История эллинизма (Дройзен; Шелгунов)/Том I/Книга II/Глава II

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История эллинизма — Том I. Книга II. Глава II
автор Иоганн Густав Дройзен (1808—1884), пер. М. Шелгунов
Язык оригинала: французский. Название в оригинале: Histoire de l'hellénisme. — Дата создания: 1836—1843, опубл.: 1890. Источник: dlib.rsl.ru


Глава II.

Приготовления Персии к войне. — Персидский флот под начальством Мемнона и греки. — Переход Александра через Тавр. — Занятие Киликии. — Битва при Иссе. — Манифест. — Движение в Греции. — Осада Тира. — Взятие Газы. — Занятие Египта

В Персии весть о битве при Гранике была принята скорее с неудовольствием, чем с тревогой. Истинное значение предпринятого похода и опасность, которой он грозил государству, остались непонятыми, и успехи Александра объяснялись случайным счастием безумного смельчака, которым он был обязан облегчившим эти успехи ошибкам; если избегать последних, то все дальнейшие опасности исчезнут сами собою, и счастью македонян наступит конец. Главною причиною несчастия при Гранике признавался недостаток единства и плана в командовании войском; следовало бы, как в этом признавались себе теперь персы, последовать совету Мемнона, и с самого начала вверить ему предводительство над войском. Поэтому теперь ему была вверена полная и неограниченная власть над сухопутными и морскими силами передних сатрапий Персии.

Действительно, в этом греке, по-видимому, нашелся опасный противник для македонского царя; его талант и энергия выразились уже в упорной защите Галикарнасса; затем, вытесненный с берега за исключением немногих пунктов, он составил план воспользоваться распущением македонского флота, отрезать Александра от Европы, перенести войну в Элладу и, соединясь там с многочисленными врагами Македонии, уничтожить силу Александра в самом ее корне. Он имел сильный флот, состоявший из финикийских и кипрских кораблей, при нем находилось также десять ликийских кораблей, десять кораблей с Родоса и три из Малла и Сол в Киликии; приморская цитадель Галикарнасса была еще в его руках; аттические клерухи, занимавшие Самос, держали его сторону так же, как и Родос, Кос и все Спорады; олигархи и тираны на Хиосе и Лесбосе ждали только его помощи, чтобы положить конец демократии и союзу с Македонией; патриоты в Элладе ждали от него восстановления греческой свободы.

С галикарнасского рейда Мемнон с флотом двинулся в Хиос; ему удалось завладеть этим островом благодаря измене имевших здесь прежде правительственную власть олигархов с Аполлонидом во главе; он снова восстановил олигархию, что гарантировало ему обладание островом.[1] Он поплыл в Лесбос, куда с наемниками и кораблями прибыл из Сигея Харет, чтобы изгнать из Мефимны тирана Аристоника, тот самый афинянин Харет, который с такой преданностью приветствовал Александра при его высадке в Сигее; он обратился к Мемнону с требованием не мешать ему в его предприятии. Но Мемнон явился в качестве «друга и ксеноса отца» тирана и без труда прогнал бывшего аттического стратега.[2] Другие города острова уже сдались ему, но самый значительный из них, Митилена, верный своему союзу с Александром и уверенный в македонском гарнизоне, находившемся в его стенах, отверг его требования. Мемнон осадил его и начал сильно теснить; отрезанный со стороны суши валом и пятью лагерями и лишенный всякой надежды на помощь благодаря флоту, заградившему гавань, и другому, наблюдавшему над сообщением с Элладой, город был доведен до крайности. Уже с других островов начали являться послы к Мемнону; державшие сторону Македонии города Эвбеи готовились к его скорому появлению; спартанцы были готовы подняться. В это врем, Мемнон заболел и, едва успев передать, впредь до дальнейшего решения· персидского царя, свою власть своему племяннику Фарнабазу, сыну Артабаза, был унесен могилой, слишком рано, если не для своей славы, то для надежд Дария.

Получив весть о смерти Мемнона, Дарий, как рассказывают, созвал военный совет, не зная, послать ли ему навстречу быстро подвигавшемуся вперед противнику ближайших сатрапов или встретить его самому во главе государственного ополчения.[3] Персы советовали ему вести на бой уже собравшееся государственное ополчение самому; на глазах царя царей войско сумеет победить, и достаточно одной битвы, чтобы уничтожить Александра. Но афинянин Харидем, был тем более приятен персидскому царю, что бежал от Александра, не без согласия Дария советовал быть осторожными, не- ставить все на одну карту, не жертвовать самой Азией при входе в Азию, и приберечь государственное ополчение и присутствие верховного владыки для последней опасности, до которой дело никогда не дойдет, если суметь искусно и осторожно встретить безрассудно смелого македонянина; стоя во главе ста тысяч человек, треть которых составляли греки, он ручался за то, что уничтожит неприятеля. Гордые персы возражали самым энергичным образом; его планы недостойны персидского имени и являются несправедливым упреком храбрости персов; принять их будет знаком прискорбного недоверия к себе и признанием бессилия, вместо которого присутствие царя встретить только энтузиазм и преданность; они заклинали царя не вверять своих последних сил чужеземцу, который хочет стоять во главе войска только для того, чтобы предать царство Кира. Харидем с гневом вскочил со своего места и обвинял их в ослеплении, трусости и эгоизме: они не знают, говорил он, своего бессилия и страшной силы греков, они погубят царство Кира, если мудрость персидского царя не последует теперь его совету. Персидский царь, не доверявший самому себе и относившийся с тем большим недоверием к другим, оскорбленный в своем чувстве персидского величия, коснулся пояса чужеземца, и телохранители вывели греческого мужа, чтобы задушить его; его последние слова к царю, как говорят, были: «О моей цене скажет тебе твое раскаяние, мой мститель недалек». В военном совете было решено встретить македонян при их вступлении в верхнюю Азию с, государственным ополчением под личным предводительством персидского царя, и призвать из флота возможно большее количество греческих наемников, которых Фарнабаз должен был высадить как можно скорее в Триполисе на финикийском берегу. В Триполис был послан Фимонд, сын Ментора, чтобы принять этих людей под свое начальство и привести их в царское войско и чтобы передать Фарнабазу всю власть, которую имел Мемнон.

Тем временем Фарнабаз и Автофрадат продолжали и счастливо окончили осаду Митилены: город сдался под тем условием, что взамен возвращения изгнанников и уничтожения заключенного с Александром союзного договора македонский гарнизон получает право свободно удалиться, и город должен возобновить свой союз с Персией согласно с постановлениями Анталкидова мира. Но когда город перешел в руки этих двух персов, они перестали обращать внимание на договор, оставили в городе гарнизон под начальством родосца Ликомеда и сделали тираном Диогена, одного из прежних изгнанников; тяжелые контрибуции, потребованные ими частью от отдельных граждан, частью ото всего города, дали Митилене почувствовать всю тяжесть персидского ига. Затем Фарнабаз поспешил доставить наемников в Сирию;[4] здесь он получил приказ принять на себя главное начальство вместо Мемнона, планы которого это отозвание наемников, конечно, подрезывало в самом корне; быстрая и энергичная наступательная война, которая воспламенила бы Спарту, Афины и весь материк Греции, была теперь невозможна.

Все-таки Фарнабаз и Автофрадат сделали к этому некоторую попытку. Они послали перса Датама с десятью триерами к Кикладам, а сами с сотней кораблей направились к Тенедосу; они принудили этот остров, примкнувший к делу Греции,[5] возвратиться к постановлениям Анталкидова мира (такова была формула также и здесь). Очевидно, их намерением было занять Геллеспонт.

Чтобы сохранить за собой с помощью флота хотя бы только свободу сообщений с Македонией, Александр уже раньше послал для составления его на Пропонтиду Гегелоха,[6] с приказом задерживать все приходящие из Понта корабли и приспособлять их для военной службы. В Афины был послан Антимах с требованием, чтобы афиняне выставили союзный контингент кораблей и разрешили вооружить македонские корабли в гаванях Афин; ему было отказано. Антипатр приказал Протею собрать корабли из Эвбеи и Пелопоннеса, чтобы наблюдать за флотом Датама, стоявшим уже на якоре у острова Сифна; мера эта была крайне необходима, так как афиняне снова послали послов к персидскому царю и даже, при получении известия, что их возвращающиеся из Понта корабли с хлебом задерживаются и употребляются для войны против персов, постановили отправить в море под начальством Менесфея, сына Ификрата, флот из ста кораблей;[7] Гегелох счел более полезным отпустить задержанные афинские корабли, чтобы отнять у афинян предлог присоединить к персидскому флоту эти сто триер.[8] Еще удачнее вышло то, что Протей со своей эскадрой из пятнадцати кораблей не только удержал персидские корабли у Сифна, но и захватил их искусным нападением врасплох, так что восемь из них со всем экипажем попали в его руки, а два оставшихся обратились в бегство и с Датамом во главе спаслись к флоту, крейсировавшему в водах Хиоса и Милета и грабившему берега.[9]

Этим была устранена первая и, несомненно, наиболее серьезная опасность, которую мог повлечь за собой план Мемнона; быстрое нападение Протея предупредило отпадение греков. Но не показывали ли уже самые эти успехи, что Александр ошибся, распустив флот, который был принужден составлять сызнова по прошествии едва шести месяцев? Александр имел ясное представление о невысокой степени энергии и ума, которых он мог ожидать от персидских вождей, и оценил своих греческих союзников так, как это и показали последствия; если они и были склонны к отпадению и были готовы присоединяться со своими кораблями к персидскому флоту, то Антипатр должен был уметь обуздывать их на материке; вовсе не так трудно было, наконец, наскоро составить новый флот, чтобы прикрывать берега от неприятеля, который не умел действовать решительно там, где этого требовало место. Александр мог, не заботясь о морской войне, продолжать приводить в исполнение свой военный план, тем более, что каждый шаг вперед грозил самому существованию персидского флота, изолируя его от берегов его родины. Осуществление этого плана было целью ближайшего похода.[10]

Весною 333 года в Гордии сошлись вместе различные части македонского войска; с юга из Келен пришли войска, сделавшие с Александром зимний поход; из Сард Парменион привел конницу и обоз главной армии; из Македонии возвратились из своего отпуска новобрачные и с ними значительное число новобранцев, а именно 3000 пеших македонян и 300 конных, 200 фесалийских и 150 элейских всадников, так что у Александра, несмотря на оставленные им гарнизоны, набралось теперь только немного менее войска,[11] чем при Гранике. Каков был дух этого войска, можно видеть из их прежних успехов и из того, какой награды^рни должны были ожидать за дальнейшую борьбу; гордые одержанными ими победами и уверенные в новых победах, они смотрели уже на Азию, как на свою добычу; ручательством успеха служили им они сами, их царь и боги.

В Гордий явились также послы из Афин, чтобы просить царя освободить афинян, которые были взяты в плен в битве при Гранике и отведены в оковах в Македонию; не ссылались ли они при этом на заключенный в Коринфе союз и свою союзническую верность? Им было приказано снова явиться к царю, когда будет счастливо окончен ближайший поход.

В цитадели города Гордия, древней резиденции фригийских царей находились дворцы Гордия и Миды (Мидаса) и колесница, по которой некогда в Миде был узнан избранник богов для господства над Фригией; ярмо на этой колеснице было так искусно укреплено связанным из лыка узлом, что нельзя было найти ни его начала, ни конца; существовало предсказание оракула, что тому, кто развяжет узел, будет принадлежать господство над Азией. Александр приказал показать себе цитадель, дворец и колесницу, услышал об этом предсказании и решил исполнить его и развязать узел; он тщетно искал концы лыка и окружавшие со смущением видели его тщетные усилия; наконец, он извлек меч и разрубил узел; так или иначе, предсказание оракула было исполнено.[12]

На следующий день войско выступило в поход и двинулось в Анкиру[13] по южному склону пограничных гор Пафлагонии; туда явилось посольство пафлагонян, предложившее царю покорность пафлагонян под тем условием, чтобы в Пафлагонию не приходили македонские войска. Царь согласился; Пафлагония осталась во власти своих династов и, быть может, была подчинена компетенции наместника Фригии на Геллеспонте.[14]

Войско двинулось далее в Каппадокию, переправилось через Галис и достигло простиравшихся до Ириса областей этой обширной сатрапии, которая была пройдена без сопротивления,[15] обращена в македонскую сатрапию и отдана Сабикту,[16] хотя ее северные части и не могли быть заняты. Что демократическая партия в лежавших по Понту греческих городах надеялась получить от Александра свободу, подтверждает нам один пример.[17] Но на первое время власть осталась еще в руках персидской партии (так было в Синопе) или тиранов (так было в Гераклее). Александр не мог откладывать более важных предприятий для того, чтобы занимать отдельные берега Понта; и двинулся к берегам Средиземного моря.[18] Избранный им путь пролегал по северному склону Тавра к лежавшим выше Тиан киликийским проходам, тем самым, через которые лет семьдесят тому назад перешел со своими десятью тысячами греков Кир младший.[19]

Александр нашел эти высоты занятыми сильным отрядом; он приказал войску стать лагерем, а сам около первой стражи ночи выступил с гипаспистами, стрелками и агрианами, чтобы, воспользовавшись ночной темнотой, нечаянно напасть на неприятеля. Едва караульные услышали его приближение, как они поспешно бросились бежать и покинули проход, который они могли бы защитить без особенного труда, если бы не считали своей позиции потерянной. Арсам, сатрап Киликии, выдвинул их вперед, как кажется, только с целью выиграть время, чтобы разграбить и опустошить страну и успеть потом, оставив позади себя пустыню, отступить к Дарию, уже приближавшемуся со стороны Евфрата. С тем большей поспешностью прошел Александр через проходы и бросился со своей конницей и самыми легкими из легковооруженных к Тарсу, и все это свершилось так быстро, что Арсам, не считавший неприятеля ни столь близким, ни таким быстрым, не разграбив ни города, ни страны, спас поспешным бегством свою жизнь для скорой, однако же, смерти.

Утомленный бессонными ночами, быстрыми переходами и полуденным солнцем знойного летнего дня, Александр со своими войсками подошел к Кидну, чистому и холодному горному потоку, впадающему в Таре. Пожелав выкупаться, он быстро сбросил с себя шлем, панцырь и платье и бросился в реку; тут он страшно продрог и уже пошел было ко дну, — но был выташен из реки и отнесен в шатер полумертвым и в бессознательном состоянии. Корчи и страшный жар были единственными признаками жизни, спасти которую врачи почти не надеялись; возвращение сознания повлекло за собою новые муки; бессонные ночи и боязнь близкой смерти поглощали его последние силы. Его друзья скорбели, войско было в отчаянии; неприятель был близко, и никто не видел средства спасти царя. Наконец, акарнанский врач Филипп, знавший царя с детства, вызвался приготовить питье, которое поможет; Александр просил единственно о быстрой помощи; Филипп обещал ее. В то же самое время Александр получил от Пармениона письмо, где ему рекомендовалась осторожность: врач Филипп, стояло в нем, получил от Дария тысячу талантов и обещание на брак с дочерью персидского царя, если он отравит Александра. Александр дал это письмо своему врачу и, пока тот читал его, выпил кубок до дна. Врач спокойно прочитал письмо, не зная за собой никакой вины; он заклинал царя довериться ему и следовать его советам, говоря, что тогда его недуг скоро пройдет; он говорил с ним о родине, о его матери и сестрах, о близких победах и полных чудес странах востока; его заботливая верность была вознаграждена скорым выздоровлением царя; Александр возвратился в ряды своих македонян.[20]

Военные действия продолжались с удвоенным рвением. В цепи персидских сатрапий область Киликия была звеном, соединявшим сатрапии передней и верхней Азии. Овладев проходами Тавра, Александр быстро занял наиболее сильную оборонительную позицию персидского царства со стороны запада; чтобы захватить и удержать за собою вторую линию проходов, проходы Аманских гор в Сирию, он должен был иметь в своих руках все южные склоны этой области. Между тем как Парменион с наемниками и союзными войсками, с фессалийскими илами и фракийцами Ситалка, двинулся к востоку, чтобы занять ведущие в верхнюю Азию проходы, царь направился к западу, чтобы захватить путь в Ларанду и Иконий, так называемую суровую Киликию, жители которой, такие же независимые разбойничьи горские племена, как и их соседи, легко могли бы прервать сообщение с Малой Азией.

Из Тарса он двинулся в основанный Сарданапалом город Анхиал, где хранилась статуя этого ассирийского царя со следующей любопытной надписью: «Сарданапал основал Анхиал и Таре в один и тот же день; ты же, чужеземец, ешь, пей и люби; все другие блага человека не стоят внимания». Затем он прибыл в Солы, «родину солицизмов», которые, хотя и были по происхождению греческим городом, но были так привержены к персам, что Александр не только оставил в городе гарнизон, но и обложил его пенею в двести талантов серебра. Отсюда с тремя фалангами, со стрелками и агрианами он произвел набег на суровую Киликию; частью открытой силой, частью своей добротой в семь дней он окончательно покорил этих горных жителей и обеспечил себе таким образом свободное сообщение с западными провинциями. По возвращении в Солы он получил от своих военачальников в Карий известие, что Офонтопат, державшийся еще в приморской цитадели Галикарнасса, был побежден в упорном бою и что взято было в плен более 1000 человек. В ознаменование счастливого начала похода и в честь выздоровления царя в Солах были устроены различные празднества; большое жертвоприношение, принесенное Асклепию, торжественное шествие всего войска, бег с факелами, гимнические и художественные агоны должны были пробудить в жителях Сол, почтой отвыкших от греческих обычаев, воспоминание об их родине и предках; теперь время варваров прошло, греческая жизнь завоевала себе место в странах долголетнего рабства; греческое происхождение, еще вчера презренное и забытое среди азиатского варварства, становилось важным преимуществом. Александр дал солянам демократическое устройство, а несколько недель спустя, тотчас же после решившей участь Персии битвы, он прислал приказ, освободить их от контрибуции и возвратить им заложников.[21]

Возвратившись в Таре, царь двинул свою конницу под начальством Филоты через Алейское поле к реке Пираму, а сам с остальным войском пошел вдоль берега через Магарс в Малл (два города, в которых еще уцелели греческие традиции, которые могли помочь планам царя); в Малле народ еще до появления Александра восстал против своих прежних угнетателей; кровавую борьбу между персидской и народной партией решило и успокоило только появление Александра; он простил городу, ведшему свое происхождение из того же Аргоса, как и македонский царский дом, освободил его от дани, которую он доныне платил персидскому царю, возвратил ему свободу, и почтил его основателя Амфилоха аргосского праздником героя.[22]

Еще во время своего пребывания в Малле Александр получил известие, что царь Дарий идет от Евфрата с несметным войском и стоит уже несколько времени в сирийском городе Сохах, находящемся в двух днях пути от проходов.[23] Александр немедленно созвал военный совет; все были того мнения, что надо выступить со всею поспешностью, пройти через проходы и напасть на персов, где бы они ни встретились. Царь приказал выступать на следующее утро. Дорога из Малл в Исс шла вдоль берега залива, глубоко врезавшегося в материк.

Из Исса в Сирию вело два пути; один, менее доступный, идет сначала к северу (в Топра Калесси), а затем поворачивает к востоку через ущелья и проходы Аманских гор; Александр выбрал не этот путь, его солдаты достигли бы неприятеля утомленные сменою гор и долин и отсутствием в этом месте дорог; удаляться же от берега этого залива он мог не раньше, чем он весь будет в его власти и будет закрыт для неприятельских кораблей. Оставив больных, которые в тылу армии находились в наибольшей безопасности, он двинулся из Иссы по обыкновенной и известной грекам из описания Ксенофонта дороге к югу вдоль морского берега, через так называемые береговые проходы к приморскому городу Мириандру, лежавшему недалеко от подъема в главные сирийские проходы (проходы Байлана), чтобы отсюда двинуться на следующее утро в равнину Сирии и в Сохи. Ночью поднялась сильная буря, это было в первых числах ноября;[24] ветер и дождь сделали выступление положительно невозможным; войско осталось в лагере под Ми-риандром, милях в трех к югу от береговых проходов; через несколько дней оно рассчитывало встретить неприятеля на равнине Сох для решительного боя.

Действительно, предстоявшая встреча обоих войск должна была быть решительной. Персидское войско насчитывало в себе многие сотни тысяч, и в числе бывших в нем греческих наемников находились также и высадившиеся недавно на берег 30 000 наемников под командой акарнанца Бианора и фессалийца Аристомеда; в числе множества азиатских воинов находились около ста тысяч человек тяжеловооруженной пехоты и персидские панцирные всадники. Дарий надеялся на это войско, на свое правое дело и на свою военную славу; он охотно верил гордым уверениям, своих вельмож и — так рассказывают — виденному им незадолго перед выступлением из Вавилона сну, который был истолкован халдеями вполне благоприятно для него; он видел македонский лагерь облитый светом громадного пожара, македонского царя скачущего в персидской царской одежде по улицам Вавилона, но затем конь и всадник исчезли. Уверенный таким образом в будущем, он перешел через Евфрат; окруженный всей воинской роскошью «царя царей», сопровождаемый своим придворным штатом и гаремом, гаремами персидских сатрапов и владык, толпами евнухов и немых и, кроме сотен тысяч воинов, бесконечным караваном разукрашенных колесниц, богатых балдахинов и шумного обоза, он расположился лагерем при Сохах, здесь в обширной равнине, представлявшей ему достаточно места, чтобы развернуть свое подавляющее численным превосходством войско и, — это было главное, — успешно применить к делу свою многочисленную конницу, он желал выждать неприятеля, чтобы уничтожить его.

Как кажется, чуть ли не Арсам при своем бегстве из Киликии принес в лагерь первое известие о близости Александра и о его наступлении; судя по сообщенным им сведениям, неприятель, по-видимому, желал пройти через Аманские проходы; ежедневно ждали появления облака пыли на западе. День проходил за днем, появилось равнодушие к опасности, которая не приближалась; прежние поражения были забыты; слышались насмешки над врагом, который не осмеливается покинуть узкого прибрежья и который наверное чует, что достаточно будет копыт персидских коней, чтобы раздавить его силу. Слишком охотно внимал Дарий самоуверенным словам персидских вельмож: македонянин, говорили они, устрашенный близостью персов, не станет переходить через Таре, следует напасть на него, и он будет уничтожен. Тщетно македонянин Аминта возражал, что Александр выступит очень скоро навстречу персам и что его медлительность есть только признак тем большей опасности; ни за что на свете, говорил он, не должно спускаться в узкие долины Киликии, равнина при Сохах есть удобное поле битвы для персидского войска, здесь его полчища могут победить или спастись в случае поражения.[25] Но Дарий, не доверявший чужеземцу, который предал своего царя, опьяненный льстивыми речами своих вельмож и своими собственными желаниями, наконец гонимый вперед беспокойством слабости и своим роком, решил оставить позицию при Сохах и искать избегающего его неприятеля. Ненужная войсковая поклажа, гаремы, значительная часть сокровищницы, все, что могло препятствовать движению, было послано с Кофеном, братом Фарнабаза, в Дамаск, а царь, избегая обходного пути через Мириандр, вступил в Киликию через Аманские проходы и прибыл в Исс. Это произошло в тот же день, когда Александр выступил в Мириандр. Персы нашли в Иссе больных македонского войска, они были перебиты с жестокими мучениями; ликующие варвары полагали, что Александр бежит перед ними; они думали, что он отрезан от родины и что его гибель несомненна. Не теряя времени, орды пустились преследовать бегущих.

Действительно, Александр был отрезан; его обвиняли в том, что он поступил неосторожно, не заняв Аманских ворот и не оставив в Иссе гарнизона, и поэтому принужден был отдать на жертву жестокому врагу оставшихся позади больных; все его войско, как говорят, должно было бы погибнуть жалкой смертью, если бы персы решились избегать сражения, преградили бы выход в море своим флотом, а тыл Александра сильной оборонительной линией, препятствовали бы всякому движению вперед своими конными отрядами и сделали бы их вдвойне опаснее, прибегнув к опустошениям, как это советовал Мемнон. Но Александр знал персидское войско; он знал, что продержать столько сотен тысяч на его пути и в узкой Киликии в течение продолжительного времени есть дело невозможное, что это войско, не представляя собою органического целого, неспособно к системе боевых движений, с помощью которых оно могло бы его оценить, и что в худшем случае ряд быстрых и смелых маршей с его стороны принудил бы эту беспомощную массу отступить, придти в беспорядок, рассеяться и пасть жертвой первого неожиданного нападения. Он никак не мог ожидать того, что персы оставят столь удобную для них позицию и вступят даже на узкую береговую равнину у Пинара.

Дарий сделал это; извещенный беглецами из туземцев, что Александр стоит в нескольких часах расстояния по ту сторону береговых проходов и не бежит, он не будучи в состоянии отступить со своим громадным войском с достаточной быстротою и не решаясь двинуть его к этим Фермопилам Киликии, должен был стать лагерем в узкой равнине и приготовиться к битве, выгоду нападения в которой он должен был теперь предоставить неприятелю. Действительно, если бы существовало какое-либо стратегическое средство, чтобы принудить персидского царя оставить равнину Сох и предпринять это движение на равнину Киликии, то Александр с радостью решился бы на него, если бы оно даже стоило ему больших потерь, чем потеря лазарета при Иссе. Первый слух о близости Дария показался ему до такой степени невероятным, что он послал несколько офицеров на яхте вдоль берега, чтобы убедиться в действительной близости неприятеля.

Другое впечатление произвел тот же слух на войска Александра;[26] они ожидали встретить неприятеля через несколько дней и на открытом поле; теперь все являлось неожиданно и гораздо скорее; теперь неприятель стоял у них в тылу, завтра уже должны были произойти битвы; теперь, так говорили, у неприятеля придется с бою отнимать то, чем они уже владели, и покупать каждый шаг назад ценою крови; а быть может проходы уже заняты и преграждены, быть может теперь придется, как некогда десяти тысячам, пробиваться через внутренние области Азии и, вместо славы и добычи, принести на родину одну только жизнь; и это все потому, что двигались необдуманно вперед; простого солдата не ценят и, когда он раненый остается позади, предоставляют его своей судьбе и неприятелю. Так и еще хуже роптали солдаты, чистя свое оружие и оттачивая свои дротики, не столько из малодушия, сколько потому, что случилось иначе, чем они ожидали, и чтобы громкой бранью стряхнуть с себя неприятное чувство, охватывающее даже самые храбрые войска при приближении долго ожидавшегося решительного момента.

Александр знал настроение своих войск; его не тревожило это своеволие, порождаемое и развиваемое войною. Когда посланные офицеры донесли ему об том, что видели, т. е. что равнина устья Пинара у Исса покрыта шатрами и что Дарий близко, он созвал стратегов, илархов и начальников союзных войск, сообщил им о полученных донесениях и показал, что из всех мыслимых возможностей теперешнее положение неприятеля обещает самый верный успех; их не введет в заблуждение, так говорит он у Арриана, то, что они, по-видимому, обойдены; они слишком часто бились со славой, и не падут духом при кажущейся опасности; всегда победители, они всегда шли навстречу побежденным; македоняне против мидян и персов, опытные, поседелые в боях воины против давно отвыкших от оружия и расслабленных азиатов, свободные мужи против рабов, эллины, добровольно бьющиеся за своих богов и отечество, против испорченных эллинов, продавших за жалованье, и даже за невысокое жалованье, свое отечество и славу своих предков, воинственные и свободные автохтоны Европы против презренных племен востока, словом, сила против вырождения, твердость воли против глубокого бессилия, все преимущества почвы, военного искусства и храбрости против персидских орд, может ли тут быть какое-либо сомнение в исходе битвы? А ценой этой победы является уже не одна или две сатрапии, а все персидское царство; они победят не отряды конницы и наемников, как при Гранике, но государственное ополчение Азии, не персидских сатрапов, но персидского царя; после этой победы им останется только вступить во владение Азией и вознаградить себя за все лишения, которые они сообща перенесли. Он напомнил о том, что они совершили вместе, упомянул, как до сих пор в делах отличались отдельные лица, называя их по именам.[27] Это и многое другое, что в устах храброго полководца может воспламенить храбрых людей перед битвой, говорил Александр со свойственным ему величием и увлечением; не было никого, кого не тронули бы слова юного героя; люди теснились к нему, чтобы пожать ему руку и прибавить от себя храброе слово, требовали немедленного выступления, немедленного боя.[28] Александр отпустил их с приказом, прежде всего позаботиться о том, чтобы вдохнуть побольше мужества в войска, послать вперед несколько всадников и стрелков к береговым проходам, и быть готовыми выступить с остальными войсками вечером.

Поздно вечером войско двинулось из лагеря, около полуночи достигло проходов, и сделало привал около скал, чтобы несколько отдохнуть, выставив вперед нужные форпосты. С утренней зарей они пошли далее, чтобы вступить через проходы на береговую равнину.[29]

Эта равнина простирается от береговых проходов миль на пять к северу до города Исса; окаймленная с запада морем, а с востока высокими в некоторых своих частях горами, она становится шире по мере своего удаления от проходов. Посередине, где ширина ее превышает полмили,[30] ее прорезывает в юго-западном направлении маленькая горная речка Пинара (Деличай), северные берега которой местами круты; лежащие на северо-восток горы, из которых она вытекает, сопровождают ее течение, а вдоль ее южного берега в равнину выдается значительная возвышенность, так что вверх по течению Пинара равнина постепенно принимает гористый характер. На некотором расстоянии к северу от Пинара начинался персидский лагерь.

Когда Дарий получил известие, что Александр возвратился к береговым проходам, что он готов предложить сражение и уже наступает, тогда вся громада персидского войска была приведена в порядок, скоро и хорошо, насколько это было возможно. Конечно, ограниченное пространство не было благоприятно для громадного войска, но оно казалось тем более удобным для упорной обороны; Пинар со своими крутыми берегами был как бы валом и рвом, за которым должна была построиться вся эта масса войска. Чтобы исполнить это без всякого беспорядка, Дарий переправил через реку 30 000 всадников и 20 000 легких пехотинцев, наказав им тотчас же отступить направо и налево на крылья линии. Затем линия пехоты была построена таким образом, что 30 000 греческих наемников под начальством Фимонда составили правое крыло,[31] а левое крыло образовали 60 000 кардаков; другие 20 000 кардаков[32] были отодвинуты далеко левее к самым высотам, получив назначение тревожить правое крыло Александра; когда македоняне подступили для нападения к Пинару, то некоторая часть этого отряда стояла в тылу правого крыла. Недостаток места позволил персам назначить к непосредственному участию в битве только указанные войска; большинство народов, состоявшее из легкой и тяжелой пехоты, выстроилось колоннами позади линии, так что в сражение можно было ввести постоянно свежие войска. Когда все было в порядке, посланным вперед отрядам конницы был подан знак к отступлению; они отступили на правое и левое крыло; но, как кажется, условия местности делали невозможным пустить в ход конницу на левом крыле и поэтому назначенные сюда войска были перемещены тоже на правое крыло, так что теперь около берега была соединена вся конница, составлявшая главную силу персов, под начальством Набарзана. Сам Дарий по персидскому обычаю занял на своей боевой колеснице место в центре всей боевой линии, окруженный конным отрядом знатнейших персов, предводимых его братом Оксафром. План битвы состоял в том, что пехота должна была удержаться на своей позиции позади Пинара, для чего менее крутые места берега были заполнены укреплениями, на правом же крыле напротив персидская конница должна была со всею силою обрушиться на левое крыло македонян, между тем как войска с гор нападут на тыл неприятеля.[33]

Александр со своей стороны, когда местность сделалась шире, из своей походной колонны, в которой шли одни за другими тяжелая пехота, конница и легковооруженные, выдвинул налево и направо боевую линию, состоявшую из шестнадцати рядов тяжелой пехоты;[34] при дальнейшем движении вперед равнина становилась все шире и шире, так что могла выехать вперед и конница, — на левом крыле конница греческих союзников и навербованные в Элиде всадники, а на правом, которое, как обыкновенно, должно было начать нападение, фессалийская и македонская конница. Уже вдали показалась длинная линия персидского войска; направо виднелись покрытые неприятельской пехотой высоты и можно было заметить, как от левого крыла неприятеля спешили вдоль боевой линии большие отряды конницы, чтобы соединиться для большой конной атаки на правом крыле, где место было свободнее. Александр приказал фессалийским илам перейти позади фронта, чтобы неприятель не видал этого движения, на левое крыло и стать сейчас же после критских стрелков и фракийцев Ситалка, которые как раз в эту минуту занимали свои места в боевой линии слева от фаланг; командовавшему левым крылом Пармениону он приказал с навербованными из Элиды всадниками, следовавшими слева за фессалийцами, держаться как можно ближе к морю, чтобы со стороны моря боевой линии нельзя было обойти. На правом крыле он выстроил направо от македонской конницы илы сариссофоров под начальством Протомаха, пеонов под начальством Аристона и стрелков под начальством Антиоха. Против выстроенных на горах направо от него кардаков он составил из агрианов под начальством Аттала, части стрелков и нескольких всадников второй фронт, образовавший угол с боевой линией.[35]

Чем ближе подходили македоняне к Пинару, тем менее была заметна значительная длина неприятельской линии, которая далеко заходила за правое крыло македонского войска; царь нашел необходимым отодвинуть позади фронта на край крыла две македонские илы, илу Перида и Пантордана; в боевую линию вместо них он мог поместить теперь агрианов, стрелков и всадников бокового корпуса; энергическая атака, которую они перед этим сделали на стоявших против них варваров, опрокинула этих последних и принудила их бежать на высоты, так что теперь трехсот гетайров казалось достаточно, чтобы держать их на отдалении и обеспечивать с этой стороны безопасность движения боевой линии.

Этим, совершенным без поспешности, с маленькими остановками для отдыха, движением Александр не только далеко оттеснил выдвинутый против него справа фланговый корпус неприятеля, но в то же время получил возможность выдвинуть на правом фланге линию своей легкой пехоты и конницы далее левого крыла неприятеля, так что они могли теперь прикрывать атаку, которую он думал произвесть с илами гетайров, и отвлекать крайний левый фланг неприятеля, пока он бросится на центр его, имея по левую сторону себя гипаспистов, а позади ближайшие фаланги. Опрокинув центр неприятеля, он рассчитывал напасть единовременно спереди и с тыла со своими гипаспистами и со своими илами на его правое крыло, которому греческие союзники и многочисленная конница давали решительный перевес над крылом Пармениона, и уничтожить его. Он мог предвидеть, что успех его первой атаки повлияет на ход всего сражения, тем более решающим образом, что персидский царь находился не у конницы правого крыла, которая могла бы сделать главное нападение с персидской стороны, но в центре оборонительной линии, которая, хотя и защищенная естественными стенами берегов Пинара и земляными завалами, все-таки, по-видимому, не могла выдержать энергического нападения.

Александр медленно подвигался вперед со своей линией, чтобы в величайшем порядке и плотно сомкнутым строем напасть на неприятеля. Он скакал вдоль фронта, обращался со словами ободрения к разным частям своего войска и называл по имени того или другого командира, указывая на совершенные уже ими славные подвиги; повсюду войска громко приветствовали его и требовали, не медля долее, начать нападение. Когда вся линия приблизилась сомкнутым строем к врагу на расстояние выстрела, Александр, при боевых кликах войска, бросился с конницей в Пинар. Не понеся значительных потерь под градом стрел неприятеля, они достигли противоположного берега и с такою силою бросились на неприятельскую линию, что последняя, после короткого и тщетного сопротивления, начала приходить в беспорядок и отступать. Уже Александр увидал боевую колесницу персидского царя и бросился туда; завязалась кровопролитная рукопашная схватка между знатными персами, защищавшими своего царя, и предводимыми своим царем македонскими всадниками; Арсам, Реомифр, Атизий и египетский сатрап Сабак пали; сам Александр был ранен в бедро; тем яростнее бились македоняне; наконец Дарий поворотил свою колесницу прочь из свалки, за ним последовали ближайшие ряды, стоявшие слева около высот, и скоро бегство сделалось всеобщим. Пеоны, агрианы и две илы крайнего крыла македонян бросились справа на пришедшие в беспорядок полчища и довершили победу с этой стороны.

Между тем тяжелая пехота центра не могла ровной линией следовать за быстрым наступлением Александра, так что в ней образовались промежутки, только увеличиваемые желанием не отставать, не взирая на представляемые крутым берегом Пинара препятствия; когда Александр уже свирепствовал в центре неприятеля и левое крыло последнего уже дрогнуло, эллины персидского войска быстро бросились на македонских гоплитов, которым они заведомо не уступали по мужеству, вооружению и военной опытности, там, где в линии последних был наибольший промежуток. Дело было в том, чтобы снова выиграть уже потерянную победу; если удастся оттеснить македонян с крутого берега обратно за реку, то фланг Александра будет обнажен, и он тогда пропал. Эта опасность удвоила силы педзетайров; если они отступят, то погубят победу, которую уже выиграл Александр. Исконная ненависть между греками и македонянами делала при их равном мужестве и равных силах битву еще кровопролитнее; понимаемые неприятелем проклятия и предсмертные стоны противника удваивали ожесточение. Уже сын Селевка, Птолемей, начальствовавший над предпоследним таксисом, и многие офицеры[36] пали; битва, которая около берегов, по-видимому, решилась теперь в пользу персов, поддерживалась только с трудом и величайшими усилиями.

Набарзан с персидскими всадниками переправился через Пинар и с такой яростью бросился на фессалийских всадников, что одна из ил была разбита совершенно, а другие могли держаться только благодаря прекрасным качествам своих лошадей, каждый раз снова быстро смыкаясь и то здесь, то там снова бросаясь на неприятеля; долго сопротивляться превосходству сил и ярости персидских всадников они бы не могли. Но уже левое крыло персов было сломлено, и Дарий, вместо того чтобы быть в битве среди своих верных, искал спасения в бегстве. Александр видел угрожающую его фалангам опасность; прежде чем преследовать далее бегущего царя, он бросился спасать их; между тем как гоплиты фаланги снова перешли в нападение, он приказал своим гипаспистам сделать поворот налево и ударить во фланг греческим наемникам, которые, будучи не в состоянии выдержать нападения с двух сторон, были опрокинуты, рассеяны и разбиты. До всадников Набарзана, бывших в самом жарком бою и подвигавшихся вперед, достиг теперь крик: «Царь бежит»; они начали останавливаться, приходить в беспорядок и поворачивать назад и, наконец, понеслись по равнине, преследуемые фессалийцами. Все бросились к горам, ущелья наполнились; давка всевозможных войск и народов, дробящие удары копыт падающих лошадей, крики погибающих, злобное бешенство и смертельный страх неприятелей, падающих под ударами мечей и дротиков увлеченных преследованием македонян, и ликующие победные крики последних, — таков был конец славного дня Иссы.

Потери персов были громадны, поле битвы было покрыто телами мертвых и умирающих, ущелья гор завалены трупами и за сплошным валом тел бегство царя было безопасно.

Дарий, который после успеха первой атаки Александра повернул свою четверню назад, проскакал по равнине до гор; здесь крутизна подъема мешала колеснице быстро двигаться; он соскочил с колесницы, бросил плащ, лук и щит и вскочил на кобылицу, которая понеслась к ожидавшему ее на конюшне жеребенку с быстротой, которой желал Дарий. Александр преследовал его, пока еще был день; поимка персидского царя казалась ему победным призом дня; он нашел в ущелье его боевую колесницу, щит, плащ и лук и с этими трофеями возвратился назад в персидский лагерь, который без боя был занят и приспособлен для ночного отдыха его людьми.[37]

Добыча золотом и золотыми вещами, кроме роскошного убранства лагеря и дорогого вооружения персидских вельмож, была невелика, так как казна, походные вещи и придворные штаты персидского царя и сатрапов были отправлены в Дамаск.[38] Но в руки победителя попали вместе с лагерем, в котором они были забыты среди суматохи бегства, царица-мать Сисигамбис, супруга Дария и их дети. Когда Александр, возвратясь после преследования, ужинал со своими офицерами в ставке Дария, он услышал вблизи жалобы женских голосов и узнал, что это царские жены, считавшие Дария умершим, потому что они видели, как по лагерю с торжеством провезли его колесницу, лук и царскую мантию; он тот час же послал к ним одного из своих друзей, Леонната, чтобы уверить их, что Дарий жив, что им нечего бояться, что ни к ним, ни к Дарию он не чувствует личной вражды, что он хочет завладеть Азией в честном бою и сумеет отнестись с уважением к их высокому званию и их несчастию.[39] Он сдержал перед ними свое слово; к ним не только отнеслись с подобающим несчастию снисхождением, но и по-прежнему воздавали им почести, к которым они привыкли в дни счастия, и продолжали служить им по персидскому обычаю. Александр желал, чтобы они содержались не как пленницы, но как царицы, и чтобы величие царского сана было поставлено выше различия между греками и варварами. Здесь впервые обнаружилось, как он думал установить свои отношения к Персии. При тех же условиях афиняне и спартанцы предоставили бы своей ненависти или корыстолюбию определить участь вражеских цариц; поведение Александра настолько же служило доказательством более свободной или же более дальновидной политики, как и свидетельствовало о его великодушии. Его современники прославляли последнее, не понимая или пока они еще не поняли первой; почти ни одному подвигу Александра они не изумлялись более, чем этой кротости там, где он мог явить себя гордым победителем, и этой почтительности там, где он мог показать себя греком и царем; всего изумительнее казалось им то, что он, превосходя этим свой великий прообраз Ахилла, отказался воспользоваться правом победителя относительно супруги побежденного, считавшейся красивейшей из всех женщин Азии; когда он был близко, он запретил даже говорить о ее красоте, чтобы ни одним лишним словом не увеличить скорби благородной женщины. Впоследствии рассказывали, что царь, сопровождаемый только своим любимцем Гефестионом, явился в палатку цариц и что царица-мать, не зная, который из двух одинаково блестяще одетых мужчин царь, бросилась на землю перед Гефестионом, который был выше ростом, чтобы поклониться ему по персидскому обычаю; но когда она, увидев свою ошибку из того, что Гефестион отступил назад, пришла в величайшее смущение и считала свою жизнь потерянной, Александр сказал с улыбкой: «ты не ошиблась, и он тоже Александр»; затем он взял на руки шестилетнего сына Дария, приласкал его и поцеловал.[40]

Потери македонского войска в этом сражении определяются в 300 пехотинцев и 150 всадников.[41] Сам царь был ранен в бедро. Несмотря на это, на следующий день после битвы он посетил раненых и приказал со всеми воинскими почестями похоронить павших, выстроив все войско в боевом порядке; их памятниками были три алтаря у Пинара,[42] а город Александрия, заложенный при входе в сирийские проходы, был памятником великого дня Иссы, одним ударом уничтожившего могущество Персии.

Из персидского войска, как говорят, пало около 100 000 человек и в том числе 10 000 всадников. То обстоятельство, что оно было сначала разбито на своем левом крыле и было слишком развернуто со стороны моря, совершенно рассеяло его остатки. Главные силы бежали через горы к Евфрату; другие толпы бежали к северу в горы Киликии и бросились оттуда в Каппадокию, Ликаонию и Пафлагонию; их рассеяли отчасти Антигон во Фригии, частью Каллат в Малой Фригии.[43] Из греческих наемников около 8000 спаслось с поля битвы через Аманские горы в Сирию;[44] отступая в довольно хорошем порядке под предводительством македонского беглеца Аминты, они достигли Триполиса, где на берегу еще лежали триеры, на которых они прибыли; из них они взяли столько, сколько было нужно для их бегства, сожгли остальные, чтобы не дать им попасть в руки неприятеля, и переправились на Кипр.[45] Другие, вероятно, достигли моря другими путями и направились к Тенару искать себе новой службы. С переехавшими на Кипр наемниками Аминта направился к Пелусию, чтобы занять место павшего при Иссе сатрапа Сабака, которое уже было вверено персу Мазаке. Он проник затем до самых ворот Мемфиса и уже был господином над важнейшей частью Египта, когда его наемники, ненавидимые за свои дерзкие грабежи и снова рассеявшиеся по стране, чтобы грабить, были атакованы возбужденными призывом сатрапа египтянами и перебиты все до последнего, а вместе с ними и Аминта.

Сам Дарий, достигнув в своем бегстве Онх, собрал остатки своего персидского народа и около 4000 греческих наемников и с ними так же быстро продолжал свой путь в Фапсак, пока за Евфратом не счел себя свободным от дальнейшей опасности. Более чем потеря битвы и нескольких сатрапий, более чем позор поражения и бегства должны были терзать его сердце потеря своих и стыд и опасение, что его супруга, прекраснейшая из женщин Персии, находится в руках гордого неприятеля; забывая в своем семейном несчастии и горе об опасном положении и бессилии своего царства, но не о своем высоком сане, он думал, что делает великий подвиг, великодушно снисходя до первого шага к победителю, Вскоре после битвы он послал к Александру послов с письмом,[46] в котором писал, что его отец Филипп стоял в отношениях дружбы и союза с персидским царем Артаксерксом, но что по его смерти впервые и без малейшего повода со стороны Персии начались враждебные действия против персидского царя Арсеса, что затем при последовавшей новой перемене на престоле Персии сам Александр не удостоил послать к нему, царю Дарию, послов, чтобы скрепить старую дружбу и союз, но, напротив, вторгся с войском в Азию и причинил персам много тяжелых несчастий; поэтому он, персидский царь, собрал свои народы и повел их против него; так как исход битвы решил против него, то он, царь, требует от него, царя,[47] возвращения своей супруги, матери и детей, которые находятся у него в плену; он предлагает ему заключить с ним дружбу и союз и отправить с подателями этого письма, Мениском и Арсимом, уполномоченных, чтобы обменяться необходимыми ручательствами.

На это письмо и дальнейшие устные объяснения царских посланцов Александр отвечал письмом, которое он приказал отправившемуся с ним ко двору Дария своему послу Ферсиппу[48] передать, не вступая в дальнейшие устные переговоры. Письмо это гласило:

«Ваши предки пришли в Македонию и остальную Грецию и без малейшего повода со стороны греков причинили нам различные беды. Я, будучи избран военачальником эллинов и решившись заставить персов понести наказание за то, что они с нами сделали, перешел в Азию, после того как вы недавно подали повод к войне. Ведь вы поддержали перинфян, оскорбивших моего отца, и Ох послал войско во Фракию, господство над которой принадлежит нам; отец мой пал от руки убийц, которые, как вы даже сами упоминали во всех письмах, были подосланы вами; заодно с Багоем ты умертвил царя Арсеса и незаконным образом присвоил себе персидский престол, не по обычаю персов, но поправ их священнейшие права; что касается меня, то ты посылал к эллинам, чтобы возбудить их к войне против меня, письма, которые вовсе не были дружескими; ты посылал спартанцам и некоторым другим эллинам деньги, которые, правда, не были приняты ни одним из других государств, кроме спартанцев; наконец, через своих посланцев ты старался совратить моих друзей и нарушить мир, который я дал эллинам. По этим причинам я выступил в поход против тебя, когда ты начал неприязненные действия. Победив в правом бою сначала твоих полководцев и сатрапов, а теперь и тебя и бывшее с тобой войско, я милостью бессмертных богов сделался господином страны, которую ты зовешь твоею. Кто из тех, которые в твоих рядах бились против меня, не остался в бою, но перешел ко мне и под мою охрану, о тех я забочусь; силой я не держу никого, — напротив, все охотно и добровольно идут под мое начало. Так как я таким образом являюсь господином над Азией, то приходи и ты ко мне; буде ты полагаешь, что имеешь какие-либо основания опасаться, если придешь ко мне, то пришли кого-либо из твоих вельмож, чтобы получить нужные ручательства. Придя ко мне, ты встретишь у меня благосклонное внимание к твоим просьбам о возвращении твоей матери, супруги, детей и к твоим другим желаниям; что ты от меня потребуешь, дастся тебе. Во всяком случае, если ты будешь посылать ко мне снова, ты должен посылать как к царю Азии, и не писать ко мне как к своему равному, но излагать мне, господину всего того, что было твоим, свои желания с подобающей покорностью; в противном же случае я поступлю с тобою как с оскорбителем моего царского величества. Если же ты другого мнения об обладании властью, то ожидай меня еще раз для битвы из-за нее на открытом поле, и не беги; я со своей стороны отыщу тебя, где бы ты ни был».

Если это послание[49] было отправлено в том виде, как мы его теперь имеем, то оно было написано не только для того, к кому было обращено, но было манифестом, с которым победитель в одно время обращался и к народам Азии и к эллинам.

Да, и к эллинам. Персидский флот еще находился в Эгейском море, и его близость питала брожение в государствах Эллады. Одержанная там победа, дерзкая высадка на Истме или в Эвбее и несомненно вспыхнувшее бы в таком случае восстание эллинов, повлекли бы за собой непредвиденные последствия и подвергли бы весьма серьезным опасностям самое Македонию. Поэтому-то, как кажется, Александр и выступил из Гордия так поздно; в случае нужды он мог бы оттуда достигнуть Геллеспонта в 15 переходов. Быть может, только известие об отправке греческих наемников в Триполис заставило его решиться на выступление; без них движения персидского флота, уменьшенного вдобавок тем количеством кораблей, которое осталось в Три-полисе, должны были казаться его военному взору простой демонстрацией.

Далеко не так рассуждали патриоты в Греции. Как должно было возрасти их мужество, когда Гегелох, испуганный смелым решением афинян отправить в море сто триер, освободил задержанные афинские корабли; оно должно было возрасти еще больше, когда македонский гарнизон в Митилене был принужден сдаться на капитуляцию, когда весь остров возвратился к постановлениям Анталкидова мира, а Тенедос должен был отказаться от заключенных с Александром и Коринфским союзом договоров и снова признать Анталкидов мир. Славный Анталкидов мир был лозунгом спасения для эллинского патриотизма, и под этим знаменем они думали прогнать ужасы Коринфского союза. Тогда, несмотря на заключенные договоры, с аттической трибуны открыто проповедовался разрыв с Александром; «в них значится», говорит один оратор, «если мы желаем принять участие в общем мире, следовательно, мы можем желать и противного».[50]

Несмотря на понесенные Датамом небольшие поражения, персидский флот еще господствовал над Эгейским морем. После взятия Тенедоса персидские адмиралы послали под начальством Аристомена флот в Геллеспонт, чтобы овладеть его берегами,[51] а сами, опустошая берега Ионии, двинулись в Хиос; конечно, они упустили из виду необходимость прикрыть важную позицию в Галикарнассе, где в приморской цитадели еще держался Офнтопат; она попала — Александр получил в Солах известие об этом — в руки македонян; после этой тяжелой потери людьми, которую понесли персы, они должны были очистить и те пункты материка, которыми до сих пор еще владели, Минд, Кавн и Триопий; только Кос, Родос, Калимна, а с ними и вход в Галикарнасский залив остались еще в руках Персии.[52] Они знали, что Дарий уже перешел через Евфрат с войском, в котором число одних греческих наемников равнялось всей армии Александра, и с громадным перевесом в коннице.

Не совсем ясно, какие мотивы руководили дальнейшими в ту пору действиями адмиралов: наступление ли Гегелоха, который по указу Александра снова собрал в Геллеспонте флот, разбивший Аристомена с его эскадрой, и снова овладел Тенедосом,[53] — или же намерение единовременно с ожидавшимся поражением Александра заставить вспыхнуть общее восстание в Элладе. Они оставили гарнизон в Хиосе, несколько кораблей в Косе и Галикарнассе, и со 100 кораблями, обладавшими лучшим ходом, отправились в Сифну. Туда к ним явился царь Агис, правда, с одной только триерой, но с обширным планом, для исполнения которого он просил их послать с ним как можно более кораблей и войск в Пелопоннес и дать ему денег для дальнейшей вербовки войск. В Афинах тоже настроение умов достигло крайнего возбуждения, и патриоты всеми мерами старались воспламенить его; «Когда Александр», как говорит Эсхин три года спустя в одной речи против Демосфена, «был заперт в Киликии и терпел во всем недостаток, как ты говорил, и не сегодня-завтра, каковы были твои слова, должен был быть растоптан персидской конницей, народ не обращал внимания ни на твои назойливые увещания, ни на письма, в руках с которыми ты расхаживал,[54] хотя ты даже показывал гражданам, каким потерянным и расстроенным выглядит мое лицо, и хотя ты, конечно, называл меня также жертвенным животным, которое падет, когда с Александром что-нибудь случится». «И все-таки», как говорит Эсхин, «Демосфен советовал еще подождать»; тем ревностнее Гиперид, Мирокл и Каллисфен должны были торопить афинян соединиться с Агисом и вести против Антипатра и Македонии греческие государства, по-видимому, ожидавшие только сигнала к отпадению. Остается открытым вопрос, не были ли завязаны также сношения и с Гарпалом, казнохранителем Александра, бежавшим незадолго перед этим, конечно, не с пустыми руками, и теперь находившимся в Мегаре.[55]

Но вместо ожидавшегося известия о победе из Киликии пришло известие о решительном поражении персидского царя и о полном уничтожении персидского войска. Афиняне должны были благодарить Бога, что они еще не сделали ничего такого, что принудило бы их идти дальше. Персидские адмиралы поспешили спасать то, что еще можно было спасти. Фарнабаз с двенадцатью триерами и 1500 наемниками поплыл к острову Хиосу, отпадения которого он должен был бояться, а Автофрадат с главной частью флота — с ним были также и тирские корабли под предводительством царя Адземилка — в Галикарнасс. Царь Агис вместо крупных сухопутных и морских сил, которых он потребовал, получил тридцать талантов и десять кораблей; он послал их своему брату Агесилаю к Тенару с приказом заплатить полное жалованье солдатам и затем спешить на Крит, чтобы обеспечить за собою овладение островом; сам он, пробыв несколько времени на Кикладах, последовал за Автофрадатом в Галикарнасс. О дальнейших предприятиях на море нечего было думать, так как финикийские эскадры — что Александр не шел к Евфрату, выяснилось достаточно скоро — ждали только этого времени года, чтобы отплыть на родину, которая, может быть, уже принуждена была сдаться македонянам. Кипрские цари тоже полагали, что им должно бояться за свой остров, раз финикийский берег находится во власти Александра. В последнее время некоторые историки называли странным и нерасчетливым поступком то, что Александр после битвы при Иссе не продолжал преследования персов и не поспешил перейти через Евфрат, чтобы положить конец царству персов. Такой поступок в то время, когда тыл его еще далеко не был обеспечен, был бы глупостью, выстрелом на воздух. Движение греческих наемников к Пелусию должно было напомнить ему о том, что он должен иметь в своих руках Египет, если желает поставить на прочном основании свой поход в глубину Азии. Не Вавилон и Сузы были победным призом за Исс; но то, что ему был открыт берег Средиземного моря до пустынного берега Сирты, что теперь Финикия, этот неистощимый арсенал персидского царства, пожелала ли бы она подчиниться или защищаться, должна была отозвать свой флот из греческих морей, что таким образом можно было скоро сломить начатое Спартой движение, лишенное всякой поддержки со стороны Персии, и что, наконец, с занятием долины Нила, к которому не могло теперь представиться никаких дальнейших существенных затруднений, операционный базис для похода далее на восток приобретал свою полную ширину и твердость.

Соответственно этому должен был определиться и ход дальнейших операций. Александр послал Пармениона с фессалийскими всадниками и другими войсками вверх по долине Оронта в Дамаск, главный город Ке-лесирии, куда были посланы из Сох военная касса, походная утварь и весь дорогой придворный штат персидского царя, а также жены, дети и сокровища вельмож. Благодаря измене сирийского сатрапа, сделавшего вид, что он думает бежать с сокровищами и караваном, со всеми этими знатными персиянками и их детьми, последние, как и самый город, попали в руки Пармениона. Добыча была необыкновенно велика; среди многих тысяч пленных[56] находились послы Афин, Спарты и Фив, прибывшие к Дарию перед битвой при Иссе. Получив донесение Пармениона об этой экспедиции, Александр приказал отослать обратно в Дамаск и хранить там всех пленных и все вещи, попавшие в его руки, а греческих уполномоченных немедленно прислать к нему. Когда они прибыли, он тот час же отпустил обоих фиванцев частью во внимание к их личности, так как один был Фессалиск, сын благородного Исмения, а другой, Дионисодор, был олимпийским победителем, частью из сожаления к их несчастному родному городу и к вполне простительной ненависти фиванцев к македонянам; афинянина Ификрата, сына полководца того же имени, из уважения к его отцу и чтобы дать афинянам доказательство своей снисходительности, он в большом почете удержал около своей особы; спартиат Эвфикл, напротив, так как его отечество как раз теперь начало открытую войну, был пока удержан в качестве военнопленного; но впоследствии, когда постоянно возраставшие успехи македонского оружия переменили отношения к Спарте, он был отпущен на свою родину.

Во время похода Пармениона в Дамаск Александр занялся устройством управления Киликии. Мы мало знаем об этом, но это немногое характеристично. Эту область, бывшую в военном отношении важнее всякой другой и имевшую опасных соседей в независимых и храбрых племенах Тавра, необходимо было отдать в совершенно надежные руки. Царь поручил ее одному из своих семи телохранителей, Балакру, сыну Никанора; как кажется, вместе с сатрапией ему была поручена и стратегия;[57] мы встречаем вскоре упоминание о битвах Балакра против исавров. Среди монет Александра более старого типа думают видеть значительное число монет киликийского чекана.[58] Сатрапом Сирии, насколько она была занята Парменионом, или Келесирии был назначен Менон, сын Кердима. С Финикией царь еще не мог распорядиться; там ждали его немалые трудности.

Финикийские города занимали в персидском царстве особенное политическое положение, бывшее следствием их географических условий и их внутреннего устройства. Несмотря на свое многовековое могущество на море, они стояли не на островах и таким образом были лишены почти необходимого для морских держав преимущества; они последовательно становились добычей ассирийцев, вавилонян и персов. Но так как со стороны суши они были почти отрезаны от внутренних областей высокими горными цепями Ливана, а некоторые из них были выстроены на небольших, лежавших у самого берега островах, которые все-таки несколько препятствовали непосредственному и постоянному влиянию господствовавшей на материке державы, то вместе со своим древним устройством они настолько сохранили свою древнюю независимость, что персидские цари охотно довольстовались верховенством и правом созывать финикийский флот. Падение старого афинского морского союза устранило весьма опасное некогда соперничество греков в торговле, промышленности и морском могуществе; даже во времена полной независимости этих городов их промышленность и благосостояние, вероятно, не были так значительны, как теперь под властью Персии, представлявшей собою громадную арену для торговли. Во всех других вошедших в состав персидского царства землях древняя национальная цивилизация выродилась или была забыта, но в Финикии сохранился старый торговый дух и та своеобразная свобода, которую- развивают занятия торговлей. Финикийцы тоже не раз делали попытки освободиться от господства персидского царя; если это не удалось несмотря на полную слабость персидского царства, то причиной этого было их внутреннее устройство, а в еще большей степени резко выраженные частные интересы соперничест-вовавших между собою городов. Когда при царе Охе Сидон на союзном собрании в Триполисе пригласил принять участие в заговоре два других главных города союза, Тир и Арад, то они хотя и обещали помощь, но в бездействии ожидали конца этого предприятия, которое в случае удачи освободило бы также и их, а в случае неудачи должно было увеличить их могущество и их торговлю пропорционально с потерями Сидона. Сидон пал, сгорел, потерял свое старое устройство и самостоятельность, и его место в союзном совете Триполиса заступил, как кажется, Библ, который настолько поднялся с этого времени, что отныне мог играть роль наряду с Арадом и Тиром.

Девять городов Кипра находились в таких же отношениях к персидскому царству, как и финикийские города; но благодаря своему частью греческому происхождению и более благоприятному положению еще с большим нетерпением стремились к свободе. Они возмутились в одно время с Сидоном, имея во главе саламинского царя Пнитагора, но при брате Пнитагора Эвагоре вскоре после падения Сидона снова изъявили покорность; спустя несколько времени Пнитагор снова получил власть над Саламином, но условием, под которым он по-прежнему мог быть первым между мелкими князьями Кипра, была полная преданность персидскому царству.

Двадцать лет прошло со времени этого восстания, когда Александр начал свою войну против Персии. Корабли финикийцев под предводительством своих «царей» тирийца Адземилка, арадянина Герострата и библосца Энила, к которому присоединились и корабли Сидона,[59] затем кипрские корабли под предводительством Пнитагора и других царей двинулись по призыву персидского царя в греческие воды и вели там войну без большого успеха благодаря, конечно, не всегда достаточной энергии командиров. Битва при Иссе совершенно переменила положение вещей для финикийских городов. Если бы они действовали дружно, соединили бы в одно свои морские силы, чтобы сообща поддерживать каждый пункт, на который желал броситься неприятель, если бы адмиралы персидского царя оставили греческие воды и бесцельную теперь наступательную войну, чтобы защищать финикийские гавани, то трудно сказать, каким образом исключительно сухопутные силы завоевателя могли бы преодолеть защиту этих укрепленных и многолюдных городов с моря. Но между финикийскими городами, несмотря на их союз, было весьма мало единодушия, особенно со времени того разгрома, который они допустили совершиться в Сидоне. Сидоняне с торжеством приветствовали победу при Иссе; они могли рассчитывать снова получить от Александра то, чего они лишилсь в борьбе против персидского деспота. Точно так же Библ, поднявшийся благодаря падению Сидона, должно было заботить опасение потерять все, так как он был расположен на материке и не был в состоянии противиться победоносному войску Александра; Арад и Тир, напротив, лежали на море; но Арад, главную силу которого составляли владения на материке, а не обширная торговля, терял благодаря наступлению Александра более, чем Тир, мнивший себя безопасным на своем острове и со своими 80 кораблями, которые он еще имел дома.

Когда, наконец, Александр приблизился от Оронта к области финикийских городов, его встретил на пути Стратон, сын арадского князя Герострата, вручил ему от имени своего отца золотой венок и сложил к ногам царя его область, обнимавшую самую северную часть финикийского берега и простиравшуюся в глубь страны на один день пути до города Мариамны; большой город Мараф, в котором Александр пробыл несколько дней, тоже принадлежал к области Арада. На своем дальнейшем пути Александр взял Библ, сдавшийся по договору. Сидоняне поспешили сдаться победителю ненавистной персидской державы; следуя их почетному приглашению, Александр занял город, возвратил ему его прежнюю область и его прежнее устройство, поручив управление им Абдалониму, жившему в бедности потомку сидонских царей;[60] затем он двинулся к Тиру.

На пути туда его приветствовала депутация богатейших и знатнейших граждан Тира, с сыном князя Адземилка во главе; они объявили, что тирийцы готовы исполнить все, чего потребует Александр. Царь поблагодарил их и похвалил их город; «он думает», сказал он, «прибыть в Тир, чтобы принести торжественную жертву в храме тирийского Геракла».

Как раз этого-то и не хотели тирийцы; при теперешних обстоятельствах в этом правители города сходились между собою, он должен держаться политики, увенчавшейся таким блестящим успехом во время восстания в Сидоне, и обеспечить свою независимость строжайшим нейтралитетом, чтобы остаться в выгоде при любом исходе войны; а он это может, так как, несмотря на находящуюся в Эгейском море эскадру, флот города достаточно велик для того, чтобы заставить уважать сделанные им постановления; во всех морях еще побеждает персидский флот, а Дарий вооружает уже новое войско, чтобы поставить преграду дальнейшему наступлению македонян; если он победит, то верность тирийцев будет награждена тем щедрее, что остальные финикийские города уже изменили персидскому делу; если он будет побежден, то Александр, не имея флота, будет тщетно гневаться против лежащего в море города; Тир же, напротив, будет всегда иметь время, опираясь на свой флот и на своих союзников на Кипре, в Пелопоннесе и в Ливии, согласиться на такие предложенные Александром условия, которые будут соответствовать интересам города. Убежденные в том, что нашли выход, который в то же время и приличен, и безопасен, и выгоден, тирийцы сообщили македонскому царю о своем решении: они будут чувствовать себя польщенными, если он принесет жертвоприношение их туземному богу в храме Старого Тира на материке; они готовы согласиться на все другое, чего бы он, от них ни потребовал, но их город на острове должен остаться закрытым для македонян и персов.

Александр немедленно прервал все дальнейшие переговоры; он решил силой добиться того, что было необходимо для дальнейшего хода его предприятий. Сильный на море Тир, сохраняя нейтралитет за его спиной, создал бы центр и опору для всех неудовольствий и восстаний в греческих землях и для начатой царем Агисом борьбы, брат которого уже завладел Кипром. Он созвал стратегов, илархов, таксиархов и предводителей союзных войск, сообщил им о случившемся и открыл им свое намерение взять Тир какою бы то ни было ценою; ему, сказал он, нельзя ни решиться на поход в Египет, пока персы еще имеют флот, ни преследовать царя Дария, имея в тылу город Тир с его очевидно враждебным образом мыслей, и кроме того Египет и Кипр, которые находятся еще в руках персов; положение дел в Греции делает это еще менее возможным; с помощью тирийцев персы снова могут овладеть морским берегом и, пока македоняне пойдут на Вавилон, могут еще с большим войском перенести войну в Элладу, где спартанцы восстали уже открыто, а афинян до сих пор удерживал более страх, чем доброе расположение к Македонии; взяв, напротив, Тир, они будут иметь в своих руках всю Финикию, и финикийский флот, составляющий наибольшую и наилучшую часть морских сил Персии, должен будет держать сторону Македонии; ни матросы, ни остальной экипаж финикийских кораблей не пожелают вести борьбу на море, когда их собственные города будут заняты; Кипр тоже должен будет решиться последовать за ними, или же он немедленно будет взят македонско-финикийским флотом; если же они будут иметь на море эту соединенную силу, к которой еще присоединятся корабли Кипра, то моревладычество Македонии является делом решенным, поход в Египет обеспеченным и успех его несомненным; когда же Египет будет покорен, то им нечего долее опасаться за положение вещей в Элладе; спокойные за положение дел на родине, они могут начать поход на Вавилон с тем большими ожиданиями, что тогда персы в одно и то же время будут отрезаны от моря и от лежащих по сю сторону Евфрата земель.[61] Собрание убедилось в необходимости покорить гордый морской город; но завоевать его без флота казалось невозможным. По крайней мере, так казалось с первого взгляда; но дознанная необходимость должна была доставить и возможность; привыкший осуществлять смелые планы еще более смелыми средствами, Александр решил соединить город на острове с сушей и тогда приступить к настоящей осаде.

Новый Тир, выстроенный на острове в полмили длиной и несколько меньшей ширины,[62] был отделен от твердой земли проливом приблизительно в тысячу шагов шириною, имевшим около острова фарватер сажени в три не более, около же материка, напротив, мелким и тинистым. Александр решил с этой стороны проложить через море плотину; материал для этого доставили строения[63] покинутого обитателями Старого Тира и кедры близкого Ливана; сваи входили без труда в мягкое дно моря, а ил служил для того, чтобы соединять между собою опускаемые плиты. Работа велась с величайшим рвением, сам царь часто присутствовал при ней;[64] похвалы и подарки облегчали солдатам эту трудную работу.

До сих пор тирийцы, полагаясь на свои корабли, на толщину и вышину своих стен, спокойно смотрели на это;[65] теперь, казалось им, настала пора дать почувствовать заносчивому врагу все безумие его попытки и превосходство их исконной опытности в машинном деле. Плотина уже доходила до фарватера; они сосредоточили на обращенной к суше стороне их высокой стены столько метательных орудий, сколько было возможно, и начали метать стрелы и камни в неприкрытых работников на плотине, а единовременно с этим, последних с обеих сторон сильно атаковали триеры. Две башни, воздвигнутые Александром на конце плотины, обвешанные покрывалами и мехами и снабженные метательными снарядами, защищали рабочих от выстрелов из города и с триер; с каждым днем плотина, хотя и медленнее благодаря более глубокой воде, подвигалась вперед. Чтобы встретить эту опасность, тирийцы выстроили брандер следующим образом. Грузовой корабль был наполнен сухим хворостом и другими легко воспламенимыми материалами; затем на этом галеоне было укреплено два мачтовых дерева, окруженных очень широкой галереей, наполненной массами соломы и смолистого дерева; кроме того, туда еще наложили смолы, серы и других тому подобных веществ; затем на обеих мачтах были укреплены двойные реи, на концах которых висели котлы со всевозможными быстро распространяющими огонь горючими веществами; наконец, задняя часть корабля была сильно загружена балластом, чтобы по возможности поднять переднюю часть над поверхностью воды. При первом благоприятном ветре тирийцы выпустили этот брандер в море; несколько триер взяли его на буксир и поставили против плотины; тут находившийся на брандере экипаж бросил огонь в трюм и на мачты и поспешил вплавь к триерам, которые изо всех сил гнали это горящее сооружение на конец плотины. Благоприятствуемый сильным северо-восточным ветром, брандер вполне исполнил свое назначение; скоро башни, черепахи, сооружения и груды фашинника на плотине пылали ярким пламенем, а триеры стали за ветром на якорь перед плотиной и своими выстрелами делали невозможной всякую попытку тушить пожар. В то же время тирийцы произвели вылазку, переплыли на множестве лодок через залив, живо разрушили ростверки перед плотиной и зажгли еще оставшиеся машины. Извлечение этих ростверков обнажило еще недоконченную часть плотины и отдало ее на жертву высоко набегавшим волнам, так что передняя часть сооружения была прорвана и исчезла в смывших ее волнах.

Было высказано мнение, что после этого несчастного события, стоившего ему не только множества людей и всех машин, но и показавшего ему также невозможность одолеть Тир со стороны суши, Александр должен был совершенно отказаться от осады, принять предложенный Тиром договор и двинуться в Египет. По его характеру и его планам это было бы еще невозможнее, чем завоевание острова. Чем могущественнее и независимее стоял Тир против его сухопутного войска, тем необходимее было унизить гордый город; чем сомнительнее должен был казаться успех боязливым умам, тем обязательнее Александр должен был добиться его; один шаг назад, один оставленный план, одна полумера могли погубить все.

Должно быть, в это время[66] снова прибыли послы Дария, предложившие за мать, супругу и детей персидского царя десять тысяч талантов выкупа, затем обладание страной по сю сторону Евфрата и, наконец, вместе с рукою дочери Дария его дружбу и союз. Когда Александр собрал своих генералов и сообщил им о предложениях персидского царя, то мнения сильно разделились; Парменион выразил ту мысль, что, если бы он был Александром, то принял бы при настоящих обстоятельствах эти условия и не подвергал бы себя долее изменчивому счастью войны. Александр отвечал, что и он поступил бы так, если бы был Парменионом; но так как он Александр, то его ответ Дарию следующий: он не нуждается в деньгах Дария и не принимает части страны вместо целого; страны и люди, золото и имущества, которые имеет Дарий, принадлежат ему, Александру, и если ему угодно будет жениться на дочери Дария, то он может сделать это без того, чтобы Дарий дал ее ему; пусть он явится лично, если желает получить что-либо от его милости.

Осадные работы продолжались с удвоенным рвением, снова были воздвигнуты более широкая у берегов материка плотина, чтобы, с одной стороны, придать более прочности сооружению, а, с другой — иметь более места для башен и машин. В то же время военные строители получили приказ соорудить новые машины как для постройки плотины, так и для штурма крепких стен города. Сам Александр во время этих подготовительных работ отправился с гипаспистами и агрианами в Сидон, чтобы собрать там флот, с которым он мог бы единовременно блокировать Тир и со стороны моря. Как раз теперь — должно быть, это было около начала весны — корабли Арада, Библа и Сидона возвратились из греческих вод, где они при известии о битве при Иссе отделились от флота Автофрадата и двинулись в обратный путь, лишь только позволило время года; тут было около восьмидесяти кораблей, предводимых Геростратом арадским и Энилом библосским; город Родос, незадолго перед тем перешедший на сторону Александра, тоже прислал десять кораблей; затем в гавань Сидона прибыл также прекрасный флот кипрских царей, состоявший из ста двадцати кораблей;[67] кроме того, здесь было еще несколько кораблей из Ликии и Киликии и даже один македонский корабль, которым командовал племянник черного Клита, Протей, отличившийся своим нечаянным нападением при Сифне, так что морские силы Александра достигали 250 кораблей,[68] в числе которых были также тетреры и пентеры.

Пока флот окончательно вооружался и доканчивалась постройка машин, Александр предпринял набег на арабские племена Антиливана, покорение которых было тем более важно, что они господствовали над дорогами, ведущими из долины Оронта к морскому берегу, и из своих крепких горных аулов могли нападать на шедшие из Халеба и Дамаска караваны. Сопровождаемый несколькими эскадронами конницы, гипаспистами, агрианами и стрелками, царь прошел по прекрасным долинам гор Ливана; несколько арабских укреплений было взято приступом, другие сдались добровольно, и все арабы признали верховенство македонского царя, который через одиннадцать дней уже снова возвратился в Сидон,[69] куда незадолго перед тем весьма кстати прибыло четыре тысячи греческих наемников, навербованных Клеандром. Приготовления к решительной осаде могущественного Тира так далеко подвинулись вперед, что Александр, усилив экипаж своих кораблей гипаспистами, чтобы иметь решительный перевес над тирийцами в открытом морском бою и в особенности при абордаже, мог выйти в море из рейда Сидона. Стройной боевой линией он поплыл к Тиру, имея на левом крыле Кратера и Пнитагора, а сам с остальными кипрскими и финикийскими царями занимая правое крыло; он думал сейчас же дать сражение, если это окажется возможным, и вытеснить с моря тирийский флот, а затем штурмом или блокадой принудить город к сдаче.

В городе было две гавани, обе на обращенной к твердой земле стороне острова, — сидонская правее плотины македонян, а египетская, которая благодаря далеко выдающейся южной части острова лежит дальше от открытого моря, левее. Пока тирийцы еще не знали, что под начальством Александра находятся кипрские и финикийские эскадры, они намеревались встретить его и дать морское сражение; теперь они увидели на горизонте появление длинной линии неприятельского флота, вступить в бой с которым их корабли, втрое более слабые по количеству, не могли решиться, тем менее, что они должны были защищать обе гавани от неожиданного нападения, а это еще уменьшало число кораблей, которыми они могли располагать. Они ограничились тем, что заградили узкий вход в северную гавань, открытую для первого нападения, сплошным рядом триер с обращенными к морю носами таким образом, что всякая попытка прорваться была невозможна. Александр же, когда его эскадра достигла высоты Тира, приказал остановиться, чтобы подождать неприятельского флота для боя, и затем, когда навстречу ему не выступило ни одного неприятельского корабля, быстро двинулся на веслах к городу, надеясь, быть может, завладеть гаванью с помощью сильной атаки. Густой ряд триер при узком входе в гавань принудил его отказаться от этого плана; только три корабля, выдававшихся далее всех из гавани, были пробиты и затоплены; их экипаж спасся вплавь на близкий берег.

Александр велел флоту стать у берега недалеко от плотины, где он был защищен от ветра. На следующий день он начал блокаду города. Кипрские корабли под командой адмирала Андромаха и своих собственных царей загородили северную гавань, а финикийские, при которых он находился сам, расположились перед египетской гаванью. Теперь необходимо было подвести машины на достаточно близкое расстояние к стенам для того, чтобы или пробить в них бреши, или перекинуть на башни подъемные мосты. Для этой цели не только плотина была покрыта множеством машин, но таранами, катапультами и другими машинами были с большим искусством вооружены также и многочисленные грузовые корабли и все триеры, которые не шли отдельно. Но против машин на плотине стояла крепкая, сложенная из плит стена, высота которой, достигавшая полутораста футов и увеличиваемая еще поставленными на бойницах деревянными башнями, делала безвредными македонские башни с их подъемными мостами. Приближавшиеся же справа и слева от плотины к стенам корабли с машинами еще издали встречались градом стрел, камней и торящих головень; если же они все-таки плыли к берегу острова, чтобы, наконец, пристать к нему, то им приходилось убедиться, что доступ к нему невозможен благодаря множеству опущенных в воду камней. Они приступили к извлечению камней, но эту работу затрудняла качка кораблей, а зачастую она была и совсем невозможна, так как тирийские суда, снабженные защитными стенами, обрубали якорные канаты занятых этой работой кораблей и предоставляли их таким образом на произвол течения и ветра. Александр расположил перед якорями такие же прикрытые суда, чтобы охранять канаты; но тирийские водолазы подплывали под водой к самым кораблям и перерезывали их канаты, пока, наконец, якори не были опущены на дно моря на железных цепях. Теперь корабли могли работать без дальнейшей опасности; каменные глыбы были извлечены из фарватера около плотины, так что несколько кораблей с машинами могли, наконец, приблизиться к стене. Войско было полно желанием сразиться и ожесточением; тирийцы вывели на стены пленных македонян, резали их там — перед самыми глазами их товарищей в лагере — и бросали в море.

Тирийцы не могли не видеть, что опасность с каждым днем увеличивается и что их город погиб безвозвратно, если они утратят свой перевес на море. Они надеялись на помощь Карфагена и ожидали, что, по крайней мере, киприоты не будут биться против них; из Карфагена прибыл, наконец, священный корабль с торжественным посольством, принесший известие, что метрополии не может быть оказано никакой помощи. А они уже были почти заперты, так как перед северной гаванью стоял на якоре кипрский флот, а перед южной финикийский, и они даже не могли соединить всего своего флота для общей атаки, казавшейся им теперь единственным спасением. С тем большей осторожностью вооружили они в северной гавани, перед которой были растянуты паруса, вполне скрывавшие все происходящее, эскадру из трех пентер, стольких же тетрер и семи триер и посадили на них отборных матросов.; для вылазки был назначен тихий полуденный час, когда сам Александр обыкновенно отдыхал на суше в своем шатре, а экипаж большинства кораблей тоже находился на берегу, чтобы запастись свежею водою и провиантом. Выйдя незаметно из гавани и приблизившись к стоявшим на северной стороне и почти совершенно оставленным без надзора кораблям кипрских князей, тирийцы с громким боевым криком бросились на них, пробили и потопили при первой атаке пентеру Пнитагора, Андрокла амафского и Пасикрата курийского, подогнали остальные суда к берегу и принялись разрушать их. Тем временем Александр, который сегодня ранее обыкновенного возвратился к своим кораблям на южной стороне и весьма скоро заметил движение перед гаванью по ту сторону города, скомандовал экипажу на борт, поспешно посадил экипаж на свои корабли, приказал большей части последних выстроиться перед самой южной гаванью, чтобы предупредить вылазку тирийцев с этой стороны, а затем с пятью триерами и всеми пентерами своей эскадры обогнул остров и бросился навстречу к уже победоносному тирийскому флоту. На городских стенах было замечено приближение Александра; стоявшие на стенах громким криком и всевозможными знаками старались указать на опасность уже занятым преследованием своим и заставить их вернуться; среди беспрерывного шума битвы они заметили это только тогда, когда неприятельская эскадра уже почти подошла к ним; тирийские корабли быстро повернули обратно и с величайшей поспешностью начали грести к гавани; ее достигли только немногие; большая часть была затоплена или повреждена настолько, что сделалась непригодной для дальнейшей морской службы; еще перед самым входом в гавань одна пентера и тетрера попали в руки неприятеля, а экипаж их спасся вплавь.

Этот исход дня имел роковое значение для судьбы города; в море он потерял как бы гласис своей крепости. Тирийские корабли лежали теперь мертвыми в обеих гаванях, которые зорко охранялись от кораблей неприятеля и были с тирийской стороны защищены от вторжения протянутыми цепями. Вместе с этим начался последний акт осады, которая, представляя собой постоянно возраставшее соревнование в изобретениях, механических средствах и техническом искусстве с обеих сторон, превосходила все, что когда-либо предпринималось варварами и греками в этом роде. Если тирийцы, величайшие техники и машиностроители тогдашнего мира, придумывали разные чудеса для своей защиты, то инженеры Александра, в том числе Диад и Херия из школы Полиада,[70] были не менее изобретательны, стремясь превзойти их искусство. Теперь, когда царь в своей плотине имел твердый пункт для нападения и, очистив дно моря и доставив своим машинам возможность подходить к стенам, приобрел для своих кораблей довольно безопасную якорную стоянку, когда он вытеснил с моря морские силы Тира и ему оставалось только взойти на стены города или пробить их, только теперь началась для него самая трудная и опасная работа. Ярость тирийцев росла вместе с опасностью, их фанатизм рос вместе с приближением погибели.

Стены против плотины были слишком высоки и толсты для того, чтобы их можно было разбить или взойти на них; почти так же мало сделали машины на северной стороне; твердость скрепленных цементом громадных плит, по-видимому, не уступала никакой силе. С тем большим упорством преследовал свой план Александр; он поставил на южной стороне города машины, которые работали не переставая до тех пор, пока стена, значительно поврежденная и пробитая, не обвалилась и не образовала брешь. Немедленно на нее были спущены подъемные мосты и сделана попытка пойти на штурм. Завязался жаркий бой. Перед яростью защитников, перед стрелами, перед едкими и раскаленными массами, которые они метали, перед режущими и схватывающими машинами, которые они пустили в дело, македоняне должны были отступить; царь оставил эту слишком маленькую брешь, которая скоро была заложена тирийцами.

Понятно, что уверенность в войске начала колебаться. Тем нетерпеливее желал царь положить этому конец; эта первая брешь показала ему, где он должен приступить к противившемуся городу; он ждал только тихой погоды, чтобы возобновить свою попытку. Через три дня после неудавшейся атаки — это было в августе[71] — море было спокойно, небо ясно, горизонт безоблачен, — все было так, как этого требовал план царя. Он призвал предводителей назначенных в атаку войск и дал им нужные инструкции. Затем он отдал приказ кораблям с самыми большими машинами подступить с юга к стене и начать работать, между тем как два других корабля, один с гипаспистами Адмета, другой с фалангитами Кена, стояли наготове, чтобы при первой возможности приступить к штурму; сам он отправился с гипаспистами; в то же время он двинул в море все корабли, велел одной части триер стать перед гаванями, чтобы во время штурма постараться разорвать запиравшие гавани цепи и проникнуть в их бассейны; все другие корабли, имевшие на борту стрелков, пращников, баллисты, катапульты, тараны и тому подобные машины, расположились кругом острова с приказом или пристать, где это будет возможно, или стать на якорь под стенами ближе, чем на расстояние выстрела, и обстреливать со всех сторон тирийцев так, чтобы они, не зная, где опасность всего сильнее и где более всего нужна защита, тем легче уступили штурму.

Машины начали работать, со всех сторон полетели в башни стрелы и камни, город казался угрожаемым во всех пунктах, как вдруг та часть стены, на которую обратил свои усилия Александр, разрушилась и образовала значительную брешь. Немедленно оба корабля с вооруженными заняли место кораблей с машинами, были спущены подъемные мосты и гипасписты бросились по мостам; Адмет был первым на стене, первым, который пал; воспламененные смертью своего вождя, на глазах царя, который уже следовал за ними с агемой, бросились в атаку гипасписты; скоро тирийцы были вытеснены из бреши, скоро была взята одна башня, затем другая, стена была занята и был очищен ход по валу к царскому замку, который царь приказал взять, потому что оттуда легче было спуститься в город.

Тем временем корабли Сидона, Библа и Арада проникли в южную гавань, цепные заграждения которой они прорвали, и частью затопили, частью загнали на берег стоявшие там корабли; кипрские корабли вошли в северную гавань и уже заняли бастион и ближайшие пункты города. Тирийцы везде отступили и собрались перед Агенорием, решившись там защищаться. Тогда на эти последние стройные кучки тирийцев бросились с царского замка царь с гипаспистами, а со стороны гавани Кен с фалангитами; после короткого, но крайне кровопролитного боя и эти тирийцы были побеждены и изрублены. Восемь тысяч тирийцев нашли себе смерть. Остальные жители, которым не удалось спастись, около тридцати тысяч человек, были проданы в рабство. Тем, которые спаслись в храме Геракла, особенно царю Адземилку, первому должностному лицу города и карфагенским послам, Александр даровал помилование.[72]

Возможно, что сидоняне и другие финикияне скрыли и спасли на своих кораблях многие тысячи своих тирийских земляков; не менее возможно, что часть прежнего населения осталась в городе или собралась туда снова.[73] Город, с его превосходной гаванью, едва ли не лучшей станцией для флота на всем сирийском берегу, Александр имел все основания сохранить и поддержать для того, чтобы обеспечить за собою господствующую позицию в этих водах среди других приморских городов, которые хотя и признали главенство Македонии, однако же сохранили своих царей и свои флоты. Но древнему общинному устройству города и, как кажется, царской власти в нем пришел конец.[74] Тир сделался сборным пунктом македонских войск на этом берегу и, как мы можем заключить, одною из постоянных станций флота.[75]

Александр отпраздновал свою победу тем, что принес жертву Гераклу, в которой ему отказали тирийцы, в Гераклее города на острове, в присутствии своего войска в полном боевом вооружении, между тем как весь флот, разукрашенный по праздничному, проплыл на высоте острова; среди агона и бега с факелами машина, разрушившая стену, была провезена по городу и выставлена в храме Геракла, а тирийский корабль Геракла, уже раньше попавший в руки Александра, был посвящен богу.

Весть об этих событиях в Тире должна была произвести громадное впечатление; подобно дню при Иссе, она должна была дать почувствовать востоку, а еще более приморским странам запада до Геракловых столбов непреоборимую мощь этого македонского царя-воина. Могущественный город на острове, гордый флот, торговля, богатство этого всемирно знаменитого города — исчезли; хиллов гнев победителя сокрушил их.[76]

Он должен был ожидать нового сопротивления в южной Сирии. Из Тира он предложил покориться иудеям с их первосвященником Иаддуем; под тем предлогом, что они обязаны присягой на подданство персидскому царю, они отказали в подвозе съестных припасов и исполнении других повинностей, потребованных Александром; Санаваллат же, назначенный двором в Сузах сатрапом Самарии, принял сторону победителя. Более забот возбуждала пограничная крепость Газа; она была самым важным городом палестинской Сирии и лежала на торговой дороге от Красного моря к Тиру и от Дамаска к Египту, служила пограничной крепостью против часть возмущавшейся египетской сатрапии и всегда была для персидских царей предметом особенного внимания; теперь она была поручена Дарием одному из его вернейших слуг, евнуху Бату,[77] который имел дерзость думать, что положит предел победоносному наступлению неприятеля. Он усилил значительный гарнизон города вербовками у арабских племен, живших к югу от Газы до самого берега моря, и заготовил припасы для продолжительной осады, убежденный, что если ему теперь удастся задержать неприятеля, то, с одной стороны, богатая египетская сатрапия не выйдет из повиновения, а с другой — персидский царь выиграет время, чтобы докончить свои новые вооружения в верхней Азии, спуститься в нижние сатрапии и прогнать обратно за Тавр, Галис и Геллеспонт дерзкого македонянина. Продолжительное сопротивление, оказанное Тиром, увеличивало смелость евнуха, тем более, что флот, которому Александр был обязан окончательным взятием этого лежавшего на острове города, не мог быть применен к делу перед Газой; город лежал в полумиле от берега, который, кроме того, был прегражден песками и отмелями и почти не дозволял флоту приблизиться; от берега в глубь страны тянулись глубокие пески до самой подошвы хребта, на котором была выстроена Газа. Сам город был весьма значительной величины и был окружен высокой и крепкой стеной, которая, по-видимому, могла устоять против всяких таранов и снарядов.

Около начала сентября 332 года Александр выступил из Тира; не встретив сопротивления при укрепленном городе Аке, замыкавшем вход в палестинскую Сирию, он подступил к Газе, стал лагерем на ее южной стороне, где стены казались наиболее доступными для нападения, и немедленно приказал строить и ставить потребные машины. Но военные строители объявили, что высота хребта, на котором лежит город, не позволяет воздвигнуть таких машин, которые бы могли достигнуть высоты стен и расшатать их. Ни за какие блага мира Александр не согласился бы оставить эту крепость не покоренною; чем труднее казалась эта задача его людям, тем более желал он видеть ее решенною, видеть невозможное превращенным в возможное также и здесь. На наиболее доступной южной стороне города он приказал устроить около города насыпь, достигавшую высоты хребта, на котором стояли стены. Работа велась с возможной поспешностью; по окончании ее против стен были поставлены машины, которые были приведены в движение с наступлением дня; в это время Александр в венке и в воинском убранстве приносил жертву и ждал знамения; рассказывают, что над алтарем пролетела хищная птица и уронила на голову царя камешек, а сама запуталась в канатах одной из машин; толкователь Аристандр объяснил это знамение так, что царь, хотя и завоюет город, но должен в этот день остерегаться. Александр остался вблизи осадных машин, успешно работавших против крепких стен. Вдруг осажденные с большой энергией произвели вылазку, бросили огонь в защитные стены и орудия, начали стрелять с высокой стены в македонян, работавших в машинах и старавшихся тушить пламя, и так стеснили последних, что они начали уже отступать со своей насыпи. Александр не ожидал долее: он подступил во главе своих гипаспистов, являлся на помощь там, где опасность была всего сильнее и снова повел македонян в битву, так что они, по крайней мере, не совсем были отброшены с насыпи; но тут в него попала пущенная с катапульты стрела и через щит и панцирь ударила его в плечо. Царь упал; неприятель, ликуя, бросился в атаку, и македоняне отступили со стены.

Рана царя причиняла ему сильные страдания, но не была опасна; она была исполнением знамения наполовину, — оставалось, чтобы исполнилась его более счастливая часть. Как раз теперь машины, сломившие стены Тира, прибыли в лежавшую недалеко гавань Маюмы; чтобы иметь возможность пустить их в дело, царь приказал концентрически со стенами города возвести насыпи в двести футов ширины и двести пятьдесят футов вышины;[78] в то же время под стены были подведены подкопы, так что они упали в некоторых местах от своей собственной тяжести, а в других от ударов стоявших на насыпях осадных таранов. Эти поврежденные места начали штурмовать; когда нападение было отбито, его повторили в другой и в третий раз; наконец, при четвертом штурме, когда фаланги наступали со всех сторон, когда постоянно обваливались новые части стены и машины действовали все ужаснее, когда храбрые арабы насчитывали уже столько убитых и раненых, что не могли во всех пунктах продолжать оказывать должное сопротивление, — гипаспистам удалось приставить к брешам штурмовые лестницы, проникнуть в город по обломкам развалившейся стены, отворить ворота и открыть доступ в город всему войску. На улицах города завязалась еще более яростная борьба; храбрые жители Газы защищали свои позиции на жизнь и смерть; страшное кровопролитие окончило этот жаркий день; пало, как говорят, около десяти тысяч варваров; их жены и дети были проданы в рабство. В руки победителя попала богатая добыча, состоявшая главным образом из арабских пряностей, складочным пунктом которых была Газа. Александр перевел в город население филистимских и арабских местечек; постоянный гарнизон превратил ее в военный сборный пункт,[79] бывший одинаково важным для Сирии и для Египта.[80]

По иудейским преданиям, после падения Газы Александр предпринял поход в пределы иудейской и самаритянской земли; вблизи Иерусалима, — так рассказывают они, — вышли ему навстречу — первосвященник с левитами и множеством народа в праздничном облачении и приветствовали его как того, о котором написано в их священных книгах, что он сломит владычество персов; царь отнесся к ним с полной благосклонностью, оставил им их законы, на каждый седьмой год даровал им свободу от податей, и принес также, под руководством первосвященника, торжественную жертву в храме Иеговы. Существуют еще и другие, противоречащие этому, рассказы.[81]

Читатель позволит нам еще некоторое время остановиться на сирийских землях. Скудные обрывки древних преданий о новой организации управления этих областей, которые мы могли бы привести, не дают нам ни малейшей возможности составить себе о ней ясное представление и не позволяют даже угадать, было ли здесь поступлено таким же образом и по той же схеме, как в сатрапиях Малой Азии.

Некоторый свет на этот вопрос дают нам монеты. Серебряные деньги Малой Азии до Тавра, выбитые, как мы видели, с известным чеканом Александра, все принадлежали к позднейшим классам монет Александра, — к тем, которые чеканились во время диадохов и после; мы можем еще доказать, что во время Александра и пока его царство формально еще существовало (до 306 года); некоторые из этих городов чеканили свою собственную монету; отсюда мы можем вывести заключение, что греческие города Малой Азии, равно как и города Ликийского союза, были провозглашены Александром свободными, стоявшими с ним в союзе государствами, и что эта государственная независимость позволяла им так же полновластно пользоваться своим монетным правом, как это делали Афины, Аргос и другие государства Коринфского союза. По ту сторону Тавра картина меняется; многочисленные сохранившиеся серебряные монеты киликийских городов с чеканом Александра все принадлежат к более старым классам; таковы же монеты Комагены, Дамаска, Арада, Сидона, Аки и Аскалона;[82] притом здесь в надписи Александр почти всегда называется царем, что обыкновенно не встречается на принадлежащих к тому же времени монетах Македонии, Фракии и Фессалии.

Стало быть, в Киликии, Сирии, Келесирии и Финикии Александр оставляет городам их общинное устройство, но города эти не делаются автономными государствами, подобно греческим городам Малой Азии; их монеты показывают, что они чеканят монету или по поручению царя и под своей ответственностью, или что они имеют право чеканить только царские деньги в пределах введенной Александром монетной системы и по ее типу.

Мы должны прибавить еще следующее. В 1863 году при перекопке одного сада вблизи Сидона был найден клад в 3000 золотых монет, который не разошелся по разным местам, подобно находкам 1829 и 1852 года, но значительная часть его могла быть исследована и определена специалистами. Между описанным таким образом 1531 статиром особенно многочисленны были статиры Аки, Сидона и Арада; было несколько киликийских монет; довольно много городов Македонии, Фракии и Фессалии было представлено одним или несколькими типами; монеты из Греции почти совершенно отсутствовали, из Малой Азии были монеты Коса, Клазомен (?), Пергама и Родоса с их собственным чеканом, точно так же были найдены монеты царя Пифагора с кипрского Саламина. «Эти монеты», говорит один из отчетов, «почти все были новые; большая часть их, особенно отчеканенные в Сидоне, были еще грубы, так что казались только что вышедшими из-под станка». Тот факт, что среди этих монет не было найдено ни одной монеты диадохов, принявших в 306 году царский титул, а также и то обстоятельство, что три монеты Аки были помечены 23 и 24 годами, позволило с достоверностью заключить, что этот клад был закопан до 306 года и вскоре после 310, — следовательно, в такое время, когда монархия Александра и созданное им государственное управление формально еще продолжали существовать.[83]

Весьма замечательно, что среди этого множества золотых монет не нашлось ни одной монеты Тира; это может быть и простым случаем, хотя мы имеем также право предположить, что в первое время по завоевании города его политические права были ограниченнее, чем права других финикийских городов. Особенный интерес представляют цифры годов на монетах Аки; соответствующие цифры, от 21 до 76, встречаются на известных другим путем монетах Арада; в истории диадохов нам придется говорить о том, что Арад в 258 году получил от Селевкидов полную независимость и вместе с этим начал новую эру; следовательно, Арад, как и Ака, начали раньше другую эру по освобождению от персидского ига, и можно только колебаться между тем, вели ли они ее от победы при Гранике или от победы при Иссе.

Хотя из монет не видно, чтобы и другие города ввели это летосчисление, но для указанных двух городов последняя победа Александра, очевидно, считалась освобождением и началом новой эры.

Сопротивление Тира и потом Газы на довольно долгое время задержало поход царя в Египет;[84] только теперь, год спустя после битвы при Иссе, около начала декабря 332 года он выступил в поход из-под Газы. Теперь предстояло взять последнюю провинцию персидского царя на Средиземном море, которая, если бы она была верна или находилась бы в верных руках благодаря своим благоприятным местным условиям могла бы оказать продолжительное сопротивление. Но как мог египетский народ чувствовать готовность биться за дело царя, к которому он был привязан только цепями бессильной и потому вдвое более ненавистной власти? Кроме того, натура египтян была более склонна к покою, чем к битве; в ней было более терпения и трудолюбия, чем ума и силы; и если несмотря на это в течение двухсот лет их подданства не раз бывали попытки сбросить с себя чужеземное господство, то народ в целом принимал в них тем менее участия, что со времени выселения туземной касты воинов он привык видеть, что за Египет бьются чужие, особенно греческие наемники, и что в поход с ними выступает в виде беспорядочной толпы или в качестве носильщиков не более нескольких тысяч туземцев. Вообще тогдашнее состояние Египта было состоянием полнейшего застоя; все внутренние отношения, остатки давно погибшего времени фараонов, стояли в самом очевидном противоречии с каждой из исторических перемен, которых так много испытала эта страна со времени падения царской власти жрецов; попытки царей Саиса оживить свой народ торговлей и сношениями с другими народами должны были только еще больше запутать и испортить туземный характер; хотя персидскому престолу, которому они подпали, и приходилось вести борьбу с глухим, постоянно возрастающим отвращением к нечистым чужеземцам и с неоднократными восстаниями тех, которые хвалились своей кровью фараонов, но до подъема по собственной инициативе и до самостоятельного движения Египет более не дошел; погруженные в самих себя, застывшие в своей африканской нетерпимости и жажде наслаждений, обремененные всеми дурными сторонами и всем суеверием кастового устройства, от которого время оставило только мертвую форму, при всем том скорее угнетаемые, чем поощряемые к живой деятельности чрезмерным плодородием своей страны, которому не придавала в их глазах цены и привлекательности никакая свобода внешних сношений, египтяне более чем какой-либо другой народ нуждались в возрождении, в новом и освежающем процессе брожения, какой мог принести с собой энергичный дух грека и его господство.

Уже при приближении Александра к Египту он был потерян для персидского царя; его сатрап Мазак, сменивший павшего при Иссе Сабака, из ревности или плохо понятого усердия вместо того, чтобы нанять для защиты страны высадившихся на берег под командой Аминты греческих наемников, приказал перебить их; теперь, после падения Тира и Газы, когда неприятельская оккупация, простиравшаяся до ограбских племен пустыни, совершенно отрезала Египет от верхней Персии и когда прибывший из-под Тира флот уже стоял перед Пелусием, сатрапу и окружавшим его немногим персам, конечно, ничего другого не оставалось, как покориться возможно скорее.

Таким образом, когда Александр после семидневного перехода из Газы вступил в Пелусий, Мазак без дальнейших колебаний отдал в его руки Египет. Послав свой флот по пелусийскому рукаву Нила вверх по реке, сам царь направился через Гелиополь в Мемфис, чтобы там снова встретиться с ним. Все города, к которым он приходил, сдавались без колебания; без малейших препятствий занял он Мемфис, обширную столицу земли Нила, покорение которой было этим завершено.

Он хотел большего, чем такое покорение; народы, к которым он приходил, должны были понять, что он приходит освобождать и ободрять, что он чтит то, что для них свято, и сохраняет то, чего требуют их местные обычаи. Ничто не оскорбило египтян так глубоко, как то, что царь Ох заколол их священного быка в Мемфисе; как другим богам египтян, так и Апису Александр принес жертву в храме Пта в Мемфисе;[85] он приказал греческим художникам устроить там музические и гимнастические игры в знак того, что отныне чуждое будет здесь родным, а туземное будет в почете и у чужеземцев. Уважение, с которым он отнесся к египетским жрецам, должно было тем более склонить к нему эту касту, чем глубже они были уничтожены фанатической нетерпимостью персидских чужеземцев.

Занятием Египта Александр довершил завоевание берегов Средиземного моря, находившихся под персидским господством. Самая смелая мысль политики Перикла, видевшая в освобождении Египта основу и залог продолжительности морского и торгового господства Афин, была не только осуществлена на деле, но и далеко превзойдена; восточный бассейн Средиземного моря был приобретен для греческого мира, а господство над Египтом открывало ему также и лежавшую близко морскую гавань, откуда вели морские пути в Эфиопию и страну чудес Индию. Обладание Египтом открывало громадные перспективы.

Первые действия Александра при его выступлении из Мемфиса показали, как он понимал эти перспективы и как он думал их осуществить.

В Пелусии, в восточном углу дельты, он оставил сильный гарнизон; отсюда следующей весной должен был начаться поход в глубину Азии. Сопровождаемый гипаспистами, агемой македонской конницы, агрианами и стрелками, он спустился из Мемфиса по западному рукаву Нила в Каноп, и направился оттуда вдоль морского берега в Ракотис, старый пограничный пост Ливии. Это местечко лежало на низменности в восемь миль длиною, которая отделяла от моря воды Мареотийского залива, а в море, в семи стадиях от берега, лежал остров Фарос, известный приют тюленей Гомеровых песен. Царь понял, какие громадные удобства представил берег между Мареотидой и морем для основания города, а залив для устройства обширной и защищенной от всякого ветра гавани.

Он сам, как рассказывают, хотел тот час же начертить своему архитектору Динократу план города, улицы и рынки, положение храмов греческих богов и египетской Изиды; так как под руками в эту минуту не было ничего другого, то он приказал своим македонянам насыпать на землю муки и провести линии плана, на который со всех сторон налетело есть муку несчетное множество птиц, — знамение, которое мудрый Аристандр истолковал как будущее благосостояние и обширную торговлю города. Известно, каким необыкновенным образом оправдалось это предсказание и мысль царя; население города росло с поразительною быстротою, его торговля скоро связала западный мир с вновь открытой Индией, он сделался центром греческой жизни следующих столетий, приютом стекавшейся с востока и запада мировой образованности и литературы, самым славным и прочным памятником своего великого основателя.



  1. Arrian., Ill, 2, 5.
  2. Эти указания Полиена (V, 44, 3), как мы видим из Арриана (III, 2, 6), относятся к настоящему времени, а не ко времени войны с Византием, так как неизвестно, имел ли тогда Мемнон в своем распоряжении флот.
  3. Арриан ничего не знает об этих совещаниях, которые мы находим у Диодора (XVII, 30) и Курция (III, 1); сами по себе они не содержат ничего невероятного; возможно, что Клитарх заимствовал их из Каллисфена, который, конечно, мог узнать от пленных персов основу своего рассказа; но прием изложения этого автора не дает нам никакой гарантии в его точности.
  4. Арриан (II, 2, 1) говорит έπί λυκίας; что наемники были отведены в Финикию, видно из Арриана (И, 13, 2).
  5. τάς στήλας τάς προς 'Αλέξανδρον καί τούς'Έλληνας γενόμενος σφίσι… καθελειν (Arrian., II, 2, 2).
  6. Arrian., II, 2, 3. Это, несомненно, тот же Гегелох, который командовал авангардом при походе к Гранику. В помощники ему был дан Амфотер, брат Кратера (Curt., Ill, 1, 19). По словам Псевдо-Демосфена (De foed. Alex., § 20), организация флота была закончена в заливе Безики (είς Τένεδον άπαντα τά έκ του πόντου πλοία κατήγαγον); у Тенедоса Гегелох мог только собирать корабли, пока персидский флот еще стоял у Лесбоса; поэтому, когда флот под предводительством Мемнона поплыл к Хиосу и далее, Александр послал приказ приступить к вооружению кораблей. Поэтому Курций (III, 1,19) говорит: nondum enim Memnonem vita excessisse cognoverat.
  7. [Demosth..] De foed. Alex., § 20. Plut, Vit. X Oratt (Demosth.). Менесфей был ex Theressa natus, Cotyis regis filia (Corn. Nep., Iphicr., 5).
  8. Мы можем заключить из одного места Анаксимена (fr. 17), что Алкимах, тот самый, который, по словам Арриана (I, 18, 1), командовал над проходившей через Эолиду колонной, был послан в Афины с поручением потребовать у афинян кораблей против приближавшегося персидского флота; поэтому Курций (III, 2, 20) говорит: ex foedere naves sociis imperatae, quae Hellesponto praesiderent. Фокион советовал тогда уступить, если они не желают войны с Македонией (Plut., Phocion, 21), но Демосфен и Гиперид возражали, что нельзя знать, не желает ли царь употребить этих кораблей против Афин. Возможно, что упоминаемая у Псевдо-Демосфена (De foed. Alex., § 27) триера прибывшая в Пирей, была триерой Алкимаха и что он в то же время — он был афинским гражданином (Harpocrat, s. v.) — просил о позволении строить для Македонии на афинских верфях небольшие корабли, βν έΐδει εύΰύς μετά της τριήρους ύφ' υμών άπολωλέναι, как полагает оратор. В заключение он довольно прямо советует объявить войну. Эта речь должна относиться к лету 333 года.
  9. Arrian., И, 2, 4. Gurt, III, 4, 1.
  10. Мы не можем более точно определить хронологии морских операций и смерти Мемнона. Если Дарий, как говорит Курций (III, 2, 2), еще находился в Вавилоне, когда узнал о смерти Мемнона, то из этого можно вывести следующее заключение. Мы находим персидское войско в Сохах около реки Галеба в конце октября. От реки Галеба до Пил войску десяти тысяч пришлось пройти 220 парасангов и сделать 35 переходов; от Пил до Вавилона было еще 20 парасангов. Таким образом, Дарий должен был выступить из Вавилона самое позднее в начале сентября. Выступил он уже после получения известия о смерти Мемнона; он получил его теперь уже не по государственной почте через Сарды, но гораздо медленнее далеким круговым путем — морем через Финикию; смерть Мемнона последовала, таким образом, самое позднее в конце июля. Фимонд, передавший Фарнабазу в Триполисе военные полномочия Мемнона, в то же время принял там под свое начальство греческих наемников флота; приказ перевести их должен был быть отправлен из Вавилона, по крайней мере, восемью неделями ранее, то есть самое позднее в начале июня, так что Фарнабаз с частью флота и наемниками отплыл в Финикию никак не позже конца июня. Мемнон мог умереть в течение месяца или даже еще раньше.
  11. В Карий было оставлено 3000 наемников и 200 лошадей, перед Келенами 1500 человек, затем были оставлены гарнизоны в Сиде, в Лидии и в Малой Фригии, т. е. около 3000 человек; вряд ли эти 8000 человек могли быть усилены наемниками, которые время от времени переходили с персидской службы на македонскую, и мы не имеем никаких верных следов того, чтобы какие-нибудь контингенты азиатских греков присоединялись к македонским войскам. Каллисфен (fr. 33) говорит, что к нему прибыло 5000 пехотинцев, 800 всадников; прикладывая их к своим 40 000 и тем 4500, которых он насчитывает при начале первого похода, он, по словами Полибия (XII, 19), определяет численность армии Александра в битве при Иссе в 45 000 пехотинцев и в 5300 всадников; он забывает вычесть отсюда тех, которые были командированы в другие места, и гарнизоны. Полибий в своей вообще столь удачной критике Каллисфена тоже вычитает для этого стишком мало, всего 3000 человек.
  12. Другой рассказ об этом событии дает Аристобул: царь вытащил затычку, которая была продета в дышло и не давала распуститься узлу. Если даже этот рассказ верен, то, несомненно, все войско предпочитало верить разрублению мечом, чем действительно ничтожной операции с затычкой, и пересказывало дело таким образом; как в яйце Колумба, доказательством гения служит не результат, но новизна решения.
  13. Александр так замедлил своим выступлением из Гордия не для того, чтобы найти подножный корм на полях; уже в мае на высокой фригийской равнине трава достигает своего полного роста. Выступление Александра должно было последовать тогда, когда пришло известие, что наемники флота получили приказ прибыть в Триполис; он должен был выступить в начале июля. Если Александр шел через Анкиру, то он избрал свой путь не к югу через солончаки, но по большой дороге через Галис, на что и указывает Арриан (П, 4, 2), говоря, что Александр έπι Καππαδοκίας έλάσας ξυμπασαν την εντός 'Αλυος ποταμού προσηγάγετο και ετι υπέρ τον 'Αλυν πολλήν. Александр, вероятно, прибыл в Киликию в начале сентября.
  14. По словам Курция (III, 1, 22), Александр сам вступил в Пафлагонию; положительное свидетельство Арриана доказывает противное. Что Пафлагонией управлял тогда Митридат, сын Ариобарзана, почти не подлежит никакому сомнению после слов Диодора (XVI, 90, 2); это тот же самый Митридат, который впоследствии находился в такой дружбе с Антигоном и его сыном Деметрием и который несмотря на всевозможные перемены сохранил все-таки до 302 года, когда ему наследовал Митридат III Основатель, часть своей βασιλεία, как ее называет Диодор.
  15. Н. Droysen (Die Munzen der persischen Satrapen in Kleinasien в v. Sailet, Numism. Zeitschr. II, S. 314 ff.) доказал, что Каппадокия уже во время Датама (около 360 года) разделялась на две сатрапии, Каппадокию Понтийскую и Каппадокию Таврскую, как ее называет Страбон (ХП, 534). Он же с полным основанием сомневается в принадлежности Ариарату, который теперь бежал и одиннадцать лет спустя пал в бою против Пердикки, выбитых в Синопе, а быть может и в Газиуре серебряных и медных монет с надписью Π *Ί & (Ariorat); он приписывает их его сыну, Ариарату II, как его обыкновенно называют.
  16. Этим именем, во всяком случае странным, называет его Арриан (П, 4, 2), у Курция (III, 4, 1) он называется Абистаменом. И естественный ход дела и положительное свидетельство Арриана подтверждают покорение Каппадокии. Если Иероним (у Аппиана, В. Mithrid., 8), утверждает, что Александр не коснулся Каппадокии, но пошел против Дария вдоль берега Памфилии и Киликии, то ошибается или он, или Аппиан. Но так как впоследствии Ариарат, действительно, еще является государем Каппадокии, то ясно, что прилегающая к Понту часть этой страны осталась в его руках.
  17. Мемнон (ар. Phot., 223, 40 (с. 4)) рассказывает, в какой тревоге был тиран Гераклеи Дионисий и как изгнанники Гераклеи послали к Александру ταί κάθοδον κάί την της πόλεως πάτριον δημοκρατίαν έξαιτούμενου.
  18. Мы имеем право предположить, что от внимания Александра не скрылась важная, господствующая над путем в Армению позиция Мазаки (Цезареи), лежавшей у подножия горы Ардиша в равнине реки Мелана. Отсюда между Ардишем и горною крепостью Норой, которой суждено было приобрести такое важное значение при диадохах, он двинулся к Тиане (вероятно Килисса-Гиссар, см. комментаторов к Анабасису Ксенофонта (I, 2, 20) и Kinneir, Journey, P. 105 и ПО); у Чихачева (Erganzungsheft п° 20 zu Petermann, Geogr. Mitt he П., S. 15) это место называется Киссер-Гиссар.
  19. Пройденный Александром проход сделался более известным со времени Kinneir’a (с. 118 слл.) и особенно после путешествия Чихачева в 1853 году (op. cit., с. 55 слл.).
  20. Arrian., II, 4, 8. Сенека (Deira, И, 23) говорит, что Олимпиада прислала ему в письме предостережение. Аристобул не говорит о купании в Кидне, но говорит, что царь заболел от чрезмерных трудов.
  21. Arrian., II, 12, 4.
  22. Arrian., II, 5, 8-9. Strab., XIV, 676. Что свобода, данная здесь греческим городам, не была свободой, дарованной западному берегу Малой Азии, это мы увидим ниже. По словам Арриана (II, 20, 2), около этого времени несколько триер Сол и Малла еще находились в составе персидского флота.
  23. Rennel думал найти эти Сохи в окрестностях Дербезака, к востоку от проходов Байлана, и, если бы Дарий не прошел через Аманские ворота, на этом, столь часто употреблявшемся для битв поле (Strabon, XVI, 751), несомненно, решилась бы и битвр с македонянами; двухдневное расстояние от Аманских ворот заставляет нас отнести Сохи приблизительно туда, где Niebuhr помещает Анцас (Ацас на новейших картах); они лежат в восьми милях от прохода, в пяти милях от Алеппо, при вступлении на так называемое Кровавое поле. О η с h а е у Курция (IV, 1, 3: варианты Unchae, Orchae), по-видимому, представляют собою то же самое место.
  24. По словам Арриана (II, 11, 10), битва при Иссе произошла в мемактерпоне, т. е. приблизительно между 28 октября и 27 ноября 333 года.
  25. Следует заметить, что об этих событиях в совете Дария рассказывает Арриан (II, 6, 3-6), но еще замечательнее употребляемый им оборот: καταπατήσειν τε τη Ιππω των Μακεδόνων την στρατιάν άλλος άλλοΟεν αύτω έπαίροντες έπέλεγον; в таких же выражениях, если следовать Эсхину (In Ctesiph., § 164), Демосфен говорил о битве при Иссе: επειδή πάση τή δυνάμει Δαρείος καταβεβήκει, δ δε Αλέξανδρος ην άπειλημμένος έν Κιλικία πάντων ενδεής ώς έφησΰα σύ, αύτίκα δέ μάλα ήμελλεν, ώς ην ό παρά σου λόγος, ατυμπατήσεσ&αι υπό της Περσικής Ιππου κτλ. и при этом Демосфен показал письма, излагавшие дело таким образом.
  26. Что эти указания Курция III, 9, 20) имеют историческую основу, видно из начала речи Александра у Арриана (II 7, 3): 0α#)εΤν παρετάλει и т. д.
  27. Арриан прибавляет с оговоркой λέγεται (II, 7, 8), что Александр упомянул также о Ксенофонте и десяти тысячах. На основании этого оборота можно было бы покуситься заключить, что эта речь — она приводится в пересказе, а не как вставная речь — заимствована из Птолемея и в существенных чертах подлинна. Почему эта речь не могла быть ни сказана таким образом Александром, ни составлена Птолемеем, это мы сделали попытку доказать в помещаемом в приложении исследовании источников.
  28. άλλος άλλοθεν δεξιούμένοί τε τον βασιλέα και τω λόγω έπαίροντες άγειν ήδη έκέλευον (Arrian., II, 7, 3).
  29. В одном поддельном письме кардианца Эвмена к Антлпатру рассказывается: утром перед битвой Гефестион явился в шатер царя и, забылся ли он, или был возбужден, как я сам, или бог вложил ему это в уста, словом, он сказал: «Храни тебя бог (υγίαινε), о царь, настала пора!» Все были крайне встревожены этим совершенно неуместным приветствием, Гефестион исполнился стыда и огорчения, а Александр сказал: «Я принимаю, Гефестион, твое приветствие как радостное предзнаменование; оно обещает мне, что бог будет хранить нас и мы в добром здоровьи возвратимся из сражения».
  30. Каллисфен (ар. Polyb., XII, 21) определяет ширину равнины в четырнадцать стадий. Предполагая даже, что цифры персидского войска преувеличены, на таком пространстве не было бы места даже для македонского фронта, как это вполне ясно доказывает Полибий; впрочем и с той, и с другой стороны боевая линия доходила до передовых гор. Топография была установлена исследованиями RennePfl и указаниями Kinneir’a (Journey, p. 136); газеты 1832 года, воспроизводившие донесения египетского паши от 1, 2 и 3 августа, тоже содержат в себе некоторые указания. Наконец, в последнее время поле битвы исследовали Favre и Mandrot, которые сняли более точный план, чем прежние наброски (см. воспроизведение их чертежей KieperfoM (Globus, XXXIV, II, 15). Часто упоминаемые теснины, через которые Александр прошел назад, — это идущие вдоль морского берега теснины разрушенного теперь форта Меркеса, те самые, которые точно описывает Ксенофонт в своем Анабасисе (I, 4, 4); они были в три стадии длиной, при их входе и выходе с гор спускаются к морю стены, а посреди них течет река Керс. Расстояние от Исса до этих проходов равняется 5 парасангам (150 стадий). У Меркеса по находящейся передо мною карте английского адмиралтейства ширина береговой равнины равняется 1/4 мили, затем она снова суживается и только вблизи Пинара высоты отступают от берега, и равнина между морем и подножием гор достигает 4 мили ширины.
  31. Арриан (II, 8, 6) говорит έπι πρώτους έταξεν, что может обозначать только позицию греческих наемников на правом крыле и что противоречит словам έπι δέ τούτοις ένθεν και ένύεν, но слова Курция решают, по-видимому, это разногласие в пользу πρώτους.
  32. По словам Курция (III, 9, 3), ими предводительствовал Аристомед Ферский.
  33. Позиции персидской армии весьма неясны; приведенное выше расположение их войск вытекает из текста Арриана и ошибок Калисфена. У Курция персидские всадники правого крыла открывают сражение против фессалийской конницы; они, следовательно, выстроены направо от греческих наемников. Na ba г. zanes equi tatu dextrum cornu tuebatur… in eodem Thymondes erat Graecis praepositus (Curt., Ill, 9, 1); Каллисфен (fr. 33) и Арриан (II, 8, 11) говорят, что персидский царь находился в центре боевой линии; по словам Курция, его окружают телохранители, состоящие из 3000 избранных всадников и 40 000 пехотинцев. Относительно длины персидской линии нельзя утверждать ничего достоверного; 30 000 греческих наемников на их правом крыле, чтобы построиться, должны были занять добрую половину береговой равнины.
  34. Арриан (П, 8, 5) называет только 5 таксисов фаланги, недостает фаланги Кратера, которого он называет командующим над левым крылом таксисов пехоты. Курций (III 9, 7) тоже не называет фаланги Кратера. Трудно поверить, чтобы царь в сражении не имел при себе своих шести таксисов и чтобы он командировал прочь целый таксис или разместил его по гарнизонам; даже 3000 человек, оставленных перед Галикарнассом, были не македоняне, но ξένοι.
  35. Это построение углом (en potence), ές έπικαμπήν προς τό δρος (Arrian., II, 9, 2), может в то же время служить характеристикой топографических условий местности.
  36. και &λλοι ές είκοσι μάλιστα και έκατον των ουκ ήμελημένων Μακεδόνων (Arrian., II, 10, 7). Так как этот Птолемей был соматофилаком (Arrian., I, 24, 1), то он мог быть назначен для командования фалангой — той, которой командовал Филипп при Гранике.
  37. По словам Диодора (XVII, 37), Александр продолжал преследование на расстоянии 200 стадий. Город Никополь, который он основал при восточном выходе из Аманских теснин, вероятно, указывал на то место, до которого он преследовал. Мне сообщают, что проф. Hausknecht в нынешнем местечке Ребуле открыл развалины прежнего Никополя.
  38. Арриан (II, 11, 10) говорит, что количество доставшихся в добычу денег «не превышало 3000 талантов»; он подразумевает таланты серебра.
  39. Арриан (II, 12, 5) прямо говорит, что так сообщают Птолемей и Аристобул; название его ένα των εταίρων показывает, что Леоннат еще не был одним из семи телохранителей, как можно было бы заключить из Диодора (XVI, 94).
  40. Этот рассказ, часто упоминающийся у древних авторов, мог бы возбуждать сомнения особенно потому, что Александр в одном, вероятно, несколько позднее написанном письме (Plut., Alex., 23), утверждает, что никогда не видал супруги Дария; это утверждение повторяют Плутарх (De Curios.) и Афиней (XIII, 603); к сожалению, очень трудно доказать подлинность этого письма.
  41. Таковы цифры Диодора (XVII, 36); Юстин (XI, 9, 10) называет 130 пехотинцев и 150 всадников; Курций (III, 11, 27) насчитывает 32 пехотинца, 150 всадников и 504 раненых. Если, по словам Арриана, только на крыле Пармениона пало 120 человек των ουκ ήμελημένων, то общее число убитых со стороны македонян должно было быть значительно больше, а число раненых следует принять в 8-10 раз больше.
  42. Cic, Ad Fam., XV, 4, 9. Ad Attic, V, 20, 3.
  43. Curt., IV, 1, 14. Diodor, XVII, 48.
  44. Конечно, не через Мириандр, но, несомненно, по дороге вверх по течению Оронта.
  45. По словам Курция (IV, 1, 27), Аминта повел 4000 бежавших греков в Триполис и далее на Кипр; по словам Диодора (XVII, 48), 8000 наемников, спасшихся под Кссом, берет к себе на службу Агис, а Аминта отправляется с 4000 в Триполис и далее на Кипр, где он вербует себе больше наемников. Арриан говорит, как и стоит ь нашем тексте, что предводителями этих беглецов были Аминта, сын Антиоха, Фимонд, сын Ментора, Аристомед Ферский и акарнанец Бианор, ξύμπαντες ούτοι αυτόμολοι.
  46. Это письмо, как и ответ на него Александра (Arrian., П, 14), должно быть подлинно, так как в противном случае царь Ох, как он назван в ответном письме, не был бы назван в письме Дария царским именем Артаксеркса. В несколько иной редакции приводит это послание Курций (IV, 1, 8), и опять в иной редакции упоминает о нем Плутарх (Alex., 29). В Itin. Alex., которое обыкновенно воспроизводит один только Арриан, в главе 39 есть, как у Плутарха, предложение 10 000 талантов; Плутарх, кроме того, прибавляет предложение о заключении брачного союза между Александром и дочерью Дария и об уступке Александру земель до Евфрата.
  47. αυτός βασιλεύς παρά βασιλέως (Arrian., II, 14, 3). Курций (IV, 17), напротив, говорит: praecipue eum movit, quod Darius sibi registitulum, nec cundem Alexandri nomini a dscripWera t. «Что царь требует от царя», в этом, по мнению Дария, по-видимому, заключалось важное признание равенства, которого царь царей обыкновенно не признавал ни за кем.
  48. Этот Ферсипп должен был быть тот самый, который в надписи Пасоса5 относящейся к 320 году, назван των [τοις 6ασ]ιλήεσσι φίλος και τοις στροτ[άγοισι] και τοΤς όιλλοισι Μακεδόνεσσι (С. I. Graec, И, ττ 2166 с, 1024). См. полный текст в приложении ко второму тому настоящего труда.
  49. Arrian., II, 14, 4. Ту же самую основу нельзя не узнать в обработке Курция (IV, 1, 10). Мне кажется, что мы не имеем никаких причин сомневаться в подлинности этого письма; указанная в тексте причина может объяснить то, что оно до нас дошло.
  50. ό δ' έάν βουλωμένα εστίν άμα καί τό εναντίον ([Demosth.], De foed. Alex., § 30). Время произнесения этой речи можно определить из того, что Гегелох уже отпустил афинские корабли (§ 20) и что тираны Эреса и Антиссы изгнаны Александром (§ 7); выражение έκβαλειν не исключает того, что они уже снова находятся там. Если вскоре после этого греческие послы к персидскому царю, Ификрат, сын знаменитого Ификрата, фиванцы Фессалиск и Дионисодор и спартанец Эвфикл, и попали в Дамаске в руки Пармениона, то, взвесив все обстоятельства этого дела, мы придем к заключению, что они были посланы не при восстании Фив в 335 году, но только в 333 году; Александр прощает фиванцам, так как им служит извинением то, что они сделали это ήνδραποδισμένης της πατρίδος, а то, что произошло с Фивами до 335 года, после бивы при Херонее, с македонской точки зрения, не могло быть названо άνδραποδισμός. И зачем было бы в 335 году посылать Ификрата к персидскому царю, который тогда сам делал предложения афинянам? Каким образом мог бы он находиться при персидском дворе более двух лет и быть там после того, как Афины снова заключили мир с Александром, если бы он имел официальную миссию афинского государства? Λ
  51. Это сведение приводит только Курций (IV, 1, 36). '5
  52. Из слов Арриана (τινάς των νεων ές κω και 'Αλικαρνασσόν έστειλαν, II, 13, 4) можно было бы заключить, что в то время, когда это произошло — перед самым отплытием флота в Сидон — Офонтопат еще не был разбит; но затем у Арриана (II, 13, 6), спустя долгое время после того, как понесенное персами при Иссе поражение сделалось известным флоту, в Галикарнасс прибывает также и царь Агис (είς 'Αλικαρνασσόν παρ' Αύτοφραδάτην άφίκετο); это или ошибка, или Автофрадат находился еще в Галикарнасском заливе. По словам Курция (IV, 5, 13), Милет был тоже еще занят Гидарном и снова взят Балакром только после битвы при Иссе; если верить этому известию, то весною 333 года Милет должен был сдаться персидскому флоту и Б ал акр, снова овладевший городом, мог быть только сыном Аминты; это был тот самый Балакр, который в Гордии получил вместо Антигона начальство над пехотой греческих союзников (Arrian., I, 29, 3) и который в начале 332 года был оставлен стратегом в Египте (Arrian., Ill, 5, 5).
  53. На это намекает Арриан (ύπ' Αλεξάνδρου αυ^ις συναγαγειν δύναμιν ναυτικήν προσετέτακτο и т. д., II, 2, 3).
  54. καί τάς έπιστολάς άς έξηρτημένος έκ τών δακτύλων περιήεις επιδεικνύων (Aeschin, In Ctesiph., § 164). Фраза оканчивается таким образом:…ούδ' ένταύόα έπραξας ούδεν, άλλ' εΙς τ ι να καιρόν άνεβάλλου καλλίω.
  55. Arrian., Ill, 6, 7. Гарпал бежал ύλόγον πρόσΟεν της μάχης έν "Ισσω следовательно, приблизительно в октябре 333 года. То обстоятельство, что Тавриск, злой гений и спутник Гарпала, отправился в Италию к молоссу Александру, дает нам точный момент для определения хронологии этого направленного против Италии предприятия. Один отрывок (fr. 571) из Δικαιώματα τών πόλεων Аристотеля гласит: Αλέξανδρος О Μολοττός ύπό τον αύτον χρόνον Ταραντίνων αύτον μεταπεμψαμένων έπί τον προς τούς βαρβάρους πόλεμον и т. д.; к сожалению, Аммоний, сохранивший нам этот отрывок, не указывает на то единовременное событие, к которому относится этот синхронизм.
  56. Курций говорит о тридцати тысячах человек; эта цифра не заключает в себе ничего невероятного, если мы будем считать подлинным отрывок из донесения Пармениона Александру (Athen., XIII, 607), содержащий перечень только небольшой части всего громадного количества добычи; там сказано: «Я нашел 329 служанок царя для музыки и пения, 46 служителей для плетения венков, 277 поваров для приготовления кушаний, 29 поваров у плиты, 13 молочников, 17 слуг для приготовления питий, 70 для согревания вин и 40 для приготовления ароматов». — Полиен (IV, 5) рассказывает о военной хитрости, употребленной Парменионом для перевозки добычи на вьючных животных.
  57. Арриан (II, 12, 2) говорит просто: σατράπην άποδεικνύευ, Диодор (XVIII, 22, 2) говорит: άποδεδειγμένον στρατηγον άμα καί σατράπην. Он же упоминает, что Балакр пал в бою против исавров έτι ζώντος Αλεξάνδρου.
  58. Во II и III классе монет Александра Muller находит монеты Малла, Сол, Нагида и т. д. Известно, какая масса монет, в том числе и монеты сатрапов, чеканились в Киликии во времена персидского владычества; список монет с ΣΟΛΙΚΟΝ, ΤΕΡΣΙΚΟΝ, ΝΑΓΙΔΙΚΟΝ увеличился в последнее время монетой Исса с ΙΣΣΙΚΟΝ, находящейся в берлинском музее (см. von Sallet, Num. Zeitschr., 1876; IV, S. 145).
  59. Так утверждает Арриан (II, 20, 1 и II, 13, 7), где Герострат называется сыном Стратона. Курций (IV, 1, 15), следуя Диодору (XVII, 47), называет около этого времени какого-то сидонского царя Стратона, но это ошибка. Предшественник царя Тенна, возмутившегося против Оха, называется у Иеронима Стратоном (см. Perizon, ad Aelian, Var. Hist., XII, 2) и его же называет Феопомп (ар. Athen., XII, 532; fr. 126); это тот же самый Стратон, которого мы встречаем в одной аттической надписи (С. I. Attic, И, 86).
  60. Таково было, по-видимому, простое содержание этого сильно искаженного различными прикрасами события, которое Диодор (XVII, 47) переносит в Тир, а Плутарх (De fort. Alex., И, 8) в Паф. Ср.: Curt., IV, 1, 18; Iustin, XI, 10. Арриан не упоминает об Абдалониме.
  61. Arrian., И, 17.
  62. Ср. Prutz., Aus Phonicien, 1876 (особенно карту к стр. 214, где глубина моря кругом острова показана по данным карты английского адмиралтейства). Из этой карты и из произведенных Prutz’oM на месте наблюдений видно, что от южной части острова, где некогда стояло капище Мелькарта, теперь остались только утесы, отмели и бесконечное множество развалин в море на небольшой глубине. Размеры города, которые, по Плинию, равнялись 22 стадиям, служат новым доказательством показанного протяжения города к югу; без этого размеры его равнялись бы только 14-15 стадиям.
  63. Курций и Диодор, несомненно, вполне правы, когда утверждают, что Александр для постройки плотины разрушил Старый Тир, который еще существовал (Scylax, 42, ed. Hudson). По словам Арриана (II, 24, 9), народонаселение его бежало в город на острове и вошло там в число ξένοι. Дальнейшие рассказы обоих вышеупомянутых писателей об осаде города на острове заслуживают веры лишь постольку, поскольку они подтверждаются Аррианом. Расстояние между островом и материком Скилакс определяет в четыре стадии, Плиний (Nat. Hist., V, 17) в 700 шагов. Так как осада продолжалась семь месяцев (Diodor, XVII, 46. Plut., Alex., 24), то она должна была начаться около января 332 года.
  64. Рассказывают, что сам Александр наполнил первую корзину землею и принес ее, после чего македоняне с громкими криками восторга принялись за эту трудную работу (Polyaen., IV, 3. 3).
  65. По словам Курция (IV, 2, 10; 3, 19), карфагеняне, от которых только что прибыло торжественное посольство, тоже обещали помощь, но впоследствии извинялись тем, что им помешала высадка сиракузян на берег Африки. Хотя в Диодоре недостает истории Сицилии именно за эти годы, между смертью Тимолеонта и вступлением на престол Агафокла, но о подобном нападении сиракузян на берега Африки мы не встречаем ни слова ни у одного другого писателя, и само по себе при тогдашнем состоянии Сиракуз и Сицилии оно весьма мало вероятно.
  66. Арриан (II, 25, 1) говорит только έτι έν τή πολιορκία и т. д. Курций (IV, 5, 1) относит это посольство с предложением уступить земли до Галиса ко времени после падения Тира, о третьем посольстве он упоминает (IV, 11, 1) незадолго до битвы при Арбелах. Диодор (XVII, 54) и Плутарх (Alex., 29) помещают второе посольство после возвращения Александра из Египта. В Марафе, — следовательно, около половины декабря 333 года — Александр отклонил первые предложения; сооружение плотины должно было потребовать по меньшей мере четыре недели; затем, за разрушением сделанной уже работы, должен был наступить перерыв. Дарий имел все основания не медлить со своим вторичным предложением.
  67. «Прощение — потому что они скорее по принуждению, чем добровольно бились за персов» — не есть «высокомерие», как это говорили. В той или иной форме царь был передовым бойцом эллинизма и он имел все основания твердо держаться этого принципа. Что родосцы и киприоты только теперь стали на сторону греческого дела, обращало такую &δεια в необходимость, если смотреть на них как на греков, а не как на перебежчиков.
  68. Курций упоминает о 180 кораблях, а Плутарх о 200; но Арриан, кроме приведенных в тексте чисел, дает еще понять, что до прибытия финикийской и других эскадр в распоряжении царя уже находилось некоторое количество триер.
  69. Упоминаемые здесь племена суть позднейшие итуреи (т. е. дурзы или друзы средних веков), против которых воевал с той же целью Помпей. Курций, со своей стороны, полагает, что Александр воевал против арабов, потому что они перебили несколько македонян, когда те рубили кедры на Ливане. Рассказ об их храбрости, передаваемый Харетом (Plut., Alex., 24), должен был лучше звучать в устах старых македонских солдат, чем в рассказах историка.
  70. Ни при осаде Тира, ни при осаде Галикарнасса Арриан не называет инженеров Александра. Фессалиец Полиид, действовавший при осаде Перинфа, теперь уже не принимал участия в походе; быть может, это тот Полиид, которого Арриан (III, 19, 6) называет отцом Эпокила. Как действовавшие во время Александра ученики Полиида называются оба упомянутые в тексте (Athenaeus, ар. Math. Vett. ed. Thevenot, с. 3-4), а также и третий, Демах (вариант Διήνεκος), υπομνήματα πολιορκητικά, которого цитирует Стефан Византийский (s. v. λακεδαίμων); об нем же упоминает, быть может, и Афиней (ар. Math. Vett. ed. Thevenot, с. 2), хотя Wescher (Poliorc, с. 5) и дает в этом месте теперь такой текст: то-то и то-то видно έκ των Δηιμάχου Περσικών (варианты σετικών, περσετικών, πορΟητικων) και των αυτοί) άκολουΰησάντων Αλέξανδροι… Арриан (II, 26, 1) говорит, что Александр пригласил также кипрских и финикийских маи1иностроителей.
  71. День месяца верен только приблизительно (20 августа). Мы получаем его, сравнивая показание Арриана (И, 24, 6), что Тир был завоеван в Гекатомбеоне (приблизительно между 22 июлем и 20 августом), с чудесным рассказом Плутарха о предсказании Аристандра, что город будет завоеван еще в этом месяце, хотя был уже последний день месяца. Предсказатель, конечно, говорил не об аттическом, но о македонском месяце; определение дня остается сомнительным, так как неизвестно, совпадал ли аттический месяц с македонским; даже и в этом случае 20 августа верно только тогда, если во время Александра следовали канону Метона, как его вычислил Ideler (Handb. d. Chronol., I, 386).
  72. Arrian., II, 24, 4 и 5. έξηνραποδισμένον μετά βίας (Polyb., XVI, 39). По Диодору, в бою пало 7000 человек (6000 у Курция), 2000 способных к военной службе жителей было пригвождено к кресту, 13 000 стариков, жен и детей (большая часть бежала в Карфаген) были проданы в рабство; Арриан определяет число убитых в 8000, а число пленных в 30 000. Само собою разумеется, что в городе было более 40 000 жителей, как это мы могли бы заключить из Арриана. Уже одни 80 кораблей, часть которых была пентерами, требовали 20 000 человек экипажа. Со своими узкими улицами и высокими домами и имея 22 стадии в окружности, которые ему дает Плиний, город на острове мог при условиях больших городов нового времени насчитывать в себе 80 000 жителей. Многие тысячи из них, несомненно, бежали еще до начала осады; они мало-помалу собрались снова.
  73. По словам Курция (IV, 4, 15), таких было 15 000 человек. Юстин (XVIII, 3) рассказывает нам странные вещи: genus tantum Stratonis inviolatum servavit — это для него прежняя царская династия — regnumque stirpi ejus restituit, ingenuis et innoxiis incolis inculae attributis, ut exstirpato servili germine genus unbis ex integro conderetur и т. д. Между прочим мы имеем и свидетельство Страбона (XVI, 757), что Тир скоро снова стал значительным и богатым торговым пунктом.
  74. Должно заметить, что ни один из древних писателей не высказывается ясно по этому пункту; показание Арриана, что Адземилку было прощено ^(6'δεια), и запутанный рассказ Диодора (XVII, 47) об Абдалониме могли бы легко заставить предположить противное. Но в пользу нашего изложения говорят кроме связи событий и позднейшая история; при раздорах диадохов упоминаются цари на Кипре и в Сидоне, Библе и Араде, но македонские фрурархи в Тире; в Тире тоже Пердикка хранил свою казну (Diodor, XVIII, 37).
  75. Если Курций (IV, 5, 9) говорит: Philota regioni circa Тугиш praesidere jusso, то само по себе в этом нет ничего невозможного; но он говорит в то же время, что во главе управления Киликии был поставлен Сократ, а во главе управления Келесирии Андромах (Andromacho Parmenio tradiderat bello quod supererat interfuturus), между тем как Арриан (II, 12, 2; 13, 7) называет сатрапом Сирии Менона, а сатрапом Киликии Балакра. Можно принять, что в Сирийской земле, как и в других местах, рядом с сатрапом был оставлен военачальник, и что после Пармениона это звание получил Андромах.
  76. Как доказательство произведенного впечатления, можно было бы привести то место, где Курций (IV, 5, 8) говорит, что собравшиеся для празднования Истмийских игр эллины решили, ut sunt temporaria ingenia, послать к Александру с пятнадцатью послами золотой венок ob res pro salute ас libertate Graeciae gestas. Эти Истмии праздновались η начале лета 332 года до падения Тира. Если такое постановление было сделано при праздновании Истмийских игр, то этот victoriae donum относится к победе при Иссе. Диодор (XVII, 47) рассказывает приблизительно то же самое, но о σΐνεδροι τών Ελλήνων, и относит категорически это поздравление к одержанной в Киликии победе.
  77. Так называет его Арриан (II, 25, 4). У Иосифа (Ant. Jud., XI, 8, 4) его имя гласит Βαβαμήσης (варианты Abimases, Babimasis). В непонятном βασιλεύς у Гегесия (fr. 3) думали найти искаженное имя этого евнуха.
  78. Описание осады у Арриана коротко и не совсем ясно, особенно в рассказе об этой вторично воздвигнутой насыпи; полагали, что его χώμα χωννυναι έν κύκλω πάντσ&εν της πόλεως обозначает проведение вала кругом всего города, который занимал всю гору, имевшую по Stark’y (с. 25) две английские мили, т. е. около 5000 шагов в окружности. Если бы длина городской стены равнялась только 4000 шагов и над этим валом работало бы ежедневно 20 000 человек, то по весьма простому расчету им пришлось бы работать весьма долго, чтобы насыпать вал такой вышины; кроме того, в этом случае для подведения подкопов под стену не осталось бы места.
  79. φρούριον ές τό πόλεμον (Arrian., II, 27, 7).
  80. Курций или его ближайший источник при описании этой осады заимствовали из Гегесия многие подробности, не имеющие никакого исторического значения: таково покушение на убийство арабского перебежчика (IV, 6, 15) и мщение евнуху Бату (IV, 6, 25-30), взятому в плен Филотой и Леоннатом (Heges., fr. 3); Курций не называет этих двух имен, потому что у него Филота остался в Тире. По Диодору (XVII, 48) и Иосифу (Ant. Jud., XI, 8), осада Газы тянулась два месяца. Войско подступило к Газе в конце сентября, а город пал в конце ноября; переход до Пелусия продолжался семь дней, Александр не мог быть в Мемфисе ранее конца ноября; в каноне царей первый год Александра совпадает с 1 тота 417 года эры Набонассара, т. е. с 14 ноября 332 года; ср. Ideler (Handb. d. Chronol., I, 122).
  81. Полное молчание заслуживающих, веры писателей не позволяет нам придти к точным выводам касательно политики, которой держался Александр по отношению к Иерусалиму и Самарии. По этому вопросу можно справиться с Saint-Croix (Ηis to г. d’Alex., с. 547 слл.), хотя он и относится с излишним доверием к Гекатею Абдерскому, изобретателю знаменитого дворца Осимандии в Фивах. Те сведения, которые приведены нами в тексте, находятся у Иосифа (Ant. Jud., XI, 8, 2-7). Талмудическая традиция (Derenbourg, Essai sur l’histoire. A la geographie de la Palestine, Paris, 1867. P. 71) называет первосвященником во время этих событий знаменитого Симеона Справедливого, внука Иаддуя, тогда как самаританская традиция рассказывает те же события о самаритянском первосвященнике Езекии. Если следовать Иосифу, то Санаваллат был куфейцем, как и народонаселение Самарии, и выдал свою дочь замуж за Манассию, брата Иаддуя, который был изгнан иудеями именно за этот брак, убедил его воздвигнуть храм на горе Гаризим и сделать его там первосвященником; после победы при Иссе Санаваллат принял сторону македонян, но умер раньше, чем Александр подступил к Газе. По талмудическим преданиям куфеи Самарии просили у Александра позволения разрушить храм в Иерусалиме, после чего к нему явилось торжественное посольство евреев, выхлопотавшее себе со своей стороны разрешение разрушить храм в Гаризиме. В действительности же этот храм был разрушен гораздо позднее во время Иоанна Гиркана. По словам Гекатея (ар. Joseph., Contr. Ар ion., II, 4), Александр освободил от податей и отдал иудеям την Σαμαρείτιν χώραν; быть может, он подразумевал здесь только три топархии, о которых идет речь в первой книге Маккавеев (II, 28 и 34); но исправлять на основании этого вместе с Graetz’eM (Geschichte der Israeliten, 1876, s. 224) отрывок Гекатея нам кажется слишком смелым. — Из Арриана (II, 13, 7) видно, что после взятия Дамаска Парменионом, сатрапом Келесирии был назначен Менон, сын Кердима; это, очевидно, гот самый Менон, который позднее был отрешен от должности за то, что не позаботился надлежащим образом о продовольствии войска во время его перехода из Египта к Евфрату (Arrian., Ill, 6, 8; относительно варианта 'Αρίμμας см. ниже прим. 21 к гл. 3 кн. П. По Курцию (IV, 5, 9), Парменион при своем выступлении из Дамаска в Тир передал управление Сирией Андромаху; ниже (IV, 8, 9) Курций говорит, что Александр при своем выступлении из Египта узнал, что самаритяне умертвили Андромаха; он наказал их и назначил Менона его преемником, но этот рассказ не выдерживает критики в сравнении с текстом Арриана. По Евсебию (Chron., И, 114 ed. Schone, ann. 1680 а. Α., т. е. 01. CXI, 1-337 год до P. X. — апп. 1685 а. Α., т. е. 01. СХИ, 1-332 году до P. X. у Иеронима) это послужило для Александра поводом поселить македонян в Самарии (την Σομαρειαν πολιν ελών Μακεδόνας έν αύτη κατωκισε); ниже (с. 118) Евсевий говорит, что это произошло тогда, когда Пердикка был наместником государства: Samaritanorum urbem a Perdicca constructam (или, по Petermann’y incolis frequematam). Словом, все относящиеся к Иерусалиму и Самарии сведения до такой степени противоречивы, что мы должны отказаться от надежды извлечь из них прагматическую связь событий.
  82. Но не монеты Тира, которые относятся к пятому классу и, следовательно, чеканены позже 306 года.
  83. Мы имеем два сообщения относительно этой находки, одно подписанное W. (у Egger’a в Wiener Numism. Zeitschr., 1865, I, 1), принадлежащее перу австрийского генерального консула Weckbecker’a, находившегося в Сайде во время находки, другое написанное Waddington’oM (Revue numism., 1865, s. 1 ff) на основании сведений, доставленных ему Weckbecker’oM и Peretie, канцлером французского генерального консульства в Бейруте.
  84. Ινα περ τό πρώτον ώρμηθη (Arrian., Ill, I, 1).
  85. Романические описания жизни и подвигов Александра (как Pseudo-Callisthenes, I, 34, Iub. Valer. I, 34) делают из этого жертвоприношения настоящее помазание в фараоны (ένεΰρονίασαν), как оно было снова введено в Египте при преемниках Александра, начиная с Птолемея V под именем άνακλητήρια.