутость и устойчивость. Со своей стороны изгнанники и переселенцы, чтобы прочнее утвердиться и быстрее распространиться на чужбине и среди чужих, начали искать и скоро нашли еще более свободные формы жизни и возможности к еще более быстрому, смелому развитию своих сил; они значительно опередили метрополию своим богатством, житейским комфортом и развитием искусства.

Песни Гомеридов являются завещанием этого обильного движением времени, этого переселения народов, когда эллины в тесных и все же богатых пределах своей старой и новой родины делали первые шаги на поприще исторической жизни.

Это море с его островами, с его берегами, все кругом, было теперь их миром. Тянущиеся от Геллеспонта до Истма, а оттуда до Тенарского мыса горы окружают его; даже на самом море Кифера, Крит, Родос являются звеньями этой окружающей цепи, возобновляющейся на берегу Карий в виде могучих горных образований и постепенно опускаясь в виде богатых бассейнов рек, плодоносных равнин и горных склонов, достигающих снежных вершин Иды и Геллеспонта.

В течение целых столетий эллинская жизнь развивалась в этом замкнутом кругу особенно пышным цветом, но распустилась у тех, которые объединились под именем ионян. «Кто видит их», говорит «слепой хиосский певец» об ионийском празднике на Делосе, «стройных мужей, прекрасно опоясанных женщин, их быстрые корабли, их бесконечное богатство, тот подумал бы, что они свободны от старости и смерти». Благодаря постоянной дальнейшей колонизации, исходившей сначала от них, а скоро и от других племен на берегах, по островам и на родине по Пропонтиде, вдоль Понта до устья Танаиса и у подножья Кавказа выросли новые цветущие греческие города; в Сицилии и южной Италии создалась новая Эллада, эллины населили африканский берег около Сирта, по берегам Морских Альп и до Пиренеев выросли эллинские колонии. Эти эллины проникли везде, куда только могли достигнуть их быстрые корабли, как будто весь мир принадлежал им; они везде селились маленькими общинами, искусно сближались с окрестными жителями, каковы бы ни были их язык и народность, и перенимали и усваивали то, что находили для себя подходящим. Не взирая на пестрое разнообразие диалектов, культов и занятий, обусловливавшихся местом и характером города, невзирая на постоянное соперничество одного против другого, колоний против метрополии, они, когда стекались из близких и далеких мест на Олимпийские или Пифийские игры, вступали в борьбу из-за одной и той же награды, приносили жертвы на одних и тех же алтарях, наслаждались одними и теми же песнями.

Из этих песен, которые в бесчисленных мифах и сказаниях, в приключениях, скитаниях и битвах отцов рисовали им картину самих себя, — прекраснейшими и наиболее любимыми были песни о походах на восток; с ними их мысль постоянно обращается к востоку. С востока похищает Зевс сидонскую царевну и называет ее именем Европу. На восток бежит Ио, чтобы обнять эллинского бога, что на родине запрещает ей ревность Геры. На баране с золотым руном хочет бежать на восток Гелла; но она падает в море, не успев достигнуть недалекого противоположного берега. Аргонавты пускаются в путь, чтобы привезти на родину из лесов Колхиды золотое руно; это первый большой поход героев на восток, но вместе с героями возвращается Медея, волшебница, которая приносит ненависть и смерть в царственные дома Эллады, пока, наконец, презренная и отвергнутая афинским героем, она не возвращается в свое мидийское отечество. За походом Аргонавтов следует вторая борьба героев, война на родине против Фив, печальный первообраз ненависти и братоубийственных войн, которым впоследствии суждено было опустошить Элладу. В роковом ослеплении Лаий родил сына, не взирая на предсказание бога; Эдип, не знающий ни своих родителей, ни родины, вопрошает бога; он ищет чужбины, но возвращается на родину, убивает отца, вступает в брак с матерью и царствует в городе, для которого было бы лучше, чтобы загадка убивающего мужей сфинкса никогда не разъяснилась. Узнав наконец о своем преступлении, он разрушает свет своих ясных очей, предает проклятию себя, свой род, свой город; и судьба спешит исполнить его проклятие, пока брат не убьет брата, пока эпигоны не отомстят за смерть своих отцов, пока развалины не скроют места этого тройного или четверного злодеяния.

Таким образом, среди преступлений и злодеяний близятся к своему концу времена героев. Царевичи, искавшие руки прекрасной Елены, сидят дома, окруженные своими женами и детьми, и не сражаются более с великанами и преступлением. Но вот герольды Агамемнона призывают к походу на восток во имя клятвы, некогда данной женихами: троянский царевич, гостеприимно принятый Менелаем в свой дворец, похитил у него супругу, руки которой искали столь многие. Греческие цари плывут из Авлиды в Азию, с царями же их гетайры и их народы. Долгие годы борются и терпят они; могучий. Ахилл видит смерть своего Патрокла и не находит успокоения до тех пор, пока не убьет и не провлачит вокруг стен Трои умертвившего его Гектора; затем самого его сражает стрела Париса, и теперь, возвещает бог, падение Трои близко. Город искупает своим страшным концом преступление нарушителя прав гостеприимства. Пошедшие в поход достигли того, чего хотели; но родина для них потеряна; одни умирают в волнах возмущенного моря, другие занесены в страны далеких варваров, третьи падают жертвой кровавой хитрости, которая ждет их у домашнего очага. Времена героев пришли к концу, и начинается будничный мир, «такой, каковы люди теперь».

Таковы легенды, указания и предчувствия старины. И когда песни Гомеридов умолкли перед новыми песнями, они начали сбываться.

До сих пор эллинам еще не приходилось помериться с могущественным врагом. Каждый город сам по себе был в состоянии защищаться от опасности, которая грозила ему, или искусно избегнуть ее. По языку и обычаям, на религиозных празднествах и праздничных играх они были как бы одним народом, но политически представляли из себя бесконечное множество отдельных, лишенных всякого единства, городов и государств; только дорийская аристократия в Спарте, подчинившая себе древних обитателей долины Эврота, завоевавшая близлежащие пограничные местности Аргоса и Аркадии, и обратившая в илотов дорян Месепии, соединила наконец большинство городов Пелопоннеса в один союз, в котором каждый город сохранял или создавал аналогичную существовавшей в городе спартанцев аристократию. Господствуя над Пелопоннесом, будучи врагом уже начавшегося среди покоренных низших классов движения, славная тем, что сломила во многих местах тиранию, там и сям выросшую из этого движения, Спарта считалась носительницей истинно эллинского духа и руководящей державой эллинского мира.

Около этого времени против расходившихся все более и более широкими кругами волн греческого мира возникло обратное течение опасного характера. Карфагеняне показались в Сирте, чтобы удержать жителей Киренаики; они заняли Сардинию, соединились с этрусками, чтобы вытеснить фокейцев из Корсики. Города Ионии, лишенные единства, ослабленные почти каждый внутренними раздорами, не могли более противиться лидийскому царю; они поодиночке заключили с ним договоры и платили ему дань за ту полусвободу, которую он им оставил. Затем на дальнем востоке появился Кир со своим персидским народом, завладел Мидийским царством и основал державу «мидян и персов»; их войска победили при Галисе, подошли к Сардам и сломили лидийское царство; азиатские греческие города тщетно обращались с просьбой о помощи к Спарте; они попытались противиться персам, но были покорены один за другим; покорились и соседние острова. Все они должны были платить дань, доставлять войска; в большинстве их при содействии персидского царя появился новый вид тирании, заключавшийся в иноземном господстве; в других знать возобновила при покровительстве персов свою власть над демосом; они соревновались друг с другом в угодливости; 600 греческих кораблей последовало за персидским царем в его поход против скифов, после которого подчинились персам и северная сторона Пропонтиды, и берег до Стримона.

Как глубоко были унижены эти когда-то столь гордые и счастливые ионийские города. Они недолго переносили это унижение; они возмутились, хотя только от Эретрии и Афин получили помощь кораблями, которые, впрочем, скоро вернулись обратно. Поход ионян против Сард не удался; с моря и с суши надвинулась армия персидского царя; затем последовало поражение в бухте Милета, разрушение этого города, страшная казнь над восставшими и полное порабощение.

Лучшая треть Греции была сломлена; ссылка, бесконечная эмиграция довели население до минимума. Финикийский флот персидского царя господствовал над Эгейским морем. Уже карфагеняне начали подвигаться вперед с западного конца Сицилии, где они утвердились еще раньше; эллины Италии допускали это, вполне поглощенные собственными раздорами; между Сибарисом и Кротоном вспыхнула борьба, окончившаяся разрушением Сибариса, а тем временем подвигавшиеся к югу этруски завоевали уже и Кампанию; сила греческой народности в Италии начала ослабевать.

В Греции хорошо видели, в чем заключался корень зла. Во время борьбы с лидийским царем Фалес убеждал соединить все города Ионии в одно государство таким образом, чтобы впредь каждый город составлял только одну из общин этого государства. И когда началось персидское завоевание, Биант Приенский советовал всем ионийцам сообща выселиться и, водворившись на дальнем западе, осуществить то, что посоветовал Фалес.

Но все предшествовавшее развитие эллинского мира, его главная сила и расцвет были обусловлены полной свободой передвижения и той подвижностью, с какой эллины распространялись во все стороны и везде пускали новые ростки, этим бесконечно жизненным партикуляризмом общим, одна другой меньше, который, занимаясь с самодовольным равнодушием, какое только можно себе представить, ближайшими и касавшимися его лично делами, теперь оказался величайшей опасностью, настоящим «панэллинским бедствием».

Спарте не было суждено сделаться державой, которая могла бы спасти Грецию. И хотя благодаря начавшемуся свободному движению демоса тирания местами и развилась в могущественную организацию, но, будучи основана на насилии против аристократов и любви народных масс, она снова пала.

Только в одном месте, в Афинах, за ее падением последовало не возвращение аристократии, как этого ждала и добивалась Спарта, но смелая реформа в свободном духе, законодательство «с равными правами для всех», которое оставило за вошедшими в состав аттического государства местечками только их общинную самостоятельность и вызвало этим такое развитие внутренних сил, что оно еще при первых своих шагах могло уже выдержать соединенное нападение руководимых Спартой соседних аристократических государств. Теперь Спарта соглашалась возвратить в Афины даже тирана, а этинеты, видевшие в Афинах страшного соперника на море, одни продолжали борьбу, от которой отказались другие государства Пелопоннеса. Чтобы защищаться против превосходных сил их флота, Афины должны были вернуть посланные на помощь ионянам корабли; а за оказание этой помощи они, когда пал Милет, должны были ожидать мщения персидского царя.

Уже его сухопутное войско и флот тянулись от Геллеспонта вдоль берега, покоряя там греческие города, континентальных фракийцев и македонского царя. Фессалийская знать, равно как и полные озлобления против Афин царствовавшие в Беотии фамилии династов искали персидской дружбы. Герольды царя объезжали острова и города, требуя земли и воды; посланные в Афины были сброшены со скалы. Спарта сделала то же, и теперь оба этих государства, только что стоявшие друг против друга, имели общего врага. Но когда персы уже появились на Эвбее, разрушили Эретрию, высадились на аттическом берегу у Марафона, Спарта все еще медлила последовать зову афинян. Из всех эллинов только платейцы сражались рядом с афинянами; день Марафона спас Афины и Грецию.

Это было только первое счастливое столкновение. Афины должны были быть готовы к новой, более серьезной опасности. Фемистокл, по смелости мысли и энергии исполнения величайший государственный муж, какого только имели Афины, указал путь, чтобы встретить ее.

Прежде всего, следовало не давать варварам возможности сделать вторично неожиданное нападение на Аттику с моря; для Спарты и Пелопоннеса тоже было вопросом жизни и смерти отрезать превосходным силам неприятеля более близкий путь по морю. Морские государства Эллады — Эгина, Коринф, Афины не имели столько военных кораблей, сколько выставляли для персидского флота одни азиатские эллины. По предложению Фемистокла — средства для этого дало серебро из лаврийских рудников — флот Афин был увеличен втрое. Пирей превращен в крепкую военную гавань, а вскоре были выстроены и длинные стены, соединявшие город с гаванью. Привлечение в качестве гребцов во флоте массы беднейших граждан, не обязанных служить в гоплитах, к почетному долгу службы усилило демократический характер государственного строя и в то же время придало ему выдержку более строгой морской службы.

Вторая опасность обнаружилась единовременно с приближением громадной армии персидского царя. Открытие в ту пору карфагенянами военных действий в Сицилии должно было показать грекам всю величину грозившей им беды. Но среди них повсюду господствовали несогласия, ненависть и мелочные споры, раздраженность и обособленность упрямого партикуляризма. Только союз между тиранами Сиракуз, и Агригента и соединение ими всех боевых сил греческой Сицилии подавало там надежду выдержать нападение пунийцев. Каким образом создать подобное объединение в Элладе? По совету Фемистокла Афины подчинились гегемонии Спарты; Спарта и Афины пригласили греческие города заключить между собою вооруженный союз, общий совет которого должен был заседать в Коринфе. Подобный союз мог бы связать между собою только присоединившихся к нему; оставалось сделать наиболее смелый шаг, создать политический принцип из национального единства, существовавшего до сих пор только в языке, религии и умственной жизни, и создать таким образом коалицию всех эллинов хотя бы только для борьбы против варваров. Синедрион в Коринфе действовал и распоряжался в этом смысле; он решил, что до победы над варварами должны быть прекращены все раздоры между греческими городами; он объявил государственной изменой всякую помощь персам словом или делом; и всякий город, сдавшийся персам, не будучи принужденным к этому, должен был посвящаться богу и десятая часть его жителей обращена в рабов при храме, когда будет одержана победа.

День Саламина спас Элладу, победа при Гимере — Сицилию. Но к эллинскому союзу присоединилось только большинство городов Пелопоннеса, в средней же и северной Греции кроме Афин присоединились только Феспии и Платея. Битвы при Платее и Микале освободили вплоть до Олимпа материк Греции, острова и Ионийское побережье, а спустя несколько лет также Геллеспонт и Византии. В то же время тиран Сиракуз разбил в союзе с жителями Кум этрусков в Неаполитанском заливе, а тарентинцы, потерпевшие раньше тяжелое поражение от япигов, но победившие их в новых битвах, сделались владыками Адриатического моря.

Но ни италийские и сицилийские греки не присоединились к основанному на Истме союзу, ни этот союз сам, стоя под вялой и подозрительной гегемонией Спарты, не заставил присоединиться к себе Беотию, долины Сперхея и Фессалии. Афинянам, которые при Саламине выставили более кораблей, чем все остальные вместе, и которые вынудили у Спарты освобождение островов и Ионии, освобожденные предложили гегемонию над союзными морскими силами, и Спарта принуждена была допустить то, чему не могла помешать: внутри союза образовался новый союз.

Уже Фемистокл, в котором спартанцы видели своего злейшего врага, пал в Афинах под ударами своих противников, той партии, которая в то же время в союзе со Спартой видела и желала получить опору против возраставшего демократического движения. Быть может, он и придал бы другую, более прочную форму заключенному Афинами морскому союзу; теперь же организовавшие его государственные люди ограничились более свободными формами, равноправностью входивших в состав его государств и пощадили их партикуляризм. Вредные последствия такой организации союза не замедлили скоро сказаться; необходимость принуждать к исполнению союзных обязанностей, карать упущения, сопротивление и отпадения превратила руководящий город в правящий и деспотический, свободные союзные государства в подданных, подчиненных даже юрисдикции аттического демоса.

Как властелин морского союза для охраны моря и для борьбы с варварами Афины владели островами Эгейского моря, эллинскими городами на северной стороне его до Византия, берегом Азии от входа в Понт до Фазелиса на Памфильском море. Под живым импульсом этого могущества снова поднялись эллинская торговля и благосостояние, пользовавшиеся теперь широкой защитой, а сами Афины, смело и творчески идя впереди во всех областях умственной жизни, сделались центром панэллинской образованности в полном смысле этого слова.

Хотя номинально Спарта и сохранила свою гегемонию, но она видела, что ее значение все более и более падает; она начала тайно возбуждать недовольство среди союзников Афин, между тем как Аргос, Мегара, ахейцы и даже Мантинея уже присоединились к Афинам. Возмущение обращенных в илотов мессенян, требование спартанцами, не бывшими в состоянии справиться с ними, помощи у союзных Афин, отсылка из боязни обмана и измены присланного на помощь войска обратно еще до окончания войны повлекли за собой роковой кризис. Афинский народ отвернулся от тех, которые посоветовали снарядить эту экспедицию, дал, чтобы устранить навсегда их влияние, широкое развитие демократическим учреждениям государства, отрекся от эллинского союза, а с ним и от спартанской гегемонии и решил послать ко всем эллинским городам, еще не принадлежавшим к морскому союзу, приглашение заключить новый всеобщий союз.

Разрыв был полный. Началась ожесточенная борьба, не ограничившаяся эллинскими землями: Египет отложился от персидского царя с одним из потомков древних фараонов во главе и просил помощи у Афин; самостоятельный Египет мог бы постоянно угрожать персидской монархии с тыла; берега Сирии, Кипр и Киликия тоже не замедлили бы отделиться; в виду таких соображений Афины послали на берега Нила сильный флот.

Этот смелый замысел афинской политики потерпел неудачу. Египет пал под ударами персов; потерпев там тяжелые потери, после кровавых и не всегда удачных битв на отечественных границах, Афины, чтобы отомстить за нанесенное им варварами поражение, заключили со Спартой мир и пожертвовали всеми приобретениями, сделанными ими на счет пелопоннесского союза на материке.

Остановка Афин на своем пути не примирила ни Спарты, ни аристократических государств, ни партикуляризма. То обстоятельство, что Афины крепче прежнего держали в руках бразды правления над своими союзниками, усилило озлобление подданных, которые теперь уже считали себя вправе надеяться найти в спартанцах и в персидском царе надежную точку опоры. Не взирая на все это, Перикл, хотя силы Афин были наготове, а сокровищница полна, думал с помощью стоявшей выше всего мудрой умеренности и строгого соблюдения союзного договора сохранить мир, а с ним и господство Афин на море, и то только в его прежнем объеме; но благодаря этой политике Афины потеряли инициативу извне, а внутри усилилась оппозиция тех, которые в дальнейшем развитии демократии, в полном применении ее принципов и у союзников, в распространении господства на понтийские и на сицилийские, и италийские греческие города видели единственную возможность встретить тройную опасность, грозившую аттическому могуществу: соперничество Спарты и аристократических государств, ждавшую только удобного случая ненависть персов и отпадение союзников.

Таковы элементы кровавой войны, в течение целых тридцати лет бушевавшей среди эллинского мира и потрясшей его до основания, — войны, в которой суждено было погибнуть накопившемуся в Афинах и под их охраной избытку благосостояния, образованности и благородного искусства и распространявшемуся вместе с ними пониманию нравственных идей.

В этой войне был момент — время Алкивиада и сицилийской экспедиции, когда победа афинского могущества и распространение его также и на моря запада казались несомненными; карфагенян крайне тревожило то, «что афиняне пойдут на их города». Но гениальное легкомыслие того, который носил на своем золотом щите изображение пускающего стрелы Эрота, дала интриге его олигархических и демократических противников на родине случай устранить его, — его, который один только и мог бы довести до конца начатое предприятие. Он перешел к спартанцам, указал им пути, чтобы взять верх над Афинами, склонил в пользу их дела сатрапов Малой Азии и золото персидского царя, конечно под условием категорического согласия Спарты на то, чтобы персидскому царю снова принадлежало все, что принадлежало ему прежде.

Война продолжала свирепствовать с неслыханной переменчивостью; на соединение с флотами Спарты, Коринфа и отложившихся союзников Афин пришел нанятый на персидские деньги флот Сицилии. Ни с чем несравнимое зрелище представляет собою эта борьба афинского народа, его возобновлявшиеся все с новой и новой энергией усилия спасти свой разрушающийся государственный организм, его борьба, которую он продолжал до последнего человека и до последнего золотого венка в своей сокровищнице. После последней одержанной им победы, — победы при Аргинусах, — Афины, раздираемые раздорами партий, преданные своими полководцами, мучимые голодом, пали; спартанец Лисандр разрушил длинные стены и отдал Афины во власть Тридцати.

Было сокрушено не одно только могущество Афин. В течение этой долгой и ожесточенной войны изменился характер афинского демоса; из входивших некогда в его состав счастливых элементов наиболее устойчивые исчезли, а несдерживаемые ничем демократические страсти доставили слишком большую силу разрушительному рационализму, воспитавшему среди него олигархов, которые теперь, пользуясь под управлением Тридцати полною свободою, начали порабощать измученный народ. Среди них находились последние выродившиеся остатки старинных славных фамилий, жестоко опустошенных войною; еще большему опустошению подверглось старинное земледельческое сословие гоплитов, которое неприятельские вторжения на территорию Аттики сначала из года в год, а потом на целые годы загнали в город, где оно без работы, в нищете, затянутое водоворотом городской жизни сделалось чернью. Когда через непродолжительное время изгнанников вернули силой, прогнали Тридцать тиранов и восстановили демократию, — то было восстановлено только имя Афин, имя солоновского законодательства; все было бедно, жалко, бессильно и подавлено; а то обстоятельство, что полномочия должностей уменьшались с вдвойне ревнивой заботливостью, что влияние выдающихся личностей по возможности устранялось, что были найдены новые формы, делавшие неисполнимым самомалейшее ограничение демократической свободы, установило эту опасную форму государственного строя в самой опасной фазе ее колебаний, в фазе пробуждения после сильного хмеля.

Своим призывом к свободе тридцать лет тому назад Спарта соединила против Афин всю ненависть, весь страх и все недовольство, и окружила себя элементами партикуляризма. Теперь победа ее была полная; Спарта возбуждала восхищение в возвращавшихся теперь повсюду аристократах, и ее героем, ее богом был Лисандр; ему воздвигались алтари и в честь его устанавливались праздники. Древнее право Спарты на гегемонию, казалось, объединило теперь наконец Грецию.

Но это был не прежний спартанский город; первым требованием возбуждавшего столько удивления законодательства Ликурга было, чтобы гражданин был солдатом и жил бы, не имея личной собственности, в строгом подчинении порядку и дисциплине; ореол, окруженную которым привыкли видеть Спарту, исчез теперь вместе с победой; теперь обнаружилось, сколько алчности, жажды наслаждений, извращенности и духовной нищеты господствовало в ней наряду с властолюбием и наглости наряду с коварством и ханжеством; число спартиатов постоянно уменьшалось: вместо девяти или десяти тысяч, бывших во времена персидских войн, в следующую эпоху их была только тысяча. Привыкшие на родине к беспрекословному повиновению и внешней дисциплине, они теперь, сделавшись гармостами в городах Эллады, управляли тем своевольнее и насильственнее, везде стараясь ввести тот же олигархический режим, заменивший в самой Спарте древнюю возбуждавшую удивление аристократию; везде налагалось введение его, изгнание побежденной партии, конфискация ее имущества; бродячая масса политических беглецов и их планы и попытки к насильственному возвращению породили постоянную смуту и брожение среди эллинского мира.

Правда, Спарта немедленно послала в Азию войско, но войско наемников для поддержки восставшего Кира, против персидского царя, его брата. И когда Кир пал вблизи Вавилона, когда 10 000, непобежденные в бою, непобежденные и на своем долгом богатом битвами пути среди чуждых земель, достигли моря и возвратились на родину, когда сатрапы персидского царя снова завладели греческими городами Азии и потребовали у них дани, тогда Спарта послала в Азию юного царя Агесилая, который начал торжественным жертвоприношением в Авлиде, словно это предприятие было национальной войной греков, а он был вторым Агамемноном. Но беотийские власти прервали жертвоприношение и изгнали жертвующих из святилища; ни Фивы, ни Коринф, ни Афины, ни другие союзники не оказали требуемой помощи, и первым делом Агесилая в Азии было заключение перемирия с сатрапом.

Теперь озлобление против Спарты в греческих землях стало еще сильнее, чем оно когда-либо было против Афин. Фиванцы помогли афинским беглецам освободить их родной город; Коринф принужден был безучастно смотреть, как в его колонии Сиракузах, которая страдала от жестоких партийных раздоров и для успокоения которой он отослал одного из своих лучших граждан, поддерживаемая спартанцами партия умертвила коринфского посредника и основала тиранию Дионисия; но возмутительнее всего было то, что спартанцы, чтобы принудить Элиду к повиновению, пошли войной на страну божьего мира, опустошили ее и разделили по округам.

Когда при дворе в Сузах, помня о прежнем походе греков почти до Вавилона, озабоченно смотрели на наступление Агесилая, когда выяснилась еще более серьезная опасность нового возмущения Египта, с которым Спарта тотчас же вступила в "сношения, один аттический беглец, Конон, один из десяти стратегов при Аргинусах, составил самый надежный план защиты. Сатрап Фарнабаз получил необходимые деньги, чтобы побудить главнейшие государства Эллады к открытой борьбе против Спарты и чтобы в то же время создать флот, который под начальством Конона изгнал бы с моря ее силы. При новом призыве к свободе Коринф, Фивы, Афины, Аргос составили эллинский союз и поднялись против Спарты; за их первой победой последовало быстрое возвращение Агесилая, битвой при Коронее он проложил себе обратный путь через Беотию. Но Конон уже победил спартанцев и уничтожил половину их кораблей. Затем Фарнабаз переправился с флотом в Грецию, объявляя везде, что он несет не рабство, а свободу и независимость, пристал к Кифере у самых берегов Лаконии, появился затем в союзном совете эллинов на Истме, убеждая их ревностно продолжать борьбу, и при своем возвращении оставил Конону половину флота, который теперь поспешил в Афины, чтобы восстановить на персидские деньги длинные стены и основать новый афинский флот, и навербовал войско наемников; легкое оружие пельтастов, изобретенное и усовершенствованное Ификратом, превзошло тактическое искусство Спарты.

Для Спарты наступила крайняя необходимость вызвать перемену. Средство было под руками; иссякновение персидского золота должно было положить конец и энтузиазму и могуществу, врагов Спарты. Анталкид, посланный в Сузы, одержал верх над Кононом; персидский царь послал «приказ» эллинам, в котором заявлял, что «он считает справедливым, чтобы города Азии принадлежали ему и из островов Кипр и Клазомены, афинянам же Лемнос, Имброс и Скирос, а чтобы все другие греческие города от мала до велика были автономными; с теми, кто не примет этого мира, он будет бороться кораблями и деньгами на суше и на море с помощью тех, которые на него согласны». С могущественным флотом, корабли для которого доставили отчасти греческие сатрапии Малой Азии, отчасти тиран сиракузский, возвратился Анталкид домой мимо Киклад; корабли противников поспешно отступили.

Этот мир был спасением для Персии; благодаря обещанному ему обладанию Кипром — овладеть островом стоило еще много лет труда — персидский царь мог надеяться сломить и Египет; Афины были удовлетворены предоставлением им трех островов; провозглашенная автономия внесла раздор в самые маленькие области Эллады и сделала невозможным всякий союз, всякое территориальное объединение, всякую могущественную организацию в панэллиническом духе, а Спарта была сделана надсмотрщицей и хранительницей этой персидской политики в Греции.

С уничтожением территориальных и городских союзов Спарта деятельно принялась за довершение, согласно принципу автономии, начатой Лисандром системы олигархизации, прерванной Коринфской войной. Соединение Олинфом городов Халкидики в один союз, насильственное присоединение к нему с помощью угроз даже и нежелающих, обращение угрожаемых таким образом к Спарте с просьбой о помощи подали ей повод к походу туда, которому после долгого сопротивления город должен был уступить и распустить свой союз. На своем пути в Олинф спартанцы напали на Фивы, ввели в них олигархию, изгнали все неблагонадежные со спартанской точки зрения элементы и оставили гарнизон в Кадмее. Это был апогей спартанского могущества, апогей и в том отношении, что согласно с истинной природой системы насилия всякое движение, поднимавшееся против гнета, подавало только новый повод усилить его, а усилившийся гнет вызывал новое сопротивление, оправдывавшее усиление деспотических мер, чтобы сломить это сопротивление.

Но в этом расчете был маленький пробел. Правда, Лисандр сломил афинское могущество, но не ту образованность, которая расцвела в Афинах, не тот демократический дух времени, который вырос вместе с ней. Чем произвольнее становилось господство Спарты, тем более обращалась оппозиция против нее к демократии, которая была сильнейшим оружием Афин против Спарты. Введение автономии действовало тоже в этом направлении; везде разрешались старинные узы, которыми окружавшие большой город местечки ставились прежде в обязательные к нему отношения; разрушительная автономия и дерзкие притязания на свободу проникли в самые потаенные уголки и долины; эллинский мир дробился на все более мелкие атомы и благодаря постоянно растущему брожению этого распущенного и крайне возбужденного партикуляризма, развил в себе избыток сил и форм, неурядиц и взрывчатых элементов, сохранить дальнейшее господство над которыми уже более не могла исключительно механическая и внешняя сила Спарты.

Притом еще другое обстоятельство. Пока благодаря аттическому морскому союзу Эгейское море было центром эллинского мира, пока окружавшие его греческие города постоянно чувствовали за собою готовую силу союза, варвары на востоке и на севере держались возможно далеко; когда в ту пору фракийские племена по Гебру дерзнули проникнуть вперед, Афины основанием на Стримоне Амфиполя — туда было послано 10 000 колонистов — преградили им путь к греческим городам побережья; для обеспечения безопасности морского пути и берегов было достаточно одного появления афинского флота в Понте; в дни афинского могущества усилилась эллинизация острова Кипр, даже в Египте эллинский флот бился против персов, даже Карфаген боялся морского могущества Афин.

Анталкидов мир принес в жертву не одни города азиатского побережья; лежавшее посредине море было потеряно; его острова, хотя номинально и автономные, бухты и берега самой Эллады были лишены всякого прикрытия. И как раз в это время зашевелились народы севера; береговые города от Византия до Стримона, защищаемые только своими стенами и своими наемниками, недолго могли бы противиться напору фракийских народов: еще слабо объединенные области Македонии, раздоры между которыми, как некогда афиняне, питали теперь Спарта и города Халкидики, сами находились в постоянной опасности наплыва одрисов с востока, трибаллов с севера и иллирийцев с запада; позади них между Адриатическим морем и Дунаем уже надвигалось кельтское переселение народов. Трибаллы начали свои разбойничьи набеги, которые они скоро доведут до Абдеры; иллирийцы ворвались в Эпир, одержали победу в большом сражении, в котором пало 15 000 эпиротов, опустошили страну до самых отделяющих ее от Фессалии гор и затем повернули назад, чтобы ворваться через открытые горные переходы в Македонию. Для защиты от этой опасности Олинф соединил города Халкидики в один союз; разрушение его спартанцами сделало север Греции беззащитным против варваров.

В то же время еще более серьезная опасность начала грозить западным грекам. С падением морского могущества Афин карфагеняне снова начали свое наступательное движение в Сицилии, взяли Гимеру на севере, Селинунт, Агригент, Гелу и Камарину; чтобы получить мир, Дионисий Сиракузский должен был оставить эти города данниками пунийцев. Кельты ворвались через Альпы в Италию, покорили этрусские земли на По, перешли через Апеннины и сожгли Рим; самниты напали на греческие города Кампании и покоряли их один за другим, а Дионисий захватил города, находившиеся в Бруттии; удержался один только Тарент. По крайней мере, сиракузская тирания все-таки была энергична и деятельна; в постоянно возобновлявшейся борьбе Дионисий вырвал из рук карфагенян берег острова до Агригента, победил этрусских морских разбойников, опустошил их казнохранилище в Атилле и приобрел организованной в обширных размерах колонизацией берега до устьев По и островов иллирийского побережья господство над Адриатическим морем. Со своим правильно организованным господством, со своим заботливым управлением, со своей одинаково энергичной борьбой против беспорядочной демократической и против партикуляристической «свободы», со своим войском из греческих, кельтских, иберских и сабельских наемников, со своей отважной, вероломной и циничной политикой по отношению к другу и недругу, этот монарх был, по-видимому, последним оплотом и защитой греков на западе, — был таким principe, о каком мечтал для спасения современной ему Италии великий флорентинец, но стоявшим на высоте тогдашней образованности, так как он привлекал к своему двору философов, художников и поэтов и сам писал трагедии. Тирания Дионисия и не менее маккиавеллистическое господство Спарты при Агесилае служат типами эллинской политики в эти смутные времена.

Последующее время только еще усилило смуту. Из образованности, центром которой были Афины, из школ риторов и философов вышли политические теории, которые, нимало не заботясь о фактическом положении и данных условиях, измышляли формы и функции идеального государства, государства полной свободы и добродетели, которое одно только могло бы исправить все зло и принести единственное спасение. Сперва они были только лишним смущающим элементом среди этого беспорядочного брожения деспотизма и рабства, произвола и бессилия, среди суетного стремления и искусства наживы и тем более открытой зависти беднейших масс, особенно там, где демократия давала им равные права и большинству решающий голос. Когда мы проследим, как распространялись и приобретали влияние в вольных городах, при дворах династов и тиранов до самой Сицилии, Кипра и понтийской Геракл ей и даже при дворах сатрапов школы Платона, Исократа и др., философия, риторика и просвещение, мы ясно увидим, как над всем этим партикуляризмом и местным устройством поднималось новое обобщающее начало, назовем его хоть верховенством образованности, от которого было крайне далеко грубое господство Спарты.

Решающий поворот вышел не из теории, но, когда он удался, она одела его ореолом великого деяния и помогла ему расширить свое влияние; плывя вместе с усиливающимся течением, она шла к тому, чтобы осуществиться.

Три долгих года терпели Фивы спартанских гармостов, спартанский гарнизон в Кадмее, наглый произвол господствовавшей под ее охраной олигархии и все новые и новые казни и изгнания. Наконец изгнанники дерзнули на освобождение своего родного города; предводительствуемые Пелопидом, они благодаря счастливо удавшейся измене напали на олигархов, умертвили их и призвали народ защищать вместе с ними демократию и восстановить древнее господство их города над Беотией. Присоединение к движению Эпаминонда, этого благородного, философского, вольномыслящего человека, в душе которого жил прекрасный образ великого будущего, придало движению его идеальный характер. Гарнизон Кадмеи был вынужден удалиться, города Беотии, автономия которых была предписана «миром персидского царя», снова привлечены к беотийскому союзу, сопротивление Орхомена, Танагры, Платеи и Феспий сломлено вооруженной силой, стены их разрушены, общины уничтожены и граждане изгнаны.

Тщетно спартанцы старались воспрепятствовать этому. Новый подъем Афин как раз теперь, их быстрое решение создать новый флот, новую симмахию, но с девизом автономии, показали спартанцам весь размер угрожающей опасности. Уже Фивы перешли за границы Беотии, предприняли попытку принудить фокейцев присоединиться к новому союзу и соединились с Ясоном Ферским, сумевшим вырвать из рук династов господство над Фессалией и думавшим надолго сосредоточить в своих руках военное господство. Афинские стратеги разбили спартанский флот в битве при Наксосе; битва при Левктрах открыла Фивам дорогу в Пелопоннес, где с исчезновением страха перед Спартой началась новая шумная жизнь; под охраной победоносного оружия Фив везде ниспровергалось ярмо олигархии, рассеянные деревушки соединялись в городские общины, освободились и восстановили свое государство даже порабощенные мессенцы.

Этой победой Афины были обязаны быстрому и искусному финансовому мероприятию, имевшему, правда, в то же время такое внутреннее влияние, которое оставило и демократии почти только одну внешнюю форму. Богатые граждане на основании новой оценки доставляли необходимые средства для постройки флота и для вербовки наемников, разделившись на группы, в которых наиболее богатые выдавали деньги вперед и заведовали делом. Демос согласился на эту плутократию, которая ему ничего не стоила, согласился тем более, что она с победой при Наксосе создала ему новый морской союз, обещавший ему в будущем могущество, денежные взносы и клерухии. Острова и береговые города охотно присоединились к нему, так как он обещал им охрану и выставлял своим основным принципом автономию, предписанную персидским царем. Таким образом Афины, колеблясь между падающей Спартой и усиливающимися Фивами, пытались восстановить образ своего прежнего господства, иногда даже принуждая силой нежелавших; прежде всего следовало привлечь Амфиполь, основанный некогда Афинами и с помощью которого они прежде господствовали над фракийским побережьем; они приложили все старания, чтобы с помощью македонян и фракийских князей достигнуть своей цели. Поддерживаемый Олинфом, Амфиполь выдерживал многократные нападения Афин.

Теперь в эту борьбу за гегемонию над Грецией вступила четвертая держава. Могущественный Ясон Ферский, почтенный фессалийцами по старинному обычаю их страны званием тага, военачальника, энергично набиравший войско, строивший корабли и создавший еще невиданный в Греции флот, объявил во всеуслышание, что его вооружения направлены против варваров на востоке и что он думает идти войною за море против персидского царя; чтобы придать задуманному предприятию религиозную санкцию, он с торжественным посольством приготовлялся праздновать Пифийские игры в Дельфах, когда был убит заговорщиками, семью юношами, которым затем эллинский мир оказал почести как «убийцам тирана». После кровавых фамильных распрей остаток его власти перешел в руки его зятя, Александра Ферского; через десять лет он был убит своими ближайшими родственниками.

Таким образом Фивы освободились от соперника в тылу, а Спарта находилась в полном упадке; чтобы предупредить новое усиление Афин, Фивы тоже построили флот и начали давать себя чувствовать и на море. Едва успев освободиться, объединенная Аркадия уже полагала, что не нуждается более в фиванцах и может даже потребовать господства в Пелопоннесе. Аркадцы двинулись на помощь аргивянам, чтобы прикрывать от Афин и Коринфа их нападение на Эпидавр, вторглись в долину Эврота и захватили в свои руки часть Лаконии; но тиран Дионисий прислал на помощь спартанцам 2000 кельтских наемников, и аркадцы были отброшены назад; с тем большим ожесточением обратились они против своих западных соседей; они ринулись на Олимпию, чтобы руководить ближайшим празднованием торжества в честь бога, и в святилище бога произошло сражение, в котором они обратили в бегство элейцев, и несчетные сокровища храма испарились в их руках.

Так было здесь, так было и везде; всякий был против каждого; по-видимому, в Греции силы и страсти доставало только для того, чтобы ослаблять то, что было еще могущественно, и опрокидывать то, что грозило подняться. От благодарности, верности, великих мыслей и национальных задач в эллинской политике осталось мало или ничего, а наемничество и эмиграция расшатывали всякий твердый порядок и деморализовали граждан.

Даже Фивы не чувствовали себя достаточно сильными для того, чтобы поддерживать созданные ими перемены; они боялись, что Спарта и Афины могут объяснить при персидском дворе основание Мегалополя и Мессении как нарушение мира, «приказанного персидским царем», и добыть у Персии денег для дальнейшей борьбы. Пелопид и еще несколько человек были посланы из Пелопоннеса в Сузы, где уже находились спартанские послы, и куда не замедлили появиться и афинские. Эти греческие люди выложили теперь перед персидским царем и его двором всю грязь своей родины; но Пелопид одержал верх. Персидский царь указал, чтобы Мессения осталась автономной, Афины вытащили свои корабли на берег, чтобы Амфиполь был автономен и стоял бы под покровительством персидского царя; против ослушавшихся этого приказа греки должны были идти войною; если же какой-либо город не захотел бы идти, то против него надо было выступить прежде всего.

Это был Анталкидов мир на пользу Фив. И Фивы пригласили теперь к себе государства Греции, чтобы выслушать приказ царя. Спартанцы совершенно отвергли его, аркадцы протестовали против приглашения в Фивы, Коринф отказался принести присягу в мире персидского царя, а в Афинах возвратившиеся послы были казнены как изменники.

Тогда Пелопид был захвачен в плен и умерщвлен вышеупомянутым Александром Ферским. Чтобы восстановить порядок в Пелопоннесе, Эпаминонд перешел через Истм и победил при Мантинее спартанцев и союзных ς ними элейцев, мантинейцев и ахейцев; но он сам нашел смерть в бою. А спартанский царь, старик Агесилай, принял от эфоров поручение отправиться в Египет, навербовал на египетские деньги наемников и привел царю Таху, имевшему на службе уже 10 000 эллинов, еще 1000 наемников, чтобы выступить против персидского царя и не позволить ему возобновить господство фараонов.

День Мантинеи положил конец могуществу Фив, которые представленные и облагороженные личностями отдельных деятелей, по смерти их не сумели ни удержать за собою освобожденных или основанных вновь городов, ни примирить с собою уничтоженные города Беотии и соседних фокейцев, локров, малийцев и эвбейцев, прикованных к Фивам силой. После непродолжительного опьянения гегемонии, Фивы, привыкшие к высокомерию и требовательности, сделались тем более невозможными в своем падении.

Второй морской афинский союз тоже не имел большого успеха. Увлеченный небрежностью, корыстолюбием, легкомысленными государственными людьми, уже давно привыкший посылать на поле битвы наемников вместо своих собственных граждан, он дозволял своим стратегам вымогать деньги у друга и недруга; вместо того чтобы вести войну, дозволял себе вводить в союзные города афинских чиновников и гарнизоны, изгонять — так было в Самосе — союзников, разделять их дома и поля между афинскими клерухами с таким полным пренебрежением к праву и к своему долгу относительно заключенного союза, что наиболее сильные воспользовались первым случаем, чтобы отложиться. Усмирить их уже более не удалось: Афины потеряли вторично свою гегемонию на море; но они сохранили за собою еще Самос и несколько других мест; на их верфях было более 350 триер, более, чем у какого-либо другого греческого государства.

Не в меньшем упадке находились, по-видимому, и греки запада. Дионисий Сиракузский до самой своей смерти сохранил всю строгость и твердость своей власти; при его называвшемся тем же именем сыне философы Дион, Каллипп и сам Платон предприняли осуществлять свои идеалы при дворе тирана, пока юный монарх, наскучив этими вещами, не начал показывать оборотную сторону своей превратно образованной духовной нищеты. За бесплодное десятилетие его господства и не менее бесплодное следующее десятилетие пала династия и рассыпалась монархия смелого учредителя.

Произведения греческого духа в поэзии и искусстве и других областях умственной жизни изумительны еще и в это время; имена Платона и Аристотеля показывают достаточно ясно, какие творения этот век присоединил к предыдущим.

Но условия общественной и частной жизни в Греции были поражены тяжелой болезнью; они были безнадежны, если бы греки продолжали двигаться все в том же ложном кругу.

Мало того, что старинные связующие формы религии и нравственности, семейной жизни, государственного и общественного порядка были расшатаны или разъедены рационализмом; мало того, что частые политические перемены разрушили связь с землею в маленьких общинах, что с ростом бродячей массы политических изгнанников росла опасность новых, более серьезных взрывов, но по Греции распространилась разнузданная масса наемников, уже вполне сорганизовавшаяся в «ремесло», готовая сражаться за и против свободы, тирании и отечества, за и против персов, карфагенян, египтян и везде, где только можно было заработать деньги. Хуже было то, что эта образованная Греция своими постоянно возобновлявшимися попытками провести в жизнь идеал государства только увеличивала зло, которое она хотела излечить, что, исходя из ложных посылок, она приходила к не менее ложным заключениям, что она, постоянно имея в виду только автономию малых и малейших общин, не находила форм для обеспечения хотя бы этой автономии и свободы и для защиты, не говорим уже множества ее крупных национальных благ, но хотя бы уже серьезно угрожаемого существования нации.

А между тем было ясно, что нужно Греции. «Среди имевших до сих пор гегемонию государств», говорит Аристотель, «каждое считало согласным со своими интересами проводить в зависевших от них городах строй, соответствовавший их собственному, одни — демократию, другие — олигархию, думая не об их благе, но о собственной выгоде, так что никогда или редко, или только у немногих, осуществлялась истинная лежавшая в середине форма государственности; а у населения сделалось привычкой не стремление к равенству, а желание или повелевать или покоряться». Коротко и ясно указывает великий мыслитель на происходящее из этого лихорадочное и изнурительное состояние: изгнания, насилия, возвращение беглецов, разделение имуществ, увеличение долгов, освобождение рабов с целью произвести переворот; то демос нападает на имущие классы, то богатые захватывают олигархическую власть над демосом; закон и администрация нигде более не охраняют меньшинства от большинства, и против этого последнего меньшинству остается только оружие; гарантия суда исчезает, внутреннему миру грозит ежеминутная опасность; всякий демократический город является прибежищем для демократических, всякий олигархический для олигархических изгнанников, которые не отступают ни перед какими средствами, чтобы поскорее добиться возврата и произвести на своей родине переворот, чтобы отплатить побежденным тем же, что им пришлось потерпеть от них. Между греческими государствами, малыми и ничтожными, нет другого общественного права, кроме этого военного положения страстных партийных раздоров, и первая перемена партии в союзном государстве разрушает едва успевшие образоваться федерации.

С каждым днем становилось яснее и очевиднее, что времена автономного партикуляризма, частичных союзов с гегемонией или без нее прошли, что необходимы новые государственные формы, панэллинические, столь широкие, чтобы в них могли выделиться друг из друга смешанные до сих пор понятия города и государства, и чтобы город нашел внутри государства свое место, как община, прообразом чему служило устройство демосов Аттики, чего попыткой был первый морской союз, но что было приведено в исполнение только относительно власти федерального правительства, а не относительно общинной равноправности членов союза. И не только это: с тех пор в Греции развилось слишком много сил, притязательности и соперничества, вошло в привычку стишком много потребностей и возбуждений, условием жизни сделалось слишком много жизни для того, чтобы грек, заключенный в узкое пространство, в котором все малое являлось великим и все великое малым, мог удовлетвориться тем, чем он был и что он имел, или продолжать развиваться дальше. В Греции накопилось множество элементов брожения, которых было бы достаточно, чтобы перевернуть мир; прикованные к родной почве, не выходя из сферы родины, они могли только, подобно Драконовой жатве Кадма, растерзать и разрушить самих себя. Весь вопрос заключался в том, чтобы был положен конец их беспорядочно разросшимся распрям, чтобы им было открыто новое широкое поле для плодотворной деятельности, чтобы великая мысль зажгла в них все благородные страсти, и чтобы ко множеству еще не заглохших жизненных ростков был открыт доступ свету и воздуху.

С тех пор как победы Лисандра сломили древнеаттическое могущество, опасность извне для Греции постоянно возрастала со всех сторон; разложившись более прежнего на уже вполне обособленные кружки, она все более и более теряла почву на всех своих национальных границах. Греки Ливии были оттеснены пунийцами за Сирт; в Сицилии те же пунийцы отняли у них большую западную половину острова; в Италии под напором апеннинских народов у них отпадал член за членом. Варвары на нижнем течении Дуная, теснимые остановленными уже в своем напоре на Италию кельтами, начали свои попытки прорваться к югу. Греческие города по западному и северному берегу Понта с трудом могли защищаться от трибал-лов, гетов и скифов; из городов южного берега только Гераклея нашла некоторую опору в тирании, основанной там одним из учеников Платона. Другие греческие города Малой Азии, стоя под властью персидского царя, более или менее произвольно управлялись и разграблялись его сатрапами, династами и пронырливыми олигархами. Богатые острова около берегов находились тоже под господством персидского влияния; греческое море не принадлежало грекам более; Анталкидов мир отдал в руки двора в Сузах и дворов сатрапов рычаг, с помощью которого можно было все более и более ослаблять Грецию, заботливо питая вражду между руководящими государствами, и, между тем как в Греции великие политические дела решались «приказами» персидского царя, привлекать к себе на службу столько опытных греческих воинов, сколько это казалось нужным.

Мысль о национальной борьбе против персидской державы никогда не забывалась в Греции; она была для эллинов тем же, чем впоследствии в течение многих столетий борьба с неверными для христиан Запада. Даже Спарта старалась некоторое время скрыть под этой маской свои честолюбивые и корыстолюбивые стремления; Ясон Ферский видел в национальной борьбе, к которой он готовился, оправдание для основанной им тирании. Чем яснее становилось бессилие и внутренняя расшатанность исполинской монархии, тем легче и выгоднее казался труд уничтожения ее, тем общее и увереннее становилось ожидание, что это случится и должно случиться. Пусть Платон и его школа старались найти и осуществить идеальное государство, но Исократ, пользовавшийся все-таки более широким и популярным влиянием, постоянно возвращался к тому, что должно начать борьбу против Персии и что такая борьба будет скорее торжественным шествием, чем походом; как можно, говорили греки, выносить позор, что эти варвары желают быть стражами мира в Элладе, между тем как Греция в состоянии совершать дела, достойные того, чтобы молить об них богов. И Аристотель говорит: эллины могли бы господствовать над вселенной, будь они соединены в одно государство.

И та и другая идея представлялись сами собой, сама собою представлялась и та мысль соединить обе эти идеи, объединение эллинов и борьбу с персами, в одно целое и не дожидаться с одним, пока не будет сделано другое. Только как привести в осуществление эти идеи?

Это предпринял царь македонский Филипп. Можно сказать, что он должен был предпринять это, если желал восстановить и упрочить расшатанную царскую власть своего дома. Политика Афин, Спарты, Олинфа, Фив и фессалийских властителей постоянно поддерживала распри в царском семействе, поддерживала узурпации отдельных глав княжеских фамилий страны и побуждала варваров на македонских границах к вторжениям и разбойническим набегам на Македонию. Единственное право поступать подобным образом давало им только бессилие македонского царства, и поэтому нужно было только создание достаточной силы, чтобы доказать свое право по сравнению с ними, и тогда они не могли уже рассчитывать на более деликатные и мягкие меры со стороны македонских царей, чем те, которые они сами позволяли себе столь долгое время употреблять во вред его интересам.

Успехи Филиппа зиждутся на прочном основании, которое он сумел придать своему могуществу, на постепенности шагов вперед его политики сравнительно с той, то торопливой, то вялой и всегда обсчитывающейся в своих средствах и целях политикой греческих государств, но главным образом на единстве, таинственности, быстроте и последовательности его предприятий, которые теми, против кого они были направлены, считались невозможными до тех пор, пока уже не оставалось более средств ускользнуть от них или оказать им сопротивление. Между тем как в Фессалии с убиением Александра начались беспорядки, афиняне сосредоточили все свое внимание на союзнической войне, фиванцы на священной войне, которая должна была принудить фокейцев к повиновению, а спартанцы прилагали все свои усилия снова достичь некоторого влияния в Пелопоннесе, Филипп настолько раздвинул свои границы к югу и востоку, что с Амфиполем он имел проход во Фракию, с горной областью Пангея — ее золотые рудники, с берегом Македонии — Фермейский залив и доступ к морю, а с Мефоной — путь в Фессалию. Несколько времени спустя его призвали на помощь сильно теснимые фокейцами фессалийцы; он явился, но с трудом мог удержаться против прекрасно руководимого войска грабителей храма; только с прибытием подкрепления ему удалось отбросить их назад; он стоял у входа в Фермопилы; он поставил в Пагасах македонский гарнизон и таким образом сделался господином над гаванью Фессалии и путем в Эвбею. Тогда у афинян открылись глаза; под руководством Демосфена они начали борьбу против силы, которая, казалось, простирала руки к господству над Грецией.

Никто не станет сомневаться в патриотизме Демосфена и в его желании поддержать честь и могущество Афин; и он с полным правом вызывает изумление как величайший оратор всех времен. Был ли он так же велик, как государственный муж, был ли он государственным мужем, какого требовала национальная политика Греции, это другой вопрос. Если бы в этой борьбе победа не склонилась на сторону Македонии, какова бы была дальнейшая участь Греции? В лучшем случае — восстановление афинского могущества в том виде, как оно только что пало вторично, или основанная на автономии союзников федерация, которая не сумела бы отразить варваров на севере, ни подняться против варваров на востоке, ни привлечь к себе и защитить падавший греческий элемент на западе, — или же наконец установление афинского господства над подвластными областями, как уже теперь во владении Афин в форме клерухий отчасти находились Самос, Лемнос, Имброс, Скирос и в более свободной форме Тенедос, Проконнес, Херсонес и Делос; по мере того, как афиняне расширяли бы свое господство, их встречали бы все большая ревность, все сильнейшее противодействие соперничествующих государств; они только усилили бы уже столь глубоко укоренившийся раскол и разорванность греческого мира; чтобы удержаться, они были бы рады всякой помощи, где бы она ни встретилась, даже помощи персов, фракийских и иллирийских варваров истирании. Или Афины хотели только устранить не поддающиеся определению перемены, которые грозило внести господство Македонии над Элладой, чтобы сохранить положение вещей таким, каким оно было. А это положение вещей было настолько жалко и позорно, насколько это лишь возможно, и делалось все хуже и тревожнее по мере того, чем дольше его оставляли в этом уродливом и безобразном состоянии партикуляризма, среди которого Греция постепенно умирала. Хотя афинские патриоты и полагали или говорили, что ведут борьбу против Филиппа во имя свободы, автономии, эллинской образованности и национальной чести, но победа Афин не обеспечила бы ни одного из этих благ, и возобновление господства афинского демоса над союзниками или подвластными местностями с его истасканной и изношенной демократией, с его сикофантами, демагогами и наемными войсками не сохранило бы их. Когда Демосфен думал, что с этими болтливыми, невоинственными, опошлившимися гражданами Афин можно еще вести серьезную политику и довести до конца долгую и трудную борьбу, то, хотя силою своих речей ему и удавалось увлекать их до блестящих решений и наэлектризовывать их на минуту до действий, это было заблуждение, делающее, может быть, честь его сердцу, но конечно не уму; еще большим заблуждением было, когда он думал, что союз с Фивами, Мегалополем, Аргосом и другими государствами, кое-как образовавшийся в минуту опасности, может остановить усиливающееся могущество царя Филиппа, который, если бы у него и удалось выиграть сражение, вернулся бы с удвоенными силами, тогда как греческим союзам первое поражение положило бы конец. Демосфен должен был знать, что означало то, что не он сам был полководцем, исполняющим рекомендуемые им политические проекты, что он должен был вверять их, а с ними и судьбы государства таким полководцам, как своевольный Харет или беспутный Харидем, умевшим управляться с бандами наемников и доставлять им необходимые «харчи». Он должен был знать, что в самих Афинах, лишь только он приобрел бы влияние, против него соединились бы богатство, трусость и эгоизм, что, опираясь на них, его личные противники пустили бы в ход все прижимки и затруднения законодательства, чтобы помешать его планам, — планам, цену которых после дня при Херонее один афинский гражданин определил горькими словами: «Не потеряй мы сражения, мы бы погибли».

Для понимания последовавших за этой великой катастрофой событий необходимо в существенных чертах проследить приведший к ней ход борьбы между Афинами и Македонией.

Великая политическая деятельность Демосфена началась, когда успехи Филиппа против фокейцев, его влияние на партии в Эвбее и занятие им Амфиполя обнаружили образование такого могущественного государства, которое превзошло все самые смелые мечтания греческой политики. То обстоятельство, что афиняне, заняв после первых успехов Филиппа против фокейцев в 352 году Фермопилы, сами выдали, чего они хотят, указало дальнейший путь их противнику. У них еще был их флот, а вместе с тем и перевес на море, которому недоставало лишь быстроты и решительности, чтобы раздавить только теперь еще созидавшийся македонский флот. Афины были опаснейшим врагом Филиппа в Греции; их необходимо было изолировать и победить быстро следовавшими один за другим ударами.

Олинф, стоявший во главе снова вступивших в союз Халкидики городов, четыре года тому назад, когда еще шла борьба за Амфиполь, соединился с Филиппом против Афин и принял из его рук занятую афинскими клерухами Потидею; он тоже считал себя достаточно умным, чтобы извлекать выгоды из того, кого уже боялся; теперь после первых успехов Филиппа над фокейцами Олинф послал в Афины предложение заключить союз; чтобы начать борьбу против них, Филипп воспользовался тем случаем, что они приняли под свою защиту бежавшего претендента на македонский престол и отказывались выдать его. Несмотря на присланную Афинами помощь, халкидский союз был побежден, Олинф разрушен, а другие города союза присоединены к македонской территории (348 г.).

В то же время афиняне предприняли неудачную экспедицию в Эвбею; из тиранов отдельных городов большинство держало сторону Филиппа; он занимал таким образом положение, угрожавшее Аттике с тыла. Он сам, оставив Олинф уже в третий раз, обратился против фракийского царя Керсоблепта, который поддерживал Олинф по наущению Афин. Теперь македонский флот был в состоянии грабить афинские острова Лемнос, Имброс и Скирос и захватывать афинские купеческие корабли; даже Парал, одна из священных афинских триер, была захвачена у берегов Марафона и как трофей уведена в Македонию. А Фивы, жестоко теснимые фокейцами, просили помощи у Филиппа и пригласили его занять фермопильский проход. Чтобы избежать этого неприятного поворота, Афины предложили мир; то обстоятельство, что Афины, чтобы прикрыть Фермопилы и Геллеспонт, потребовали включить в мир фокейцев и Керсоблепта, грабителей храма и варвара, что наконец они и без этих условий готовы были согласиться на мир (348 г.), показывало, сколько значения приобрел Филипп и как много потеряли Афины. Наступивший в одно время с этим последний кризис в священной войне еще ухудшил положение.

Еще фокейцы занимали Фермопилы и отложившиеся от Фив беотийские города Орхомен и Коронею; правда, сокровищница Дельф была близка к истощению, но они надеялись на Афины, и к ним на помощь с тысячью гоплитов пришел спартанский царь Архидам. Обещанием передать дельфийскую святыню в руки Спарты Филипп добился возвращения спартанцев домой; за право свободно отступить со своими 8000 наемников предводитель фокейцев — это было в те дни, когда афинский демос соглашался на этот мир — передал македонянам Фермопилы. Филипп вступил в Беотию; Орхомен и Коронея сдались; Фивы были рады получить обратно эти города из рук Филиппа. Вместе с фиванцами и фессалийцами Филипп созвал совет аафиктионов; Афины не приняли в нем участия. Таким образом был произнесен приговор над фокейцами: они были исключены из священного союза, их 22 города уничтожены, стены их разрушены; те, которые удалились вместе с наемниками, были прокляты и объявлены вне закона, как грабители храма; едва было не прошло предложение этейцев казнить всех способных носить оружие жителей. Дальнейшим постановлением амфиктионов голос фокейцев был передан Филиппу, и в его руки отданы заведование Пифийскими играми и охрана дельфийского храма.

Таким образом он стал во главе этого священного союза, который благодаря только что происшедшему приобрел такое политическое значение, какого он никогда прежде не имел. Первое применение этого значения коснулось Афин, которые медлили признать принятые постановления и переданные Филиппу полномочия; амфиктионийское посольство явилось в Афины, чтобы потребовать положительного согласия. В случае отказа собрание изрекало отлучение над Афинами, а войско Филиппа было готово привести его в исполнение. Даже сам Демосфен советовал уклониться от священной войны.

Уверенным шагом шла вперед политика Филиппа. Теперь эпирское царство было у него в руках; надежда на общую борьбу против Спарты склонила на его сторону города Пелопоннесар его приверженцы господствовали в Элиде, Сикионе, Мегаре, в Аркадии, Мессении и Аргосе. Затем он стал твердой ногой в Акарнании, заключил союз с этолянами и отдал им Навпакт, которого они желали. Со стороны суши держава Афин была окружена со всех сторон и почти что парализована. Но им оставалось еще море; вместе с Херсонесом их флот обеспечивал им Геллеспонт и Пропонтиду. Филипп должен был стараться поразить их там. Продолжая постоянно повторять им свои уверения в дружбе и миролюбии, он снова бросился на Керсоблепта и родственных ему мелких фракийских князей, подчинил себе земли по обоим берегам Гебра, обеспечил их за собою рядом основанных им в глубине страны городов, и греческие города на Понте до самого Эдесса охотно вступили с ним в союз. Впечатление, произведенное его успехами, было так сильно, что король гетов на нижнем Дунае просил его дружбы и прислал ему в жены свою дочь.

В неменьшей степени устрашили эти успехи и противников Филиппа в Греции. Требование афинян восстановить фракийских князей, бывших их союзниками, отправка клерухов для защиты угрожаемого Херсонеса, отказ города Кардии принять их, отклонение Афинами предложения Филиппа решить спор третейским судом и нападение и разрушение афинскими стратегами уже принадлежавших Македонии городов на Пропонтиде — все это привело к новой войне.

Филипп заключил союзы с Византием, Перинфом и другими городами, освободившимися от Афин в союзническую войну, и в силу этого потребовал их помощи в борьбе против фракийцев; но они не оказали ее, боясь его увеличивавшегося могущества; Афины предложили им союз и помощь войсками. Они отвратили уже от него большинство городов Эвбеи, заключили союз с Коринфом, акарнанцами, Мегарой, Ахеей и Керкирой и вступили в новые переговоры с Родосом и Косом; они указали при дворе в Сузах на опасности, которыми угрожало персидскому царству растущее могущество Филиппа; афинский стратег в Херсонесе получил персидские субсидии, и увлечение афинского демоса делом спасения греческой свободы росло с каждым днем.

После победы над фракийцами Филипп обратился против Перинфа и Византия, служившем ключом к Понту; с падением этих городов могущество Афин было бы подрезано под самый корень. На ультиматум Филиппа афиняне отвечали объяснением, что он нарушил предположенный мир; они послали византийцам обещанный флот; от Родоса, Коса и Хиоса, союзников Византия, явилась помощь; ближайшие сатрапы поспешили поддержать Перинф и послали войска во Фракию. Филипп принужден был отступить.

Он обратился теперь против скифов. Скифский царь Атей по сю сторону устьев Дуная был опасным соседом для новооснованного им города в долине Гебра; он побил его. Затем он направился домой через область трибаллов; они, бывшие нередко докучными соседями для границ Македонии, должны были тоже научиться трепетать перед его силой. Ему надлежало обеспечить себя в тылу, чтобы нанести решительный удар афинянам.

А эти действовали ему в руку. Они возобновили свои старинные приношения в дельфийском храме за битву при Платее с надписью: «Из добычи, отнятой у соединившихся для общей борьбы против эллинов, персов и фивян». В собрании амфиктионов локры Амфиссы принесли, по наущению Фив, жалобу на это и потребовали тяжелой денежной пени; афинский посол Эсхин отвечал им упреком в том, что они вспахали принадлежавшую дельфийскому храму землю; он привел собрание в такое возбуждение, что было принято решение немедленно покарать этих грабителей храма; но земледельцы Амфиссы прогнали назад амфиктионов и пришедших с ними дельфийцев. После такого позора было решено созвать экстраординарное собрание амфиктионов, которое должно было принять необходимые меры, чтобы покарать это кощунство. Посланные Афин и Фив не явились; Спарта была исключена со времени окончания священной войны; явившиеся на собрание постановили объявить священную войну против Амфиссы и поручили ее близлежащим племенам. Она не имела успеха; земледельцы Амфиссы продолжали упорствовать. Следующее очередное собрание — осенью 339 года — поручило царю Филиппу наказать их кощунство и принять на себя гегемонию в священной войне.

Он явился не с одной только целью наказать пахарей Амфиссы. Афины возобновили войну против него и принудили его отступить из-под Византия и Перинфа; благодаря своему походу за дельфийского бога он мог привести свое сухопутное войско в ближайшее соседство с границами Аттики и продолжать войну там, где афинянам не могли оказать никакой помощи их морские силы; то обстоятельство, что они сами подали повод к решению относительно Амфиссы и что они должны были теперь обратиться против того, кто пришел исполнить его, открывало перед глазами всего мира их неправоту и внутренние противоречия их политики. Он имел право рассчитывать на Фивы, которые к тому же, будучи полны озлобления против Афин, были обязаны со времени войны против фокейцев благодарностью ему и спасшему их оружию Македонии и были связаны с ним союзом. Никея у входа в Фермопилы с юга, которую он отдал фессалийцам, открывала ему путь к югу. От Гераклеи, лежавшей при северном входе в Фермопилы, он послал вперед через проход в области Дориде, ближайшим путем к Амфиссе часть своего войска; с главными силами он прошел через Никею в проход, ведущий к Элатее, расположенной на возвышенной части фокейской равнины Кефиссы; поздней осенью 339 года он был в Элатее и укрепился там; перед ним лежали открытыми границы Беотии и путь в Афины, позади его были проходы, обеспечивавшие его связь с Фессалией и Македонией.

Он связался с Фивами и предложил городу, если он пойдет с ним вместе против Афин, участие в победной добыче и расширение его области, или, если он не желает воевать заодно с ним, требовать беспрепятственного пропуска. Одновременно с этим в Фивы явились афинские послы; не взирая на все случившееся за последние двадцать лет, рвению Демосфена удалось добиться заключения союза между Афинами и Фивами. Фивы послали на помощь локрам Амфиссы корпус наемников; Афины предоставили им 10 ООО солдат, навербованных ими; оба города пригласили изгнанных фокейцев возвратиться на родину и помогли им снова укрепить несколько главных пунктов страны. Но македоняне подступили к Амфиссе и побили наемные полчища врагов; Амфисса была разрушена, Афины и Фивы вооружались с величайшей поспешностью и призвали к оружию даже граждан, чтобы встретить в Фокиде главные силы Филиппа; афинское войско двинулось к Фивам и соединилось с беотийским. Два удачных сражения придали им храбрости и уверенности в себе; Коринф, Мегара и другие союзники Афин прислали тоже вспомогательные войска.

Но Филипп не отступил; он вытребовал подкрепления из Македонии; с теми, которых привел его сын Александр, его войско усилилось до 30 000 человек. Может быть в это время царь послал в Фивы предложение вступить в переговоры; но энергичный протест Демосфена победил миролюбие беотархов. Если бы только войско союзников — численностью оно превосходило македонское — в такой же степени сумело удержать за собою и военную инициативу; они стояли на крепкой позиции при входе в Фокиду, у Кефиссы. Движение Филиппа влево принудило их отступить назад на равнину Беотии. При Херонее Филипп встретил их для битвы (ав1густ 338 года); борьба была в высшей степени упорная; долго колебавшееся сражение решила атака кавалерии, руководимая Александром; победа была полная. Войско союзников было рассеяно и уничтожено. Судьба Греции была в руках Филиппа.

Но в намерения его политики не входило, да он и не был настолько ослеплен своей победой, чтобы обратить Грецию в провинцию Македонии. Только фиванцы понесли заслуженную кару за свое отпадение. Они должны были снова принять к себе изгнанников и составить из них новый совет, который присудил вчерашних вожаков и совратителей города к смерти или изгнанию. Беотийский союз был уничтожен, общины Платей, Орхомена и Феспий восстановлены, Ороп, отнятый Фивами у Аттики двадцать лет тому назад, возвращен Афинам, наконец была занята македонским гарнизоном Кадмея, такая позиция, откуда можно было поддерживать спокойствие не только в Фивах, но и в Аттике и во всей Средней Греции.

Насколько строго были наказаны Фивы, настолько же милостиво было поступлено с Афинами. В минуты первого волнения после погрома там приготовились к борьбе на жизнь и на смерть; во главе войска хотели поставить Харидема и вооружить рабов, но участь Фив и предложения царя охладили их рвение; предложенный царем через одного из пленных, оратора Демада, мир был принят; афиняне получали обратно без выкупа всех пленных, сохраняли Делос, Самос, Имброс, Лемнос и Скирос и снова приобретали Ороп; их усмотрению, — может быть, только для формы — было предоставлено присоединиться или нет к общему миру царя с эллинами и к союзному совету, который он учредит вместе с ними. Афинский демос постановил оказать царю всевозможные почести, дал ему, его сыну Александру и его полководцам Антипатру и Пармениону право гражданства, воздвиг ему как «благодетелю города» статую на площади и т. п.

Но свое дело в Греции царь думал основать не на одном только страхе; и македонская партия, на которую он рассчитывал или которая образовалась снова, состояла не из одних только изменников и купленных деньгами людей, как это изображает Демосфен. Замечательно, что одним из самых верных приверженцев царя был Демарат, друг и боевой товарищ Тимолеонта при освобождении Сицилии, более всех исполненный великой мыслью о национальной борьбе против персов. И другие тоже должны были держаться убеждения, высказанного Аристотелем в словах: что царская власть по своей природе только одна в состоянии стоять выше партий, расшатывающих государственную жизнь Греции, что она одна только может создать справедливую среднюю форму государства, «ибо задача царя быть стражем, чтобы имущие классы не терпели ущерба в своем имуществе, а демос не терпел бы от своеволия и высокомерия». Частые опыты тирании не могли достигнуть этого результата, «потому что она опирается не на свое собственное право, как исстари учрежденная царская власть, но на благосклонность демоса, или на насилие и правонарушение».

Действовал ли Филипп в этом смысле?

Минуя область Аттики, он прошел далее, в Пелопоннес. Мегара, Коринф, Эпидавр и другие города, думавшие прежде защищаться за своими стенами, просили теперь мира; царь даровал им мир каждому в отдельности, — коринфянам под условием, чтобы Акрокоринф был занят македонским гарнизоном; подобными же мирными договорами, с наказом присылать в Коринф уполномоченных для заключения всеобщего мира, сопровождалось его дальнейшее движение по Пелопоннесу. Только Спарта отвергла все предложения; Филипп прошел по Лаконской области до самого моря и, по решению третейского суда из всех эллинов, определил границы Спарты с Аргосом, Тегеей, Мегалополем и Мессенией, так что важнейшие проходы попали в руки тех, которые предпочли бы, чтобы полное уничтожение ненавистного государства освободило их от всех будущих забот.

Уже посольства греческих государств — кроме Спарты — собрались в Коринфе; там был заключен «всеобщий мир и союзный договор», быть может, на основании предложенного царем Филиппом плана, но конечно не в форме одностороннего македонского приказа. Свобода и автономия каждого греческого государства, мирное пользование своею собственностью и взаимная гарантия этого, свобода сношений и постоянный мир между ними, — таковы были основы этого соглашения; для обеспечения и приведения в исполнение пунктов этого договора был установлен «всеобщий союзный совет, на который каждое государство должно было послать своих представителей; главной их задачей было следить за тем, чтобы в союзных государствах не происходило изгнаний или казней вопреки существующим законам и конфискаций, прощения долгов, раздела имуществ и освобождения рабов с целями переворота». Между объединенными таким образом государствами и македонским царем был заключен вечный оборонительный и наступательный союз; ни один грек не должен был служить против царя или помогать его врагам под страхом быть наказанным изгнанием и потерей всего имущества. Суд над нарушителями союзного договора был передан совету амфиктионов. Наконец, как краеугольный камень всего была решена война против персов, чтобы отомстить им за все содеянные над греческими храмами святотатства; царь Филипп был назначен полководцем в этой войне, с неограниченной властью на суше и на море.

Филипп возвратился в Македонию, чтобы заняться приготовлениями к великой национальной войне, которую он задумал начать ближайшей весной. Посылка сатрапа на помощь во Фракию давала ему вполне законный повод начать войну с персидским царем.

Замечательно, что в то же время судьбы Сицилии устраивались совершенно обратным образом. В самом жалком состоянии, теснимые тиранами и угрожаемые карфагенянами, патриоты Сицилии обратились к Коринфу с мольбой о спасении. Оттуда был послан к ним с небольшим войском благородный Тимолеонт. Он низложил тиранию в Сиракузах и затем в других городах по очереди и отбросил карфагенян на их прежние границы в западном углу острова (339 г.); в освобожденные города он привлек множество новых греческих поселенцев, восстановил в них демократическую свободу и автономию; в Сицилии, по-видимому, должна была снова расцвести та форма государственной жизни, которая пала на родине. Но новосозданное положение вещей только ненадолго пережило смерть великого мужа (337 г.); еще прежде чем карфагеняне успели решиться на новые нападения, эти демократии путем олигархии или тирании уже снова враждовали между собою. Менее всего они могли ожидать спасения из Великой Греции; быстро усиливавшееся именно теперь движение италийских народов создавало там еще не пришедшим в полный упадок городам новые опять затруднения; царь Архидам спартанский, взятый на службу терентинцами, пал, сражаясь во главе своих наемников с мессапийцами, как говорят, в тот самый день, когда Филипп победил при Херонее.

Эта битва и коринфский союз повлекли за собою, по крайней мере, в пределах родины объединение эллинов, служившее гарантией внутреннего мира и общей национальной политики во вне. Это объединение было не только международного, но и государственно-правового характера, как его некогда рекомендовали ионийцам Фалес и Биант: это не была та гегемония, которую афиняне в лучшие дни своей славы слишком скоро должны были превратить в господство, чтобы удержать ее за собою, и не та система насилия, которую после Анталкидова мира пыталась установить Спарта именем персидского царя на служение его политике, — но это была федеральная конституция с правильно организованным советом и судом над входившими в состав союза государствами, с общинной автономией отдельных государств, с постоянным миром в пределах родины и свободой внутренних сношений, с гарантией всех за каждого и, наконец, с окончательно решенною войною против персов, причем главенство в команде над войсками и во внешней политике всякого государства, в силу союзной клятвы, было передано гегемону союза, властителю Македонии.

Какой тяжелой борьбы, каких суровых мер ни стоило достижение этих результатов, но македонский царь оказывал честь себе и эллинам, когда предполагал, что борьба против персов, ставшая возможной только таким образом, что расширение общего национального могущества, внешние успехи и благословения внутри, которые обещало это дело в случае своей удачи, заставят забыть поражения и жертвы, которых потребовало его создание. Но только его неоднократные заверения и принятые им на себя по союзному договору обязательства служили ручательством, что его оружие будет посвящено великой национальной борьбе; его собственный интерес предписывал ему с самого начала эту политику, собрать силы Греции, чтобы получить возможность решиться на борьбу с Персией, а эту борьбу предпринять для того, чтобы тем вернее соединить и прочно слить воедино еще оставшиеся здоровыми силы в жизни греческих государств.

Его могущество, одно только, подобно защитному валу, и прикрывавшее Элладу от варваров севера, под ударами которых уже пала Италия, было теперь достаточно велико и торжественным образом призвано выступить во главе объединенной Греции на борьбу против варваров на востоке. Эта война вела за собой освобождение греческих островов и городов, со времени падения Афин, со времени Лисандра и со времени Анталкидова мира снова подпавших персидскому игу, — открытие Азии для свободных сношений и греческой промышленности, для прилива туда эллинской жизни, а избытку беспокойных, волнующих и одичалых элементов, от которых до сих пор тяжело страдала изнывавшая в своем беспорядочном партикуляризме и порождавшая все новые, худшие и более разрушительные элементы Греция дала место, случай и заманчивые перспективы найти в новых условиях жизни, новую почву для действительности и исцелиться, работая над множеством новых задач.

Космополитический дух, развившийся в Греции в одно время с упорным партикуляризмом благодаря распространившимся на весь мир сношениям, множеству изгнанников, наемничеству, куртизанкам, рационализму и образованности должен был наконец, чтобы не растратить бесполезно остаток национальных сил, найти соответственное выражение в правильной деятельности с рассчитанными последствиями. Этой цели он достигал походом в Азию.




Если таким образом со стороны Европы все было готово к окончательному кризису, то со стороны Азии точно так же обширное царство персов достигло того пункта, когда элементы силы, на которых были основаны его прежние успехи, истощились, и оно, по-видимому, держалось только инертной силой раз совершившегося факта.

О природе и устройстве этого персидского царства до нас дошло немного сведений, да и это немногое по большей части весьма внешнего характера, — почти исключительно сведения с точки зрения тех, которые в персах видели и презирали только варваров; и лишь в величавой фигуре Дария, нарисованной нам одним из бойцов при Марафоне в его драме о персидских войнах, чувствуется отчасти глубоко мощная натура этого благородного народа.

Быть может, мы имеем право дополнить и углубить это впечатление тем, как выразился его характер в непосредственном складе его внутренней жизни, в его религии и его священной истории. Они свидетельствуют о высокой нравственной силе, с которой персы сравнительно с другими народами Азии вступают в историю, о серьезном и торжественном понимании задач, для которых живет индивидуум и народ. Чистота дел, слов и помышлений — вот чего требует эта религия; правдивость, святость жизни, исполнение долга с полным самоотвержением — вот закон, открытый людям Заратуштрой, провозвестником божьего слова. В сагах о Джемшиде и Густаспе, о битвах с туранцами, у них развиваются представления о том, чего искать и избегать должна действительная жизнь, совсем иные, чем у греков, в их песнях о Трое, Фивах и аргонавтах.

В самой глубокой древности по возвышенным равнинам, простирающимся от Демавенда до реки Синда, бродили дикие орды; затем появился возвеститель нового закона, пастырь человеков, Хаома, передал свое учение отцу Джемшида и люди начали селиться и возделывать поля; и когда Джемшид сделался царем, он упорядочил жизнь своего народа и сословий своего царства; в его блестящее царствование не умирали животные и не увядали растения, в воде и плодах нигде не было недостатка, не было ни мороза, ни жары, ни смерти, ни страстей, повсеместно господствовал мир. Он с гордостью говорил: «От меня исходит разум, еще не было царя, подобного мне; земля стала такою, как я желал; пищу, сон и радость люди имеют через меня; у меня все могущество, и смерть я изгнал с лица земли; поэтому они должны называть меня творцом вселенной и молиться мне». Тогда блеск божий оставил его; губительный Зохак победил его, прогнал и начал свое грозное царствование; затем последовали времена дикого восстания, из которого победителем вышел, наконец, герой Феридун; он и после него его род, род «людей первой веры», господствовали над Ираном, ведя постоянно тяжелую борьбу с дикими туранцами, пока, наконец, при шестом царе после Феридуна, при царе Густаспе, не появился вестник неба, Заратуштра, чтобы научить царя мыслить, говорить и действовать согласно с законом.

Основой нового закона была вечная борьба между светом и тьмою, между Ормуздом и семью князьями света, с одной стороны, и Ариманом и семью князьями тьмы — с другой; оба они со своими воинствами борются за господство над миром; все сотворенное принадлежит свету, но тьма принимает участие в беспощадной борьбе; только человек стоит между ними, чтобы по свободному выбору или помогать добру или уступать злу. Сыны света, иранцы, ведут таким образом великую борьбу за Ормузда, чтобы подчинить его господству вселенную, устроить ее по образцу царства света и хранить ее процветание и чистоту.

Таковы верования этого народа и импульсы, из которых развивалась его историческая жизнь; они живут, одни возделывая поля, другие ведя пастушескую жизнь, в суровой горной местности Персиде, под властью своих благородных родов, о бесчисленных замках которых мы слышим по прошествии целых веков; во главе их стоит племя парсагадов, знатнейшему роду которых, роду Ахеменидов, принадлежит наследственная царская власть над народом. Царевич Кир при дворе царя в Экбатанах увидел столько высокомерия, слабости и достойных презрения поступков, что почел за благо завладеть властью для своего более строгого народа. Он созывает, — так гласит сказание, — племена, в один день приказывает им вспахать поле и почувствовать весь гнет подданства, а на другой день созывает их на торжественный пир; он приглашает их сделать, выбор между печальной жизнью раба, пригнетенного к земле, и прекрасною жизнью победителя; и они избирают борьбу. Он ведет их на мидян, одерживает победу и становится властелином их царства, доходившего до Галиса и до Яксарта. В дальнейшей борьбе он подчиняет себе лидийское царство и страну до моря Иаонов, {Иаоны — поэтическая форма вместо ионян. Море Иаонов — Эгейское море (Ред.)} и вавилонское царство до самых границ Египта. Сын Кира Камбиз присоединяет к этому царство фараонов; из древних народов и царств никто не может противиться силе молодого народа. Но мидяне пользуются походом персидского царя за Египет в пустыню и его внезапной смертью; их жрецы, маги, провозглашают персидским царем одного из своей среды, называют его младшим сыном Кира, на три года освобождают народы от военной службы и податей; и народы охотно подчиняются им. Но в скором времени восстает ахеменид Дарий с главами шести других племен, и они умерщвляют магов и их знатнейших приверженцев. «Я возвратил господство, отнятое у нашего рода; я восстановил храмы и поклонение покровителю нашего царства; таким образом милостью Ормузда я возвратил себе отнятое, я возвратил прежнее счастье своему царству, Персии, Мидии и другим провинциям», — так гласит надпись Дария.

Дарий организовал царство. Персидской культуры, которая могла бы победить и переделать также и внутренне побежденные открытою силою народы, как некогда сделали это культуры Вавилона и Ассирии, не существовало; религия света, составлявшая главную силу и преимущество персидского народа, не могла и не хотела обращать к себе; поэтому следовало утвердить единство и прочность царства на организации державы, которая его основала и должна была управлять им. Эта организация была полною противоположностью того, как развился греческий мир: в Греции мы находим один народ разделившимся на тысячи вполне автономных кружков, из которых каждый жил своей изолированной жизнью благодаря неисчерпаемому богатству их подвижного и оригинального ума, — в Персии множество наций, по большей части уже отживших и неспособных устроить свою собственную жизнь, были сплочены в одно силою оружия и удерживались строгим и гордым превосходством персидского народа и персидского царя, «богоподобного человека», во главе их.

Эта монархия, простиравшаяся от греческого моря до Гималаев, от африканской пустыни до степей Аральского моря, не отнимает у народов их индивидуальности и привычного им образа жизни, охраняет их в том, «чего требует их право», относится с терпимостью ко всем религиям, заботится о торговле и благосостоянии народов, оставляет им даже их родовых князей, если они изъявляют покорность и платят дань, — но ставит над ними крепко сплоченное здание военного и административного единства, носители которого избираются из господствующего племени, племени «мидян и персов». Одинаковая религия, суровая и строгая жизнь в полях и лесах, воспитание при дворе и на глазах царя призванной к военной службе знатной молодежи, собранное при этом дворе войско десяти тысяч бессмертных, две тысячи копейщиков и две тысячи всадников, стекающиеся изо всех частей обширного государства в столицу подати и собираемые в государственном казнохранилище подарки, строгая иерархия и чинопочитание собирающихся при дворе знатных персов до самых «единостольников» и «родственников» царя включительно — все это вместе придает столице государства необходимую силу и значение, чтобы быть объединяющим и могущественным центром. Строящаяся по всему царству сеть больших дорог, почтовые станции с находящимися всегда наготове эстафетами, крепости, воздвигнутые около всех важных проходов и пунктов границы, обеспечивают связь между частями страны и возможно быстрое пользование центральной силой. Послы персидского царя могут таким образом менее чем в десять дней передавать депеши из Суз в Сарды (350 миль), и в каждой местности есть готовое войско, чтоб исполнить заключающийся в них приказ.

В административном отношении Дарий разделил царство на двадцать сатрапий, не принимая в соображение национальности или исторические мотивы; это географические округа, определяемые природными границами. Все отношения местных жителей к государству ограничиваются тем, что они должны оставаться покорными, платить дань и, когда происходит общий набор, отправлять военную службу, содержать сатрапа с его двором и расположенные в главных городах и пограничных крепостях их области войска персидского царя. Сатрапы — «цари только подвластные персидскому царю» — ответственны за повиновение и порядок в их сатрапии, для защиты которой, равно как и для увеличения области и дани, они ведут войну и заключают мир по приказу и без приказа из столицы. Они, в свою очередь, тоже передают отдельные округа своей области местным жителям или своим любимцам, которые собирают дань и управляют там. Расположенными в сатрапии войсками они могут пользоваться, но эти войска стоят под командой назначенных самим царем полководцев, соединяющих часто в одних руках начальство над войсками нескольких смежных сатрапий. Бдительность и храбрость войск, верность сатрапов, постоянный надзор царя за ними при посредстве своих послов, эта поднимающаяся ступенями пирамида монархических организаций есть форма, сплачивающая подвластные земли и народы.

Через богатые льготы, постоянно возобновляемые дары в знак милости и почести и через крупное жалованье за военную службу знать и народ Персии как бы участвуют в преимуществах власти своего царя. Это, а с другой стороны постоянный надзор и контроль, строжайшая дисциплина, произвольное и часто кровавое правосудие царя поддерживают страх и верность долгу в призванных к службе. Горе сатрапу, который даже только мало заботится о земледелии, о благосостоянии своей провинции и об орошении, который не разводит парков, в провинции которого убывает народонаселение или отстает культура почвы, который угнетает подданных: по воле царя и мыслию и делом они должны быть правыми слугами чистого учения; все их взоры должны быть обращены на царя и только на него; как Ормузд, которого он является изображением и орудием, правит царством света и борется с губительным, замышляющим зло Ариманом, так же и он неограничен, непогрешим, выше всех и вся.

Таковы основные черты этой организации власти, являющиеся результатом особенностей в характере персидского народа, его старинной наивной приверженности к главе племени и гордого чувства законности, господствовавшего в его старых родовых организациях. Эта грандиозная организация деспотической власти покоилась на том основании, что личное достоинство и сила одного ее обладателя возобновлялась в каждом преемнике, что двор и гарем вблизи, сатрапы и начальники войск вдали не переставали быть руководимыми и управляемыми им и что господствующий народ оставался верен самому себе, своей строгости и грубости и слепой преданности богу-царю.

В царствование Дария могущество Персии достигло своего высшего расцвета, на какой оно только было способно; подвластные народы благословляли ее господство; даже везде в греческих городах нашлись почтенные люди, которые ценою тирании готовы были склонить себя и своих сограждан под персидское иго; нравственное уважение благородных персов к умным эллинам не могло увеличиться от этого. После Дария, после поражений при Саламине и Микале начали показываться первые признаки застоя и упадка, которому должно было с прекращением его победоносного и завоевательного роста подвергнуться это неспособное к внутреннему развитию государство. Ослабление деспотической силы и влияние двора и гарема начали давать себя чувствовать уже по смерти Ксеркса; завоевания на фракийском берегу, Геллеспонт и Босфор, греческие острова и города по берегам Малой Азии были потеряны; скоро отдельные из подвластных народов начали делать попытки к освобождению, восстание Египта и восстановление там старинной туземной династии уже встретило поддержку со стороны Эллады. С другой стороны, чем счастливее были в своих войнах сатрапы передовых земель и чем более видели они ослабление личной воли и силы своего повелителя, тем смелее действовали они в своих собственных интересах и стремились к самостоятельной и наследственной власти в своих сатрапиях. Но крепкое здание государства было еще достаточно прочно, а в знати и народе Персии была еще настолько жива старинная дисциплина и верность, что она могла еще бороться с проявляющимся местами злом.

Серьезнее сделалась опасность, когда по смерти Дария II (427—404 гт.) его младший сын Кир поднял знамя восстания против старшего, Артаксеркса II, который уже надел на себя тиару. Кир, родившийся не до вступления отца на престол, как его брат, но когда его отец был уже царем, считал себя обладателем таких же законных прав, в силу которых Ксеркс наследовал некогда Дарию; еще отец послал его, любимца матери Парисатиды, «Караном» в Малую Азию и сделал его, по-видимому, «владыкой» над сатрапиями — Каппадокией, Фригией и Лидией; между тем как прежние сатрапы на морском берегу, Тиссаферн и Фарнабаз, во время жестокой борьбы между Афинами и Спартой поддерживали из соперничества друг с другом то одно, то другое государство, Кир, следуя бесспорно верной в интересах своего государства политике, быстро и решительно стал на сторону Спарты. Даже по свидетельству греков этот молодой князь был полон ума и энергии, военных талантов и отличался свойственною его народу строгостью характера; он мог показать спартанцу Лисандру парк, который он почти весь создал собственными руками; и когда последний недоверчиво посмотрел на его золотую цепь и богатые одежды, Кир поклялся Митрой, что он каждый день не садится за стол, пока не исполнит своего долга относительно полевых работ и воинских упражнений. Он научился понимать и ценить военное искусство и храбрость греков; то обстоятельство, что главным образом его помощь доставила Лисандру победу над Афинами, что с падением Афин наступил конец морскому господству, наносившему до сих пор тяжелый урон персидскому царству, и что Спарта изъявила положительное согласие на возвращение Персии греческих городов Азии, делало, по его мнению, безопасным навербовать как ядро войска, с которым он думал овладеть подобавшим ему царством, 13 000 греческих наемников, пеструю смесь из всех греческих государств, вослед которым Спарта потом прислала в Исс еще 700 гоплитов. Тиссаферн, сатрап Ионии, личный враг Кира, своевременно послал предостережение в Сузы; Артаксеркс выступил против мятежника со всеми войсками своего царства; на границе Вавилонии при Кунаксе произошло сражение. После победы греков на их крыле Кир с 600 всадников бросился на окружавших царя 6000 всадников, прорвался через их ряды, бросился на самого царя и ранил его, но затем пал под ударами царя и его телохранителей. Рану царя вылечил его врач, грек Ктесий. Гарем Кира тоже попал в руки царя, и в числе пленниц две гречанки, доставленные их родителями к царевичу в Сарды; одной из них, милитянке, удалось убежать в лагерь греков, другая, прелестная и образованная Мильто из Фокеи, перешедшая в гарем персидского царя, впоследствии, как рассказывают греки, долго играла в нем значительную роль.

Внешним образом день Кунаксы восстановил могущество персидского царя. Но о глубокой дезорганизации свидетельствовало уже то, что перед самым сражением много знатных персов перешло из царского войска к мятежнику; опасным симптомом было и то, что эта кучка греков на поле битвы рассеяла и разбила несчастное войско царя, что затем, пройдя в боевом порядке по всему царству, она достигла берегов Понта. Неужели организация государства была настолько слаба, что неприятельское войско могло так безнаказанно пройти три, четыре сатрапии с их пограничными крепостями? Мятежник не мог бы никогда миновать проходов Тавра, если бы сатрап Киликии, принадлежавший к древнему местному роду Свинесиев, и если бы персидский флот, бывший под начальством египтянина Тама, исполнили свой долг. Но главным образом то, что Кир, имевший слишком обширную власть в передних сатрапиях, проникнутых по окружавшим их берегам греческим элементом, мог привлечь к себе на службу такую массу греческих воинов, показывало, что эти сатрапии требовали более внимательного и строгого надзора, чем прежде. Была ошибочна не система сатрапий; это была ошибка центральной власти, что караны и сатрапы могли привыкнуть заниматься политикой за свой собственный счет, управлять как независимые территориальные владетели и создавать в тиранах городов, откупщиках податей и щедро одаряемых любимцах партию своих приверженцев, дававшую им достаточно силы для угроз вверху и гнета внизу.

Быть может, и независимо от этого соображения число сатрапий Малой Азии — по устройству Дария I только четыре — было увеличено тем, что большая сатрапия Фригия, обнимавшая все внутреннее плоскогорье от Пропонтиды до Тавра и армянских гор, была разбита на три сатрапии — Фригию на Геллеспонте, Великую Фригию и Каппадокию, — что от сатрапии Ионии была отделена вся Кария и южный берег до Киликии и что, наконец, Киликия впредь была оставлена без сатрапа и, как кажется, сделалась непосредственно царской областью.

Уже спартанцы под предводительством Агесилая были в передних землях, чтобы испытать свое счастье в борьбе с Персией. Недостаток энергии и безуспешность действии Тиссаферна, вернувшегося на свой пост, дали в руки царицы-матери оружие, чтобы отомстить ненавистному за смерть ее любимца, — ему был послан преемник с приказом умертвить его.

Весьма серьезное значение представляло вспыхнувшее в это же время восстание в Египте. Еще при Кунаксе в войске персидского царя бились и египетские воины; но в Греции уже знали, что Египет отложился. Там бежал с флотом в Египет, а Спарта вступила в сношения с Мемфисом, получила оттуда субсидии и обещание дальнейшей помощи. Весьма легко могло случиться, что и финикийские города, и Кипр, где царь Эвагор ревностно вводил греческие обычаи, последовали бы примеру Египта; нападение сухопутных греческих войск на сатрапии Малой Азии ставило на карту все морское могущество Персии; опасность, которой подвергалось персидское царство во время Перикла, повторялась теперь в больших размерах. Как избегнуть ее?

Правильный путь указал афинянин Конон, нашедший после последнего поражения Афин убежище при дворе Эвагора. По его совету, сатрап Фригии на Геллеспонте получил приказ собрать флот и персидскими деньгами доставить государствам Греции возможность бороться против Спарты. Победа Конона при Книде, объявление войны Фивами, Коринфом, Афинами, появление Фарнабаза с флотом у берегов Лаконии и в собрании союзников в Коринфе принудили Агесилая быстро возвратиться на родину. Теснимая со всех сторон Спарта скоро начала искать милости и союза персидского царя; она послала Анталкида для заключения того мира, которым Спарта отдавала Персии греческие города Азии и, кроме того, Кипр. Таким образом Персия с помощью уже не войска, но дипломатии, сделалась госпожою над греками; поддерживая то спартанцев, то афинян, двор в Сузах не давал перевести дух все еще вздорившим между собою государствам Греции; он заставлял их растерзывать друг друга.

Но при этой борьбе в Греции не только мятежники против персидского царя, Кипр, Египет и берег Сирии нашли случай получить себе оттуда помощь, но и сатрапы Малой Азии в своих отношениях к смутам в Элладе не руководствовались теперь одними только указаниями из столицы. Рука слишком добродушного Артаксеркса была недостаточно крепка, чтобы дать себя почувствовать. Несмотря на десятилетнюю борьбу, он добился от кипрского царя только того, что Кипр согласился платить прежнюю дань. Египтом, несмотря на посланное им наемное греческое войско и несмотря на предводительствовавшего им Ификрата, овладеть ему более не удалось. Возмутившихся кадусиев в горах каспийских проходов он не мог более покорить несмотря на все усилия. Горные народы между Сузами, Экбатанами и Персеполем вышли из повиновения, и когда персидский царь проезжал со своим двором через их область, они требовали и получили дань за право проезда. Наконец, возмутились некоторые из сатрапов Малой Азии: Ариобарзан во Фригии на Геллеспонте, Автофрадат в Лидии, Мавсоль и Оронт; только измена Оронта, которого они избрали своим предводителем, спасла персидскому царю полуостров.

В еще более печальном виде предание, правда греческое, показывает нам слабость стареющего Артаксеркса относительно своего двора; здесь он является игрушкой в руках своей матери, своего гарема, своих евнухов. Его сын Дарий, которого он, уже девяностолетний старец, назначил своим наследником с правом уже теперь носить тиару, получил от отца отказ в какой-то милости, задумал устроить заговор против его жизни, и тогда, по приказанию отца, которому это заговор был открыт, поплатился за него смертью. Ближайшим наследником престола был теперь Ариасп, а за ним Арсам; но третий сын Ох, как рассказывают, довел с помощью ложных слухов об отцовской немилости первого до самоубийства, а второго устранил с помощью наемных убийц. Тотчас же вслед за этим (358 г.) умер Артаксеркс П. Ему наследовал Ох.

Ох является в предании настоящим типом азиатского деспота, кровожадный и хитрый, энергичный и сластолюбивый, еще более страшный холодной и обдуманной решительностью своих действий; подобный характер мог еще раз поднять потрясенное в самых внутренних своих основаниях могущество Персии и оживить его призраком силы и свежести и принудить к повиновению возмутившиеся народы и непокорных сатрапов, приучая их молча смотреть даже на свои прихоти, свою жажду крови и на свое безумное сластолюбие. Он начал с убиения своих младших братьев и их приверженцев; и персидский двор с изумлением называл его именем его отца, не имевшего никакой другой добродетели, кроме кротости.

Средства, с помощью которых он вступил на престол, а может быть, уже и предшествовавшие ему кровавые события послужили причиной или предлогом к новым мятежам в передних сатрапиях и к более смелым действиям Египта. Поднялись управлявший Ионией Оронт и управлявший Фригией на Геллеспонте Артабаз; афинские надписи говорят о союзе Оронта с Афинами. Артабаз привлек к себе двух родосских граждан, двух опытных военачальников, братьев Ментора и Мемнона, женился на их сестре и поставил их во главе своих греческих наемников. Афинские стратеги Харет, Харидем и Фокион оказывали ему помощь. Другие сатрапы остались на стороне персидского царя, главным образом сатрап Карий Мавсоль, принадлежавший к древнему царскому роду страны; его делом было отпадение афинских союзников (357 г.) с Родосом, Косом и Хиосом во главе; но Афины тем ревностнее помогали возмутившимся сатрапам; посланное против них царское войско было разбито Харетом; афиняне ликовали точно о второй марафонской победе. Но в Афины явилось персидское посольство с жалобой на Харета и погрозило послать на помощь врагам Афин 300 триер; тогда афиняне поспешили смягчить гнев царя и заключили мир с отложившимися союзниками (355 г.). Артабаз продолжал борьбу и без помощи Афин, его шурин Мемнон предпринял поход против тирана киммерийского Босфора, с которым вела войну Гераклея, важнейший город на вифинском берегу Понта. Сам Артабаз получил помощь от фивян, приславших ему их полководца Паммена с 5000 наемников; с их помощью он в двух сражениях разбил войска царя. Но затем Артабаз заключил фиванского полководца в темницу, так как тот, по-видимому, вел переговоры с противниками; Паммен, вероятно, получил предписание действовать так из Фив, куда персидский царь приказал послать большие суммы денег. С этого момента счастье быстро покинуло Артабаза; он должен был бежать (около 351 года), он и Мемнон нашли убежище при македонском дворе, а Ментор отправился в Египет.

Египет уже давно был главным очагом борьбы против Персии. Когда еще царствовал Артаксеркс II, Tax, сын Нектанеба, готовился там к большому предприятию; с войском из 80 000 египтян, 10 000 греческих наемников, к которым Спарта прислала еще 1000 под начальством престарелого Агесилая, с флотом из 200 кораблей, начальство над которым принял афинянин Хабрий, он думал завоевать еще и Сирию. Но царь Tax своим пренебрежением и недоверием к царю Агесилаю и своими вымогательствами среди египетского народа приобрел себе такую вражду, что, пока он находился в Сирии, сын его дяди Нектанеб II мог провозгласить себя фараоном и, так как Агесилай склонил на сторону нового властелина и греческие войска, Таху не оставалось другого исхода, как бежать в Сузы и просить пощады у персидского, царя. Но в Мендите против Нектанеба поднялся другой претендент и нашел массу приверженцев; дело зашло так далеко, что фараон был окружен вместе со своими греками и вплотную окопан кругом валами и рвами, пока наконец престарелый Агесилай ни напал со своими греками на 100-тысячное войско и ни рассеял и ни обратил в бегство всю мендитскую толпу; это был последний подвиг престарелого спартанского царя; он умер, когда собирался отплыть в Спарту (358 г.).

Скудные известия об этом времени сообщают только, что еще Артаксеркс II послал своего сына Оха против Египта, что поход этот был неудачен и что Ох тотчас же по вступлении на престол воевал с кадусиями и победил их.

Несколько лет спустя, около 354 года, в Афинах были весьма озабочены предпринятыми царем Охом обширными вооружениями, более обширными, чем все предпринимавшиеся со времени Ксеркса; думали, что он хочет сперва покорить Египет, чтобы потом броситься на Грецию; Дарий тоже сперва покорил Египет, а потом обратился против Греции, Ксеркс тоже сперва смирил возмутившийся Египет, а затем предпринял свой поход на Грецию; в Афинах говорили, что Ох уже выступил; что его флот стоит наготове, чтобы перевезти войска за море, что на 1200 верблюдах везут за ним его казну и что на это золото он, кроме своего азиатского войска, навербует тысячи греческих наемников; Афины, памятуя день Марафона и Саламина, должны начать против него войну. Так быстро, конечно, персидское войско нельзя было собрать. И еще ранее этого к продолжавшемуся в Малой Азии восстанию присоединилась и Финикия. Сидоняне со своим князем Теннесом на собрании в Триполе убедили отложиться и другие города; был заключен союз с Нектанебом, царские замки и парки разрушены, лавки сожжены, находившиеся в городах персы убиты; все они, а особенно знаменитый своим богатством и изобретательностью Сидон, вооружались с большим рвением, вербовали наемников и готовили корабли. Персидский царь, войско которого собралось у Вавилона, повелел сатрапу Сирии Велесию и Мазею, управлявшему Киликией, напасть на Сидон. Но Теннес, поддерживаемый присланными ему Нектанебом 4000 греческих наемников под начальством Ментора, успешно отразил их. В то же время восстали девять городов на Кипре и соединились с египтянами и финикиянами, чтобы, подобно им, быть независимыми и управляться своими новыми князьями. Они тоже снаряжали корабли и вербовали греческих наемников. Нектанеб сам был вооружен как нельзя лучше; во главе его наемников стояли афинянин Диофант и спартанец Ламий.

«С позором и стыдом», — говорит один греческий оратор этого времени, — «Ох должен был отступить». Он начал готовиться к третьему походу и пригласил греческие государства поддержать его; это было время последних стадий священной войны; но все-таки Фивы прислали ему 1000 наемников под командой Лакрата и Аргос 3000 под начальством Никострата; в греческих городах Азии было навербовано 6000 человек, поставленных под начальство Багоя. Персидский царь приказал сатрапу Карий Идриею напасть на Кипр; сам он обратился против финикийских городов. При виде таких громадных сил финикияне упали духом; только сидоняне решились сопротивляться до конца; они сожгли свои корабли, чтобы лишить себя возможности бежать. Но, по совету Ментора, царь Теннес завязал уже переговоры и они вдвоем предали город; когда сидоняне увидали, что цитадель и ворота уже находятся в руках неприятеля и что спасение невозможно, они зажгли город и искали смерти в пламени; погибло около 40 000 человек. Цари Кипра упали духом и покорились.

Падение Сидона открывало путь в Египет. Войско персидского царя двинулось вдоль берега к югу и со значительными потерями достигло через пустыню, отделяющую Азию от Египта, стен пограничной крепости Пелусия, защищаемой 5000 греков под начальством Филофрона; фиванцы под командой Лакрата, горя желанием поддержать свою боевую репутацию, тотчас же пошли на приступ, но были отброшены; только наступление ночи спасло их от более тяжелых потерь. Нектанеб мог рассчитывать выдержать борьбу; у него было 20 000 греков, столько же ливийцев и 60 000 египтян, множество находившихся на Ниле кораблей могли помешать неприятелю переправиться через реку, даже если бы он взял укрепления, воздвигнутые вдоль правого берега Нила.

Персидский царь разделил свои силы. Он сам двинулся вверх по Нилу, угрожая Мемфису. Беотийские наемники и персидская пехота под начальством Лакрата и сатрапа Лидии Расака должны были штурмовать Пелусий; аргивские наемники под командой Никострата и 1000 отборных персов под командой Аристазана были посланы с 80 триерами, чтобы попытаться высадиться в тылу Пелусия; четвертый отряд с наемниками Ментора и 6000 греков Багоя наступал к югу от Пелусия, чтобы отрезать сообщение с Мемфисом. Отважному Никострату удалось высадиться в тылу неприятельской линии, он побил расположенных там египтян, а отряд Клейния Косского разбил подоспевших к ним на помощь греческих наемников. Нектанеб поспешил стянуть свои войска в тылу Мемфиса. После отчаянного сопротивления Филофрон сдал Пелусий с правом свободно отступить. Ментор и Багой обратились против Бубастиса; требование покориться и угроза повторить в случае бесполезного сопротивления постигшую Сидон кару вызвали наружу раздор, существовавший между готовыми пожертвовать своею жизнью греками и трусливыми египтянами; греки продолжали борьбу; за взятием наконец города — оно стоило бы жизни любимцу царя Багою, если бы Ментор не подоспел к нему на помощь — последовало занятие всех остальных пунктов Нижнего Египта. Нектанеб не считал себя более безопасным в столице против наступавших превосходных сил и спасся вверх по Нилу со своими сокровищами в Эфиопию.

Таким образом около 344 года Египет покорился Артаксерксу III. Он дал почувствовать свой гнев стране, которая в течение шестидесяти лет была отделена от его царства. Времена Камбиза наступили снова. Последовало множество казней и самых ужасных опустошений; персидский царь собственноручно заколол священного быка Аписа и приказал лишить храмы их украшений, их золота, даже их священных книг. С этих пор он звался «кинжалом» в устах народа. Назначив сатрапом Ферендакеса и отпустив домой со щедрыми дарами греческих наемников, царь с несчетной добычей, покрытый славой, возвратился в Сузы.

Когда десять лет тому назад Артаксеркс III только что начал вооружаться, то какой серьезной изображали афинские ораторы опасность для Греции, если Египет снова сделается персидским. Теперь Афины тревожило только возрастающее могущество македонского царя, готового уже наложить свою руку на Перинф и Византии. Конечно, Филипп мог думать, что он должен спешить, пока Персия — греческих наемников и греческих союзников она нашла бы столько, сколько пожелала бы нанять, — не бросится на Европу; поток варваров прежде всего хлынул бы на его владения.

Персидское царство было так сильно, как в свои лучшие дни; а то, что оно научилось вести свои войны с помощью греческих полководцев и греческих наемников, обеспечивало ему, по-видимому, новое превосходство, пока Греция оставалась тем, чем она была, — полною бродячих сил, разорванною на бесконечное число автономий, управляемой в каждом городе постоянно сменявшими друг друга партиями. Персидскому царю снова принадлежало все царство его предков, за исключением земель по ту сторону Геллеспонта, присоединенных к персидскому царству Дарием и Ксерксом, Фракии, Македонии и Фессалии. В своем хилиархе Багое и в родосце Менторе он имел прекрасных исполнителей своих дальнейших операций; связанные между собою обетом дружбы, они служили своему господину и руководили им; Багой был всемогущ при дворе и в верхних сатрапиях, а Ментору был вверен берег Малой Азии, и в то же время, по-видимому, он в звании карана, как некогда Кир, стоял во главе боевых сил Малой Азии.

По просьбе Ментора, персидский царь даровал помилование Артабазу, Мемнону и их семействам, нашедшим себе убежище при македонском дворе; они возвратились обратно. Из этого времени жизни Мемнона нам сохранен факт, ведущий к поучительным заключениям. Один вифинец, Эвбул, меняла по ремеслу, вероятно, путем откупа податей завладел городом Атарнеем, крепостью Ассом и богатым берегом против Лесбоса и завещал их своему преданному Гермею, бежавшему три раза рабу, как говорили в злоречивых Афинах; там Гермей был известен как ученик Платона и как друг Аристотеля; по смерти Платона Аристотель воспользовался его приглашением пожить некоторое время в Атарнее (348—347 гг.). Ментор обратился против этого богатого «тирана», пригласил его на свидание, чтобы указать ему пути к царской милости, затем приказал его схватить и послал его в Сузы, где он был распят на кресте, а сам Ментор завладел его сокровищами и землями. Только его племянница и приемная, дочь спаслась и бежала к Аристотелю; он взял обедневшую, «но нравственную и хорошую девушку» в жены.

Это было в то время, когда Филипп ходил на фракийцев и, по-видимому, угрожал Византию и Перинфу. Тогда Демосфен советовал афинянам послать к персидскому царю послов, объяснить ему цель македонских вооружений и сказать ему, что один из могущественнейших друзей Филиппа и участник во всех его планах уже схвачен и находится в руках царя. Арзит, сатрап Фригии на Геллеспонте, послал перинфянам деньги, провиант, оружие и наемные войска под начальством афинянина Аполлодора. Но на просьбу афинских послов о персидских субсидиях персидский царь отвечал «очень гордым и варварским письмом». Презирал ли он только афинян или замышлял им погибель, как бы то ни было, события в Греции быстро шли вперед и завершились кризисом как раз в ту минуту, когда его постиг внезапный конец.

Со времени своего славного возвращения из Египта он пребывал в своей столице, господствуя с необузданным произволом и жестокостью. Все боялись его и ненавидели; единственный человек, к которому он питал доверие, злоупотребил им. Его доверенное лицо, Багой, был египтянин; весь преданный вере и суеверию своей родины, гибели которой он сам содействовал, он не забыл посрамления отечественных святилищ и убиения священного Аписа; чем более росло в народе и при дворе озлобление против персидского царя, тем смелее становились планы его вероломного любимца. Евнух заручился содействием царского врача и яд положил конец жизни ненавистного; царство было в руках евнуха; чтобы еще более укрепить за собою свое положение, он возвел на престол младшего сына царя, Арсеса, а его братьев умертвил; спасся только один, Висфан. Это случилось приблизительно во время битвы при Херонее.

Скоро Арсес почувствовал наглую гордость евнуха, он не простил ему смерти отца и братьев. Багой поспешил предупредить его; менее чем после двухлетнего царствования он приказал умертвить царя с его детьми; тиара была вторично в его руках. Но царский дом опустел; от руки Оха пали сыновья Артаксеркса II, от руки Багоя сыновья и внуки Оха, кроме спасшегося бегством Висфана. Был еще в живых сын того Дария, которому его отец Артаксеркс II даровал тиару, но отказал в просимой милости, по имени Арбупал; но глаза персов обратились на Кодомана, принадлежавшего к боковой линии дома Ахеменидов; он был сын Арсама, племянник Артаксеркса II и Сисигамбиды, дочери того же Артаксеркса; в войне, которую Ох вел с кадусиями, он принял вызов их великана-предводителя, принять который никто другой не решался, и победил его; тогда персы присудили ему награду за храбрость, его имя славили стар и млад, царь Ох осыпал его подарками и хвалами и сделал его сатрапом Армении. Уступил ли Багой теперь этому желанию персов или льстил себя надеждой, что Кодоман останется ему предан за достигнутую через его посредство тиару, как бы то ни было, ему очень скоро пришлось узнать, как сильно он ошибался. Царь — он назвал себя Дарием — ненавидел убийцу и презирал его советы; Багой решил устранить его с дороги и подмешал ему в кубок яд; но Дарий был предупрежден; он призвал евнуха и приказал ему, как бы в знак своей милости, выпить кубок. Так понес Багой позднее наказание.

Бразды правления были теперь в руках такого царя, какого Персия давно не имела; прекрасный и серьезный, каким любят представлять себе своего царя азиаты, милостивый ко всем и любимый всеми, одаренный всеми добродетелями своих великих предков, свободный от отвратительных пороков, позоривших жизнь Оха и сделавших его пагубой для государства, Дарий казался призванным исцелить от язв, которыми оно страдало, полученное им без помощи преступления и крови царство. Никакое возмущение не обеспокоило начала его царствования; Египет был возвращен Персии, Бактрия и Сирия верны и покорны царю; властью благородного Дария Азия от берегов Ионии до Инда, по-видимому, была теперь объединена так прочно, как никогда. И этот царь должен был быть последним из потомков Кира, господствовавшим над Азией, как будто бы нужна была невинная голова, чтобы искупить то, чего нельзя было уже исцелить.

Уже на дальнем западе собиралась буря, которая должна была уничтожить Персию. Уже приморские сатрапы послали известие, что македонский царь заключил мир и союз с государствами Эллады и что он собирает войско, чтобы следующей весной вторгнуться в провинции Малой Азии. Дарий во что бы то ни стало желал избежать этой войны; он точно чувствовал, что его громадное царство, расшатанное и умирающее изнутри, нуждается только во внешнем толчке, чтобы рассыпаться. В этой нерешительности он пропустил последний момент, чтобы предупредить нападение, которого он боялся.

В то время, когда он вступил на престол, царь Филипп посылал под начальством Пармениона и Аттала первые войска через Геллеспонт, чтобы утвердиться в греческих городах ближайших сатрапий. Уже участникам эллинского союза было послано приказание посылать свои контингенты в Македонию, а свои триеры в македонский флот. Сам он думал выступить в скорейшем времени, чтобы во главе македонско-эллинских сил приступить к делу, для которого он до сих пор работал.