История эллинизма (Дройзен; Шелгунов)/Том I/Книга IV/Глава III

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

История эллинизма — Том I. Книга IV. Глава III
автор Иоганн Густав Дройзен (1808—1884), пер. М. Шелгунов
Язык оригинала: французский. Название в оригинале: Histoire de l'hellénisme. — Дата создания: 1836—1843, опубл.: 1890. Источник: dlib.rsl.ru


Глава III.

Поход Александра в Мидию. — Смерть Гефестиона. — Война против коссеев. — Возвращение в Вавилон. — Посольства. — Отправки в южное море. — Вооружения, новые планы. — Болезнь Александра. — Его смерть

Один великий полководец новейшего времени пишет по окончании семи лет войны, что столько походов сделало его стариком; а когда он начал их, он находился в поре высшего расцвета сил и имел около сорока лет от роду.[1] Александр находился беспрерывно в походах целых двенадцать лет, получал тяжелые раны, из которых не одна грозила опасностью для его жизни; он перенес бесконечные труды, беспокойства и волнения, сопровождавшие его грандиозные предприятия, потрясающие события на берегах Гифасиса, страшный переход по пустыне Гедросии, мятеж ветеранов в Описе; он заколол Клита, предал казни ?илоту и Пармениона. Предания не говорят нам, сохранили ли его ум и тело еще ту же гибкость и свежесть, как в дни похода на Дунай и в дни битвы при Гранике, или он начал делаться «нервозным» и почувствовал, что стареет преждевременно. Ближайшему будущему суждено было принести ему новые и тяжкие страдания.

Вскоре после выступления ветеранов из Описа он тоже покинул этот город с остальными войсками, чтобы двинуться в Экбатаны.

В бытность царя в Индии Мидия более всех пострадала от своеволия и гордости македонских чиновников и военачальников, но осталась верна, несмотря на неоднократные подстрекательства к восстанию; Бариакс, тщетно поднявший знамя восстания, был передан сатрапом Атропатом на суд царя. Несмотря на это, здесь должно было остаться еще довольно поводов производить следствие, водворять порядок и примирять; особенно разграбление сокровищницы и бегство Гарпала должны были требовать более точного исследования. Большая дорога через горы Мидии тоже не была настолько безопасна, насколько этого требовали оживленные сношения между Сирийскими сатрапиями и верхнею страною; в ряду горных народов от Армении до берега Кармакии еще не были побеждены коссеи, занимавшиеся разбоем обитатели гор Загра, и всякий транспорт, вступавший на ведшую через проходы Мидии дорогу без значительного прикрытия, рисковал подвергнуться их нападениям. Таковы были приблизительно причины, заставившие царя отложить до следующей весны его возвращение в Вавилон и начало новых направленных против юга и запада предприятий, приготовления к которым были в полном ходу.

Около августа 324 года он выступил из Описа по обыкновенной мидийской дороге в Экбатаны;[2] войска следовали несколькими отрядами по северным округам Ситтакены. Александр прошел через местечко Карры, а оттуда в четыре перехода достиг Самбаты; здесь он остался семь дней, ожидая, пока соберутся все колонны. В три дневных перехода они достигли города Келон (Хольван), лежавшего в нескольких милях от теснин Загра и населенного эллинами, которые были водворены здесь во время персидских войн и сохранили свой греческий язык и обычаи, хотя и не в чистом виде. Отсюда Александр прошел к ущельям Багистана[3] и посетил знаменитые сооружения на равнине перед горами, слывшие садами Семирамиды. Идя далее, он прибыл в нисейские поля,[4] где паслись несметные табуны царских коней; он нашел их еще от пятидесяти до шестидесяти тысяч. Здесь войско пробыло целый месяц. Сюда явился сатрап Мидии, Атропат, чтобы приветствовать царя на границах своей сатрапии, и привез с собую в лагерь, как рассказывают, сто конных женщин, вооруженных боевыми топорами и маленькими щитами, говоря, что они амазонки; этот рассказ послужил поводом к самым странным прикрасам.[5]

Остановке царя суждено было ознаменоваться неприятным случаем. В числе окружающих Александра лиц находились Эвмен и Гефестион. Кардиец Эвмен, занимавший первое место в кабинете царя, неоднократно отличаемый им за свою большую ловкость и исполнительность и еще при свадебном торжестве в Сузах почтенный им браком с дочерью Артабаза, по-видимому, пользовался дурною репутациею в денежных делах; говорили, что царь награждал самым щедрым образом необходимого ему αρχιγραμματεύ всякий раз, когда видел, что выгоды Эвмена шли в разрез с его служебным рвением или преданностью. Только однажды, — говорят, это было еще в Индии, — когда касса царя истощилась, и он в виде почетного отличия предоставил снаряжение речного флота окружавшим его вельможам, — Александр так был разгневан странным поведением при этом кардийца, что не мог удержаться, чтоб не пристыдить его. Эвмен должен был бы дать триста талантов; он дат только сто и уверял, что и эти деньги ему удалось собрать с большим трудом; а Александр знал о его богатстве. Он не сделал ему никаких упреков, но не принял предложенных ста талантов и приказал поджечь в ночной тишине шатер Эвмена, чтобы подвергнуть его всеобщему посмеянию, когда он, перепуганный огнем, который, впрочем, тотчас же было приказано затушить, будет вытаскивать свои сокровища. Но пламя распространилось так быстро, что уничтожило шатер со всем находившимся в нем, а также и многочисленные канцелярские документы; найденное в пепле расплавившееся золото и серебро одно уже превышало своею стоимостью тысячу талантов. Александр оставил ему его деньги и дал сатрапам и стратегам приказ послать копии с отправленных к ним Эвменом писем и инструкций.[6] Находившиеся в лагере македоняне не любили Эвмена, служившего не копьем и мечом, а «восковыми табличками и стилем», и несмотря на это пользовавшегося у царя слишком большим влиянием и почетом; а больше всех его не терпел Гефестион, которому благодаря его близости к царю очень часто приходилось сталкиваться с Эвменом, и эта нелюбовь была совершенно естественна и лежала в характере благородного гражданина Пеллы. Все, что рассказывается о нем, показывает его благородный, рыцарственный и преданный характер, его безграничную и поистине трогательную привязанность к царю. Александр любил в нем товарища игр своего детства; весь блеск престола и славы, все перемены в его внешней и внутренней жизни, удалившие от него многих лиц, которые пользовались его полным довернем, не могли нарушить их сердечных отношений; их дружба сохранила мечтательную мягкость юношеского возраста, которому они почти еще принадлежали; рассказ о том, как Александр читал полученное от матери полное упреков и жалоб письмо, которое он желал бы скрыть даже от своего друга, а Гефестион, склонившись на его плечо, читал их вместе с ним, и как царь затем прижал к его губам свою печать на перстне, дает нам картину того, как мы должны представлять себе обоих.[7]

Гефестион и Эвмен уже не раз имели между собою столкновения и их обоюдная антипатия друг к другу не нуждалась в важных причинах, чтобы повести к новым раздорам. Подарка, полученного как раз в это время от царя Гефестионом, было достаточно, чтобы возбудить сильнейшую зависть в кардийце и вызвать перебранку, в которой оба скоро дошли до забвения всех приличий. Александр остановил эту жестокую перебранку; Эвмену он дал такой же подарок, а Гефестиону тоном упрека посоветовал более заботиться о себе и о своем собственном достоинстве; он потребовал от обоих обещания отныне избегать всяких ссор и примириться друг с другом. Гефестион отказывался; он был оскорбленной стороной, и Александру с трудом удалость успокоить его; из любви к царю, Гефестион протянул наконец руку примирения.[8]

После этих событий и тридцатидневного отдыха в нисейской долине войско выступило в Экбатаны и через семь дней, около конца октября, достигло этого большого и богатого города.[9] Жаль, что древнее предание ничего не сообщает нам о распоряжениях, основаниях колоний и мероприятиях,[10] составлявших, как кажется, предмет особенной деятельности царя в Экбатанах; богаче подробностями описания празднеств, устраивавшихся в столице Мидии, особенно праздника Дионисий[11].

Александр избрал местом своего жительства царский дворец; этот дворец, бывший памятником поры величия Мидии, находился под стенами городской цитадели и занимал пространство в семь стадий; роскошь этого здания была почти сказочная; все деревянные части его были сделаны из кедра и кипариса, балки, потолки, колонны в портиках и во внутренних покоях были обложены золотыми или серебряными пластинками, крыши одеты листовым серебром. Таким же образом был украшен находившийся поблизости дворца храм Анитис; его колонны увенчивались золотыми капителями, а крыша состояла из золотых и серебряных черепиц.[12] Хотя многие из этих дорогих украшений были уже похищены корыстолюбивыми македонскими военачальниками, столь жестоко хозяйничавшими в Мидии, но целое все-таки представляло еще собою картину изумительной роскоши. Окрестность гармонировала с пышностью царской резиденции; позади дворца поднимался насыпной холм, вершину которого увенчивала крепкая цитадель с башнями, зубцами и погребами, полными сокровищ; перед ней почти на три мили в окружности раскидывался громадный город, а на севере виднелись вершины высокого Оронта, по ущельям которого тянулись обширные водопроводы Семирамиды.

В этом поистине царственном городе Александр осенью 324 года отпраздновал Дионисии; они начались грандиозными жертвоприношениями, которыми Александр всегда благодарил богов за то счастье, которое они ему даровали. Затем следовали всевозможные торжества, боевые игры, блистательные шествия, состязания художников; пиры и попойки заполняли промежутки. Между последними пир сатрапа Мидии Атропата отличался самой безумной роскошью; он пригласил в гости все войско, и чужеземцы, которые стеклись изблизи и издалека посмотреть на празднества в Экбатанах, окружали длинный ряд столов, за которыми шумно пировали македоняне и при звуках труб, через герольдов, возглашали свои тосты, свои пожелания счастья царю и дары, которые они ему посвящали; громкое ликование последовало за тостом Горга, царского оруженосца:[13] «Царю Александру, сыну Зевса Аммона, посвящает Горг венок в триста золотых монет и, если он будет осаждать Афины, десять тысяч полных вооружений, столько же катапульт и все снаряды, сколько их ему нужно для войны».[14]

Таковы были шумные и богатые торжества этих дней; только Александр не был настроен радостно; Гефестион был болен. Тщетно его врач Главкий употреблял все свое искусство: он не мог остановить пожиравшей Гефестиона лихорадки. Александру нельзя было устраниться от празднеств, он должен был покинуть своего больного друга, чтобы показаться войску и народу. На седьмой день, во время состязания мальчиков, он находился как раз среди волновавшейся на стадии веселой толпы, когда ему было принесено известие, что Гефестиону стало хуже;[15] он поспешил во дворец, в комнату больного, — Гефестион только что умер. Рука богов не могла тяжелее поразить Александра; три дня просидел он над дорогим телом, долго рыдая и затем смолкая от горя, без пищи и питья, находя свое утешение в скорби и в воспоминаниях о милом друге, который был отнят у него в полном расцвете жизни. Празднества смолкли, войско и народ оплакивали благороднейшего из македонян и маги погасили священный огонь в храмах, как будто бы умер царь.[16]

Когда первые дни скорби прошли и приближенные царя добились своими просьбами того, что царь расстался с телом своего любимца, он сделал распоряжения относительно погребального шествия, которое должно было доставить тело в Вавилон. По почину Эвмена стратеги, гиппархи и гетайры доставили оружие, драгоценности и всевозможные дары, чтобы украсить колесницу, которая везла его тело;[17] Пердикка получил приказ сопровождать его в Вавилон, там положено было воздвигнуть костер и весною должны были произойти боевые игры по случаю торжества погребения; с Пердиккой отправился Динократ, чтобы руководить сооружением роскошного костра.

Был конец 324 года, и в горах лежал уже глубокий снег, когда Александр выступил со своим войском из Экбатан, направляясь через горы коссеев к Вавилону; он избрал это время года потому, что жившие в горах разбойничьи племена теперь не могли бежать из своих долин на покрытые снегом горные вершины. Пока остальные полчища шли вперед по большой дороге, он с более легкой частью своих войск двинулся к югу, где жили эти пастушеские племена, раскидывавшие здесь свои кочевья до самой области родственных с ними уксиев. Двумя колоннами, одной из которых предводительствовал царь, а другою Лагид Птолемей, они прошли по горным долинам, победили поодиночке те обыкновенно небольшие орды, которые оказывали всегда самое отважное сопротивление, разрушили их разбойничьи башни, перебили и взяли в плен многие тысячи, а других заставили покориться, перейти к оседлому образу жизни и заняться земледелием. По истечении сорока дней последний независимый горный народ в этой стране теснин, как это было прежде с уксиями, кадусиями, мардиями и паретакенами, был приведен к покорности и вынужден принять хотя лишь первое начало цивилизации.[18]

Затем Александр двинулся к Вавилонии небольшими переходами, чтобы к нему могли присоединиться отдельные отряды армии, находившиеся в горных долинах. Он хотел сосредоточить в Вавилоне все свои боевые силы, чтобы предпринять новые походы, и Вавилон должен был сделаться центром его государства и резиденцией царя. По своей величине, своей древней славе и своему положению этот город был вполне того достоин; он служил складочным местом предметов торговли юга, ароматов Индии и пряностей Аравии, лежал посредине между народами запада и востока и был ближе к западу, на который после покорения востока должен был обратиться предприимчивый взор Александра. На западе лежала ведь Италия, где муж его сестры, царь Эпира, поплатился честью и жизнью, лежала Иберия, с ее изобильными серебряными рудниками, лежали владения финикийских колоний, метрополии которых подчинялись теперь новому уже государству, лежал Карфаген, со времени первых персидских войн и заключенного тогда союза с Персией не перестававший вести войны с греками Ливии и Сицилии. Крупные перемены в восточном мире распространили славу Александра до самых далеких народов, которые должны были смотреть на его исполинскую державу отчасти с надеждой, отчасти с тревогою; они должны были понять необходимость вступить в сношения с этой державой, в руках которой находились судьбы мира, и предупредительным отношением к ней проложить дорогу собственной будущности.

Таким образом, в лагерь прибыли послы даже далеких народов, одни, чтобы изъявить свою покорность и вручить ему свои дары, другие, чтобы просить царя постановить окончательное решение по поводу их споров с соседними народами; и только теперь, говорит Арриан, царю и его приближенным начале казаться, что он есть властелин над землей и морями.[19] Александр приказал подать себе список посольств, чтобы определить порядок их аудиенций; преимущество было дано имевшим поручения религиозного характера, каковы были послы Элиды, Аммониона, Дельфийского храма, Коринфа, Эпидавра и т. д., по мере значения того места, откуда они прибыли; затем следовали те, которые привезли дары, которые желали решить свои споры с соседними народами, которые имели поручения по внутренним и частным делам и наконец греческие уполномоченные, которые должны были представить возражения против возврата изгнанников.

Наши источники для истории Александра не нашли нужным потрудиться наименовать все эти посольства; они упоминают только о тех, которые были замечательны в том или другом отношении, и сделать некоторые заключения относительно ближайших целей их присылки мы можем только из других фактов в истории упомянутых народов. Арриан, не высказывая никаких сомнений, говорит, что прибыли посты бруттиев, луканов, этрусков, но сомневается относительно римских послов, о которых упоминают некоторые другие писатели. Положение вещей в Италии должно показать нам, были ли поводы для этого.

Со времени войны с Александром молосским бруттии и луканы имели достаточные основания опасаться могущества его шурина, победителя Азии и естественного защитника греческого мира. Молосец был призван против них на помощь богатым торговым городам Тарентом; он разбил "их и союзных с ними самнитов в большом сражении при Пестуме и усмирил на восточном берегу полуострова мессапиев и давниев; его могущество простиралось от одного моря до другого, и римляне заключили с ним союз[20] для общего нападения на самнитов, войнами которых на юге они воспользовались для того, чтобы расширить свои владения по Кампании и укрепить их римскими поселениями. Но возрастающее могущество эпирского царя, а быть может, и опасения перед тем, что он желает сделаться властелином Великой Греции, заставили тарентинцев обратиться к племенам, против кого они его призвали; один луканский беглец умертвил царя; таким образом у самнитов были развязаны руки, чтобы противостоять римлянам, которые завладели уже Капуей и Кимой (Кумами), древнейшим греческим городом на этих берегах. С их попыткой завладеть также Неаполем и Палеополем началась (328 г.) большая самнитская война, которая после переменных успехов той и другой стороны должна была скоро найти свое первое завершение в Кавдинских теснинах и в договоре, которым римляне изъявляли свою покорность. Что греческие города Италии, вместо того чтобы воспользоваться благоприятными условиями этих лет, по-прежнему были исполнены розни, лишены энергии и возлагали свои надежды на завоевателя Азии, было столь же естественно, как и опасения италиков перед тем, что он придет, наконец, и вырвет у них из рук богатые приморские города, которыми они теперь завладели: прислал же он кротониатам часть победной добычи при Гавгамеле, потому что некогда один из их сограждан сражался против Ксеркса при Саламине. Был ли это случай, что среди посольств не называется посольство самнитов, или от них не прибыло такового, но умное и дальновидное патрицианское правительство Рима, сумевшее в своей тяжелой борьбе с самнитами склонить на свою сторону жившие позади них народы, луканов, апулийцев и т. д., заключившее союз с молосцем, вполне могло в тот момент, когда оно собиралось покорить греческие города Кампании, искать благосклонности того, чьего протеста можно было опасаться. Из другого источника мы узнаем, что Александр послал римлянам выговор[21] по поводу анциатов, сделавшихся подвластными Риму и продолжавших вместе с этрусками заниматься морскими разбоями.

Посольство этрусков объясняется неоднократными столкновениями, происходившими у них с греческими государствами из-за их морских разбоев; как раз теперь афиняне снарядили экспедицию, чтобы основать при выходе из Адриатического моря колонию, которая должна была служить им укрепленным торговым и складочным пунктом в этих водах и защищать их торговый флот.[22]

Точно так же легко объяснимы посольства карфагенян, ливийцев и иберийцев. Захват Александром Финикии должен был заставить Карфаген, и другие пунийские колонии Северной Африки и Иберии, до сих пор еще находившиеся в тесной связи с метрополией, обратить особенное внимание на повелителя могущественного государства, от которого они должны были бояться большего, чем соперничества в торговле;[23] особенно карфагеняне должны были подумать о том, что могло их ожидать в виду их прежних отношений к греческому миру и воинственного характера царя; а пограничные столкновения с греками Силиции, не прекращавшиеся со времени побед Тимолеонта, давали достаточно поводов к вмешательству, которое могло иметь слишком опасные последствия для пунийской республики. Тем естественнее с их стороны было искать дружбы могущественного царя. Говоря, что явились ливийские послы с венками и поздравлениями по поводу завоевания Азии, историки разумеют под этим именем жившие к югу от Кирены племена.

В числе других посольств упоминаются еще посольства европейских скифов, кельтов и эфиопов, из которых последнее было, быть может, для царя тем важнее, чем более его занимал теперь план обогнуть на кораблях Аравию и продолжить морской путь, соединявший уже Инд с Евфратом, до Чермного моря и до восточного берега Египта.

Уже в Финикию был послан приказ набирать матросов, строить корабли и в разобранном виде сухим путем доставить их к Евфрату. Неарху было поручено вести флот вверх по Евфрату в Вавилон; вскоре после прибытия царя в Вавилон должен был начаться поход против арабов. В то же время к берегам Каспийского моря был послан Гераклид, сын Аргея, в сопровождении отряда корабельных плотников с поручением рубить корабельный лес в лесах гор Гиркании и строить военные корабли с палубой и без палубы по образцу греческих. Эта экспедиция тоже имела ближайшей целью исследовать, не имеет ли Каспийское море прохода на север и не соединяется ли оно с Меотидским озером или с открытым северным морем и через него с водами Индии[24] Александр мог надеяться привести в исполнение вместе с этой экспедицией и тот поход против скифов, о котором он пять лет тому назад говорил с царем хоразмиев. Для сухопутного войска тоже были навербованы новые и весьма значительные подкрепления, которые должны были придти в Вавилон в течение весны. Было очевидно, что Александр имел обширные планы; по-видимому, единовременно задуманы были походы против севера, юга и запада; быть может, он предполагал поручить их своим полководцам, сохраняя за собою только руководство целым из Вавилона, столицы его монархии.

Войска и их предводители должны были идти к Вавилону с беспокойным нетерпением, страшась или ожидая новых походов. Они не знали, в каком убитом состоянии находился царь со времени смерти своего друга, как он тщетно пытался заглушить скорбь своего сердца планами один другого смелее; они не знали, что все его радостное наслаждение жизнью было разрушено, что душа его полна грустных предчувствий; с Гефестионом он похоронил свою молодость и начал стариться, едва вступив на порог лет мужественного расцвета; мысль о смерти закралась в его душу.[25]

Тигр был перейден; скоро показались башни исполинского города, когда в войско явились из города знатнейшие халдеи и наблюдавшие за течением звезд жрецы Вавилона; они приблизились к царю, отвели его в сторону и умоляли его не продолжать далее своего пути в Вавилон: голос бога Бела открыл им, что вступление в Вавилон теперь будет для него роковым.[26] Александр отвечал стихом поэта: лучший гадатель тот, который предсказывает счастье. Они продолжали: «Не гляди на запад, о царь, не с этой стороны реки вступай в Вавилон; обойди город, пока не будешь смотреть на восток».

Он оставил войско в лагере на восточном берегу Евфрата, и на следующий день спустился вниз по этому берегу реки, чтобы затем переправиться на другую сторону и вступить в город с запада; берег реки был болотист на далекое пространство; мосты имелись только в черте города и он должен был сделать большой круг, чтобы достигнуть западных кварталов Вавилона. Тут, как говорят, к царю явился софист Анаксарх и философскими доводами старался рассеять его суеверный страх;[27] вероятнее то, что Александр, справившись скоро с первым впечатлением, старался взглянуть на это обстоятельство как на слишком незначительное для того, чтобы мотивировать дальнейшую потерю времени и далекий объезд кругом, что он более боялся последствий, которые должны были вызвать в войске и в народе такие чрезмерные опасения с его стороны, чем предполагаемой опасности, и что для него не могло быть сомнений в том, что халдеи должны были иметь серьезные причины не желать его присутствия в Вавилоне. Еще в 330 году он приказал реставрировать исполинский храм Бела, стоявший в развалинах со времени Ксеркса; во время его отсутствия постройка остановилась; халдеи приложили все свои старания, чтобы не потерять дохода с богатых имений храма, назначенных на содержание этого здания. Таким образом было понятно, что звезды запрещали ему вступить в Вавилон или делали для него это вступление как можно более затруднительным; вопреки совету халдеев, Александр во главе своего войска вступил в восточные кварталы города с востока; он был радостно принят вавилонянами; празднествами и пирами торжествовали они его возвращение.

Аристобул рассказывает, что в это время в Вавилоне находился амфиполитанин Пифагор, происходивший из греческой семьи и умевший гадать по внутренностям жертвенных животных; его брат Алоллодор, бывший стратегом этой области с 331 года, должен был при возвращении Александра из Индии выйти к нему навстречу с войсками сатрапии и, так как строгая кара, которой Александр подверг виновных сатрапов, вызывала и в нем опасения за свою будущность, то он послал к своему брату в Вавилон просьбу погадать о его судьбе по внутренностям жертвенных животных. Пифагор приказал тогда спросить его, кого он более всего страшится и относительно кого он желает гадать; по получении ответа от брата, который назвал царя и Гефестиона, Пифагор принес жертву и, осмотрев ее внутренности, написал брату в Экбатаны, что Гефестион скоро не будет стоять более на его дороге; это письмо Аполлодор получил накануне смерти Гефестиона. Затем Пифагор принес жертву относительно Александра; он нашел те же приметы и послал своему брату такой же ответ. Аполлодор, как говорят, сам отправился к царю, чтобы показать, что его преданность сильнее забот о собственном благе; он рассказал ему о гадании по внутренностям жертвенных животных и об исполнении его относительно Гефестиона; относительно царя Пифагор тоже не нашел никаких счастливых примет: пусть же он оберегает свою жизнь и избегает опасностей, от которых предостерегают его боги. Теперь в Вавилоне царь призвал к себе Пифагора и спросил его, какие приметы он имел, что написал таким образом своему брату? «Печень жертвы была без верхушки», был ответ. Александр поблагодарил гадателя за то, что он открыто и без обмана сказал ему правду, и отпустил его со всеми знаками своей благосклонности. Но он был поражен этим совпадением греческого гадания с предостережениями астрологов; он чувствовал себя дурно в стенах этого города, которых, может быть, ему лучше было бы избегать; его тревожило продолжительное пребывание во дворцах, от которых тщетно предостерегали его боги. Но уехать он еще не мог.

Из греческих земель прибыли новые посольства, прибыли также некоторые македоняне и уполномоченные фракийцев, иллирийцев и других зависимых народов, чтобы, как говорили, принести жалобу на наместника Антипатра. Сам Антипатр послал, говорят, своего сына Кассандра оправдать его действия; быть может, он желал также дать этим царю, у которого уже находился в качестве виночерпия его сын Иоллай, новый залог верности в своем старшем сыне и восстановить при его посредстве нарушенные добрые отношения с Александром, прежде чем прибудет сам ко двору согласно его приказу. Историки, хотя и мало заслуживающие доверия, рассказывают о неприятных столкновениях между царем и Кассандром.[28]

Мы не имеем никаких подробных сведений о переговорах с посольством греков; местные и частные дела были устроены с принятыми незадолго перед тем другими посольствами по большей части согласно желаниям заинтересованных лиц, возражения же против возврата изгнанников раз и навсегда не были приняты во внимание, так что теперь, вероятно, приносились только поздравления с победами в Индии и с возвращением назад, подносились золотые венки и высказывалась благодарность за уничтожение изгнания и за другие благодеяния царя. Царь отблагодарил их почестями и дарами и возвратил государствам все похищенные некогда Ксерксом статуи и приношения, какие он только нашел в Пасаргадах, Сузах, Вавилоне и других местах.[29]

Устройство местных дел громадной столицы тоже должно было продлить пребывание в ней царя; нам, по крайней мере, рассказывают, что Александр, посетив постройки, которые велел воздвигнуть, и увидав, что реставрация храма Бела почти нисколько не подвинулась вперед, тотчас же приказал с величайшим рвением приступить к работам и командировал на постройку войска, находившиеся в настоящую минуту без дела. Двадцать тысяч человек работало целых два месяца, чтобы только совсем удалить сперва обломки и очистить место; приступить к самой постройке помешали дальнейшие события.[30]

Наконец, Александр мог покинуть Вавилон; речной флот под предводительством Неарха, пройдя из Тигра в Персидский залив, поднялся вверх по Евфрату и стоял теперь под стенами столицы; корабли из Финикии тоже прибыли; с находившихся на ее берегах верфей были сухим путем доставлены в разобранном виде в Фапсак две пентеры, три тетреры, двенадцать триер и тридцать тридцативесельных барок, которые были здесь снова собраны и спустились вниз по реке; царь приказал строить корабли также и в самом Вавилоне и срубить для этого кипарисы, находившиеся во множестве в царских садах Вавилона, тогда как во всей этой местности не было никаких других деревьев, кроме пальм. Таким образом флот скоро достиг значительных размеров; но в реке не было удобного места для гавани, и потому был отдан приказ вырыть недалеко от столицы большой водоем, который должен был заключать в себе верфи и помещение для тысячи судов. Из Финикии и других приморских стран явились массы матросов, плотников, купцов и мелочных торговцев, чтобы, следуя царскому приглашению, воспользоваться на своих кораблях новым торговым путем, или поступить на службу во флот для ближайшего похода. Во время этих приготовлений в Финикию и Сирию был послан с 500 талантами Миккал клазоменец, чтобы навербовать там как можно более приморских жителей и корабельщиков и доставить их к низовьям Евфрата; план царя состоял в том, чтобы основать колонии на берегах Персидского залива и на его островах, развить с помощью их торговлю в южных водах и в то же время создать в них защиту для аравийских берегов. Александру была известна многочисленность и своеобразие продуктов этой страны, которые он рассчитывал сделать предметами торговли тем легче, что берега полуострова были весьма обширны и изобиловали гаванями. По обширной пустыне, простиравшейся от границ Египта до окрестностей Фапсака и Вавилона, бродили племена бедуинов, весьма часто тревожившие дороги и границы смежных с нею сатрапий; принуждая их покориться, Александр кроме безопасности границ и дорог приобретал соединительный путь между Египтом и Вавилоном, который был значительно короче прежнего; в таком случае следовало прежде всего захватить и колонизовать петрейскую область и северные берега Чермного моря; в этих пунктах должны были соединяться перерезывавшие Аравию дороги и путь морем кругом ее берегов, открытие которого составляло цель ближайшей экспедиции.[31]

Вниз по реке в море уже было послано три корабля. Первым возвратился Архий со своим тридцативесельным судном; он открыл остров[32] к югу от устья Евфрата и сообщил, что этот остров невелик, покрыт лесами и заселен народцем, поклоняющимся богине Артемиде и в честь ее дозволяющим свободно пастись оленям и диким козам; он лежит недалеко от залива города Герры, откуда ведет большая дорога через внутренность Аравии к Чермному и Средиземному морям и обитатели которого слывут деятельными и богатыми торговыми людьми. Александр возымел странную идею дать этому острову имя Икара, дерзнувшего направить свой смелый полет к близкие к солнцу места и поплатившегося за это преждевременной смертью в волнах. От острова Икара, — сообщал Архий далее, — он направился к юго-востоку и достиг другого острова, который туземцы называли Тилом;[33] он был велик, не был ни каменист, ни лесист, был удобен для земледелия и представлял собою счастливый уголок; он мог бы прибавить, что он лежит среди неистощимых жемчужных рифов, о которых уже ранее распространилось много рассказов между македонянами. Вскоре после этого воротился и второй корабль, которым командовал Андросфен; он избрал себе путь около самой суши и осмотрел значительную часть берегов Аравии. Дальше всех из посланных кораблей проник тот, которым командовал кормчий Гиерон из Сол; он получил приказ обогнуть весь полуостров Аравию и постараться войти в залив, тянущийся к северу и недоходящий только на несколько миль до Героонполя в Египте; оставив позади себя уже значительную часть берегов Аравии, он не решился идти далее; но принес известие, что размеры полуострова громадны и равняются, вероятно, размерам Индии; он проник на юг до далеко выдававшегося на восток в открытое море мыса; здесь обнаженные и пустынные песчаные берега могли бы крайне затруднить дальнейшее плавание.[34]

Пока шли деятельные работы по постройкам в Вавилоне и кругом его, пока быстро подвигались вперед работы на корабельных верфях, сооружение водоема для гавани, разборка башни Бела, и представлявший собою грандиозное сооружение погребальный костер для Гефестиона, Александр спустился с несколькими кораблями вниз по Евфрату, чтобы осмотреть обширные дамбы, которыми регулировался Паллакоп.[35] Этот канал, вырытый милях в двадцати ниже Вавилона, выходит из Евфрата по направлению к востоку и приводит в озеро, которое питается водами реки и, образуя ряд болот, тянется к югу вдоль границ Аравии до самых берегов Персидского залива. Канал этот имеет громадное значение для той местности; когда весною воды реки начинают подниматься и тающий под лучами летнего солнца снег на горах Армении изливается все более и более обильными и бурными потоками, вся эта местность была бы залита водою, если бы вода не могла выливаться через каналы и особенно через Паллакоп, который таким образом защищает и бассейн Евфрата и приносит более отдаленным от реки местностям благодетельное обильное орошение; когда же осенью уровень воды в Евфрате падает, необходимо быстро закрыть этот канал, так как в противном случае река избрала бы себе более краткий путь, чтобы изливать свои воды, и покинула бы свое прежнее ложе. Работа затруднена тем, что то место берега, где начинается канал, имеет мягкий грунт, так что сооружение насыпей требует громадных усилий, да и тогда они не представляют достаточного сопротивления напору воды в Евфрате; гати канала во время высокого уровня воды постоянно подвергаются опасности быть совершенно разрушенными, а снова исправить их вовремя для закрытия канала стоит громадных трудов. Поэтому теперь, по приказу сатрапа Вавилонии, уже три месяца на этих гатях работало десять тысяч человек; Александр спустился вниз по реке, чтобы осмотреть работы; он желал найти какое-либо средство против этих неудобств. Он поплыл далее вниз по реке, чтобы осмотреть берег и в часе пути ниже устья канала нашел плотный берег, соответствовавший всем его ожиданиям; он приказал прорыть здесь канал и провести его к северо-западу в прежнее русло Паллакопа, устье которого затем навсегда должно было быть заграждено плотиной и засыпано землей; таким образом, как он надеялся, будет одинаково легко прекращать осенью сток воды из Евфрата и снова открывать его весной. Чтобы лучше ознакомиться с природой этой местности со стороны запада, он возвратился к Паллакопу, прошел по нему в озеро и поплыл вдоль границы Аравии; красота берегов, а еще более важное значение этой местности пробудили в нем мысль заложить здесь город,[36] который должен был в одно и то же время открывать путь в Аравию и защищать Вавилонию от нападений бедуинов, так как далее к югу до самого залива бассейн реки защищали озеро и болота. Постройка города и его укреплений была тотчас же начата и здесь были поселены греческие наемники, частью ветераны, частью волонтеры.

Между тем в Вавилоне было окончено сооружение погребального костра для Гефестиона и должны были начаться грандиозные похоронные игры в память его; это и прибытие новых войск делало возвращение царя в столицу необходимым. Царь, как рассказывают, нисколько не колебался возвратиться, тем более, что во время его недавнего, хотя и весьма непродолжительного пребывания в Вавилоне уже, по-видимому, обнаружилась лживость предсказаний халдеев. Начался обратный путь; тут же кстати положено было посетить выстроенные в болотах гробницы прежних вавилонских царей. Александр сам стоял на руле своего корабля и вел его по этим неудобным для плавания, вследствие отмелей и тростников, водам; внезагшый порыв ветра сорвал с его головы царскую кавсию, которую он носил по македонскому обычаю; отвязавшаяся от нее диадема была унесена ветром и зацепилась в тростниках около одной из древних царских гробниц, а сама кавсия погрузилась в воду и более уже не нашлась; доставать диадему поплыл один находившийся на том же корабле финикийский матрос и, чтобы ему удобнее было плыть, обвязал ее вокруг своей головы; дурное предзнаменование; диадема на голове чужого человека! Гадатели, которых царь теперь имел постоянно около себя, заклинали его уничтожить эту примету обезглавлением несчастного матроса; Александр, как говорят, приказал предать его бичеванию за то, что он счел царскую диадему ни по чем и решился обвязать ею свою голову; а за то, что он быстро и смело вернулся с этим знаком царской власти, он дал ему в подарок целый талант.[37]

Возвратившись в Вавилон, Александр нашел там новые войска, которых ожидал. Сатрап Персии, Певкест, привел 20 000 персов и, кроме того, значительное число коссеев и тапурийцев, принадлежащих к самым воинственным племенам Персии; из Карий прибыл Филоксен с войском, из Лидии с другим еще войском Менандр,[38] а из Македонии Менид со всадниками, которых он должен был оттуда привести.[39] Особенно большую радость доставило царю прибытие персидских войск; он похвалил сатрапа за их превосходную выучку, а воинов за ту готовность, с которой они последовали призыву его и сатрапа.

Замечательна новая организация, которую он дал по прибытии этих азиатских войск своей пехоте или, по крайней мере, части ее. До сих пор в македонском войске не существовало корпуса, составленного из разных родов оружия, не было армии в малых размерах. Если почти во всяком деле и употреблялись рядом друг с другом пехота и конница, легкие и тяжелые войска, то они соединялись в одно целое только для этого отдельного случая и оставались отдельными родами оружия. Новая организация уничтожила прежний характер фаланги; она создала комбинацию тяжеловооруженных, пельтастов и легкой пехоты, совершенно менявшую характер тактики. До сих пор каждый таксис фаланги состоял из шестнадцати рядов гоплитов; теперь же отряд составлялся так, что в первом ряду стоял командовавший отрядом декадарх из македонян, во втором македонянин, получавший двойное жалованье (διμοιρίτης), в третьем македонский ветеран (δεκαστάτηρος)[40] и таковой же в шестнадцатом в звании предводителя арьергарда (ουραγός); промежуточные ряда состояли из персов, отчасти из аконтистов, вооруженных дротиками с метательным ремнем, отчасти из стрелков.[41] При таком распределении вышеупомянутых 20 000 персов, они должны были образовать вместе с присоединенными к ним македонянами корпус более чем в 26 000 человек, — следовательно, даже за неизбежными недочетами, 12 таксисов по 125 человек в ряду. При этой организации наступление велось сомкнутой массой; затем в бою фаланга развертывалась тремя отрядами; слева и справа в промежутках развертывались стрелки из лука для первого нападения издали, затем выступали аконтисты; три первых ряда и последний оставались сзади в качестве триариев, или, вернее, в качестве поддержки, и когда после первой схватки стрелки и аконтисты отступали через промежутки и становились в свои ряды, весь таксис сомкнутой массой двигался на приведенного уже в расстройство неприятеля. Тактика этой новой организации соединяла в себе все преимущества италийского легиона и его системы манипул с главными преимуществами прежней фаланги, действием массами и подвижностью, — легкие войска скорее могли быть пущены в дело против нападающего неприятеля и находились под надежным прикрытием во время рукопашного боя, — фаланги все еще были движущимися крепостями, но такими, которые могли производить из себя вылазки легких войск и господствовали таким образом над более обширным районом, осыпая его стрелами и дротиками.

Уже эта новая организация, сделанная, по-видимому, по образцу народов Италии, должна была обратить на себя внимание;[42] затем распространились слухи о том, что в провинции Средиземного моря были посланы распоряжения о вооружении несчетного множества кораблей, и слухи о походах в Италию, Сицилию, Иберию и Африку. Действительно казалось, что, между тем как флот должен был подойти морем к берегам Аравии, сухопутная армия должна была двинуться к западу через Аравию или каким-либо иным путем, чтобы покорить варваров запада и врагов греческой народности в Африке и Италии.[43]

Александр лично руководил распределением новых, особенно персидских войск; оно происходило ь царском саду, причем царь сидел на золотом троне, в диадеме и в порфире; по обеим его сторонам сидели его приближенные на более низких креслах с серебряными ножками; позади них на почтительном расстоянии стояли евнухи в индийских одеждах и со скрещенными по восточному обычаю на груди руками; новые войска проходили мимо отряд за отрядом, подвергались осмотру и распределялись между фалангами. Так прошло несколько дней; в один из них царь, утомленный продолжительным трудом, поднялся с трона, оставил на нем свою диадему и порфиру и пошел купаться в находившемся тут же водоеме; согласно придворному этикету, за царем последовали его приближенные, а евнухи остались на своих местах. Немного времени спустя, появился какой-то человек, спокойно прошел через ряды евнухов, которые, по персидскому обычаю, не имели права его удерживать, поднялся по ступеням трона, украсил себя порфирою и диадемой и сел на место царя, тупо глядя вперед; евнухи разорвали на себе одежды, начали бить себя в грудь и лоб и встретили это страшное знамение криками скорби. Как раз теперь возвратился царь и пришел в ужас, видя на троне своего двойника; он приказал спросить несчастного, кто он такой и чего тут хочет? Тот продолжал сидеть неподвижно, по-прежнему тупо глядя вперед; наконец он сказал: «Я называюсь Дионисием и родом из Мессены; я обвинен и привезен сюда с берега в цепях; теперь бог Серапис освободил меня и приказал мне надеть порфиру и диадему и смирно сидеть здесь». Его подвергли пытке, чтобы вырвать у него сознание в преступных намерениях, которые он имел, и заставить его назвать своих соумышленников; он продолжал утверждать, что так ему приказано богом. Видно было, что рассудок этого человека не в порядке; предсказатели потребовали, однако, его смерти.[44]

Был май месяц 323 года. Город Вавилон был полон военного оживления; тысячи новых войск, нетерпеливо ожидавших похода, в котором они должны были впервые испытать свое оружие, обучались боевым приемам в новом для них строю; флот, стоявший уже на якоре под парусами, почти ежедневно при большом стечении зрителей из столицы покидал место своей стоянки, чтобы матросы приучились управлять кораблем и грести; сам царь по большей части присутствовал при этих маневрах, хваля и раздавая золотые венки победившим в состязании.[45] Было известно, что скоро должен был начаться поход; все ждали, что обычные жертвоприношения и пиры, за которыми царь обыкновенно возвещал о начале новых боевых операций, последуют непосредственно за торжественными похоронами Гефестиона.

Бесчисленное множество чужеземцев собралось на это празднество и в том числе прибыли посольства из Эллады, которые вследствие постановлений, которыми даровались царю божеские почести, приняли характер священных феор. Явившись к царю в качестве таковых и воздав ему поклонение по греческому обычаю, они посвятили ему золотые венки, которыми наперерыв друг перед другом старались почтить государства их родины своего царя бога. Потом возвратились также из Аммония феоры царя; они были посланы вопросить о том, каким образом бог повелевает чтить Гефестиона; они принесли ответ, что ему следует приносить жертвы, как герою.[46] По получении этого известия, царь приказал приступить к торжественному погребению героя Гефестиона и к первым жертвоприношениям в честь его.

Часть стен Вавилона была снесена; там на пяти лежавших одна на другой террасах высилось роскошное здание костра, достигая высоты двухсот футов; на сооружение его царь пожертвовал десять тысяч талантов, а друзья, вельможи, послы и вавилоняне прибавили две тысячи своих; все блестело золотом и пурпуром, картинами и статуями; на вершине костра стояли изваяния сирен, из которых звучали погребальные хоры в честь умершего.[47] Костер был зажжен среди жертвоприношений, траурных процессий и скорбных песен; Александр присутствовал при этом, на его глазах это чудное сооружение было охвачено пламенем, оставляя после себя только разрушение, пустоту и скорбь по утраченному. Затем следовали жертвы в честь героя Гефестиона; Александр сам сделал первое возлияние принятому в сонм героев другу; в его память было принесено в жертву и разделено между всем войском, которое царь пригласил на пир, десять тысяч быков.

Следующие дни наполнялись другими празднествами; был уже назначен день для отплытия флота и начала похода в Аравию, и царь согласно обычаям принес жертву богам, которым он всегда молился перед походом; он принес жертву Счастливому Успеху и по совету своих предсказателей также отвращающим несчастие богам. Пока все войско веселилось и пировало за жертвенным вином Александра, он собрал к себе своих друзей на прощальный пир, который давал адмиралу Неарху. Это было вечером 15 Десия; когда большинство гостей уже разошлось, явился фессалиец Мидий, бывший одним из гетайров, и попросил царя почтить еще своим присутствием собравшееся у него небольшое общество; должна была произойти веселая пирушка. Александр любил благородного фессалийца и отправился с ним; веселое настроение близких ему людей развеселило и его; он по очереди пил за их здоровье; под утро общество разошлось, обещав собраться опять на следующий вечер.[48]

Александр возвратился домой, выкупался и спал до позднего дня; вечером он снова отправился к Мидию и веселая попойка снова продолжалась до глубокой ночи. По возвращении к себе царь почувствовал себя дурно; он выкупался, немного поел и лег спать в лихорадочном жару. Утром 18 Десия он чувствовал себя очень дурно; волнения последнего времени и быстро следовавшие один за другим пиры настолько усилили его болезненную восприимчивость, что лихорадка крайне повлияла на него, он должен был приказать снести себя на своем ложе к алтарю, чтобы отправить там утреннюю жертву, как он это делал ежедневно; затем он лежал на постели в мужском чертоге и велел явиться туда военачальникам, чтобы отдать им необходимые приказания относительно похода; войско должно было выступить 22, флот, на… котором он предполагал ехать сам, днем позже. Вечером он приказал нести себя на своем ложе к Евфрату, прямо на корабль, и плыть в лежавшие на другом берегу сады; там он выкупался; лихорадочные припадки не оставляли его во всю ночь.

На следующее утро посте купания и утреннего жертвоприношения он перешел в свой кабинет и пролежал там весь день на постели; у него был Мидий, старавшийся развлечь его своим разговором; на следующее утро царь назначил военачальникам явиться к нему; вечером, поев немного, он лег спать; лихорадка усилилась, и состояние царя стало хуже; всю ночь он провел без сна.

Утром 20 числа, после купанья и жертвоприношения, к царю были допущены Неарх и другие офицеры флота; царь заявил им, что вследствие его болезни отплытие придется отложить на один день, но что за это время он надеется настолько оправиться, что 23 числа будет в состоянии вступить на корабль. Он остался в купальной комнате; Неарх должен был сесть около его постели и рассказывать о своем плавании по Океану; Александр внимательно слушал его; он радовался, что ему скоро самому придется переживать такие же опасности. Между тем его состояние все ухудшалось, лихорадка усиливалась; тем не менее утром 21 числа после купанья и жертвоприношения он призвал к себе офицеров флота и приказал к 23 числу приготовить все на кораблях к его приему и к отплытию. После вечернего купанья с ним последовал страшный приступ лихорадки; силы царя видимо, исчезали; он провел бессонную, мучительную ночь. Несмотря на то, Александр приказал вынести себя утром к большому водоему и с трудом совершил жертвоприношение; затем он повелел допустить к себе офицеров, отдал еще несколько приказаний относительно плавания флота, говорил со стратегами о замещении нескольких офицерских мест и поручил им выбор лиц для производства, советуя быть строгими в своем выборе.

Наступило 23 число, а царь лежал тяжело больной; однако он велел отнести себя к алтарю и совершил жертву; но отплытие флота приказал отложить. Наступила тяжелая ночь. На следующее утро царь был едва в силах принести жертву; он приказал стратегам собраться в передних комнатах дворца, а хилиархам и пентакосиархам находиться на дворе; себя велел перенести из садов обратно во дворец. Он слабел с каждой минутой; когда вошли стратеги, он, хотя еще узнал их, но уже не мог говорить. Ночь, следующий день и следующую ночь лихорадка не прекращалась, — царь лишился употребления языка.

Известия о том впечатлении, какое произвела в лагере и войске болезнь царя, заслуживают полного доверия. Македоняне теснились около дворца, требуя видеть своего государя; они боялись, что он уже умер и что от них это скрывают; они не прекращали своих жалоб, угроз и просьб до тех пор, пока им не были отперты ворота; затем все по очереди они проходили мимо ложа своего царя, и Александр немного склонял голову, подавал каждому правую руку и глазами посылал последнее прости своим ветеранам. В тот же день, — то было 27 Десия, — Пифон, Певкест, Селевк и другие отправились в храм Сераписа и вопросили бога, не лучше ли будет царю, если он прикажет перенести себя в храм бога и помолится ему здесь; им был дан такой ответ: «Не приносите его; если он останется там, ему скоро станет лучше». На следующий день, 28 Десия вечером Александра не стало.

О событиях этих последних дней существует множество еще и других известий; но они мало заслуживают веры и отчасти явно выдуманы с добрым или худым намерением. Например, ни одно достоверное известие не говорит, что Александр на своем смертном одре сделал какие-либо распоряжения на словах или с помощью знаков о порядке наследования в государстве, о регентстве и о необходимых ближайших мероприятиях. Если он этого не сделал, то единственно потому, что уже утратил силу и энергию ума, которая обнаружила бы ему последствия его смерти, когда он почувствовал ее приближение. Это безмолвное прощание со своими македонянами было последним усилием его погасавшего сознания и наступившая затем агония должна была скрыть от его умирающих глаз безотрадную будущность его созданий и планов.

С его последним вздохом начались раздоры между его вельможами, мятеж его войск, разрушение его дома и падение его государства.



  1. "Tant de campagnes laborienses, qui avaient use mon temperament, et mon age avance, qui commencait a me faire ressentir les infirmites qui en sont la suite necessaire, me faisaient entrevoir comme prochaine la fin de ma carriere* (Oenvres de Frederic de Grand, VI, p. 2).
  2. Isidor. Charaa, p. 248 изд. Muller’a (Geogr. Minor.). Более точно проследил этот путь Masson (Journ. of the Asiat. Spc. XII, 1850, p. 97), a Mordtmann (в Ber. der Munchener Akad., 1876, IV, p. 360 слд.) тюяснил его. Диодор (XVII, ПО), сообщающий подробности об этой дороге (у Арриана здесь находится пробел перед VII, 13), совершенно пропускает переход из Суз до Описа и рессказывает так, как будто Александр из Суз направился по дороге в Мидию.
  3. Еще и теперь изобилующий скульптурными украшениями и надписями западный вход в проходы Биситуна (или, как это Mordtmann считает более правильным, Бегистуна) называется Tank-i-Bostan, «свод сада», и Диодор (II, 13) рассказывает, что Семирамида приказала разбить у горы Багистана сад в двенадцать стадий в окружности и украсить гору скульптурной работой.
  4. Нисейские поля, по Mordtmann’y (с. 369 сл.), лежат западнее между Χαλωνΐτις и Κάρινα Исидора, т. е. между нынешними Серпулом и Кериндом; он, конечно, прав, что NicЈya, где Дарий I разбил Гаумату, есть эта же Нисейская равнина; находится ли упоминаемое в Бегистунской надписи место битвы pikthanvatis, «замок сокола» около деревни Зидж-пай-так, остается неизвестным.
  5. Ни Птолемей, ни Аристобул не рассказывали об этом (Arrian., VII, 13). Преувеличения происходят от Клитарха (Strab., IX, 420. Ср. Plut., Alex., 41). Это время рационализма старалось найти историческое подтверждение мифа об амазонках, и можно предположить, что сатрап Мидии после частых расспросов об этом доставил царю нечто подобное им, что он мог найти в своей сатрапии. Женщины так называемых кочевых племен гор независимее, мужественнее и сильнее других азиатских женщин, они принимают участие во всех походах и во всех опасностях своей орды, и Malcolm (II, 446, нем. пер.) рассказывает как очевидец интересный пример смелости и ловкости, с какою одна курдская девушка объезжала коня. Плутарх называет авторитеты за и против истории об амазонках; Онесикрит, принадлежащий к величайшим лжецам, читал однажды царю Лисимаху относящееся к этому место из четвертой книги своих «Меморабилий», после чего Лисимах сказал: «Где же мог я быть в это время»!
  6. Plut., Eumen., 2. Неизвестно, что в этом рассказе заимствовано из Дурида и, следовательно, сомнительно. В высшей степени подозрительным делает этот рассказ приведенная сумма, особенно если принять во внимание, что тогда вступили в отправление своих обязанностей 33 триерарха. Что касса царя среди его грандиозных успехов в Индии могла до такой степени истощиться (χρήματα, ού γαρ ην έν τω βασιλείω, Plut.), тоже весьма странно.
  7. Plut., Alex., 39.
  8. Это приблизительно вытекает из текста Плутарха (Eumen., 2) и из двух первых строчек Арриана (VII, 13) после пробела.
  9. Эти хронологические данные вытекают из слов Диодора (XVII, ПО), который определяет пятьдесят дней для перехода из Описа в Экбатаны.
  10. Я не сомневаюсь, что сюда должно быть отнесено замечание Полибия (X, 4, 3) о том, что по приказу царя Александра Мидия была наполнена множеством греческих городов.
  11. Насколько мне известно, предание не говорит о том, когда праздновались Дионисии по македонскому обычаю.
  12. Polyb., X, 17.
  13. Это, быть может, тот «металлевт» Горг, о котором говорит Страбон в цитированном выше (прим. 84 к гл. 3 III кн.) месте; вероятно, это был тот самый иасосец, который выступил перед Александром в защиту изгнанных афинскими клерухами самосцев, о чем подробно говорится в надписи, изданной G. Curtius’oM (Urkunden zer Geschichte von Samos, p. 40). В надписи он называется сыном Теодота и таким образом падает попытка отождествить этого Торга с основателем Амбракии (Γοργού του Κυψέλου κτίσμα, пишет Meinecke вместо Τόλνου. Strab., VII, 325).
  14. Ephipp., fr, 3, где сатрап называется Сатрабатом.
  15. Arrian., VII, 14. Plut., Alex., 72. Рассказ Плутарха изобличает свое происхождение.
  16. Diodor, XVII, ПО, 114. Арриан в своем умном и исполненном достоинства рассказе говорит (VII, 14): «О скорби Александра ходят различные рассказы, но все согласны в том, что она была весьма велика; о том, что он сделал, каждый рассказывает различно, смотря по тому, чувствует ли он любовь к Гефестиону, или зависть к нему и к самому царю. Из тех, чей рассказ наполнен преувеличениями, одни, как мне кажется, думали превознести царя, передавая его полные безмерной тоски слова и поступки перед телом этого человека, который ему был всех дороже, другие же — умалить его, представляя его поведение недостойным царя и Александра; одни говорят, что он весь день лежал на его теле и рыдал и что друзья должны были увести его силой, — другие, что он велел „распять на кресте врага, потому что тот дал ему дурное лекарство“ (так говорит Плутарх), не желая видеть, что Гефестион умер от злоупотребления вином; рассказ о том, что Александр в честь умершего отрезал свои волосы, кажется правдоподобным и вообще и как подражание тому, что Ахилл сделал у гроба Патрокла; рассказ же о том, что он сам ехал на погребальной колеснице, неправдоподобен. Другие рассказывают, что он приказал разрушить храм Асклепия в Экбатанах; это было бы варварством и напоминало бы не Александра, а Ксеркса. Правдоподобнее мне кажется рассказ о том, что, когда по дороге в Вавилон к Александру прибыло много посольств из Греции и в том числе посольство Эпидавра, где находился знаменитый храм Асклепия, то он согласился на все, чего они желали и, кроме того, дал им дар для их бога и сказал: хотя ваш бог и дурно поступил со мною тем, что не спас мне друга, которого я люблю, как свою собственную голову, но я все-таки желаю почтить его! Затем большинство авторов пишет, что он приказал чтить Гефестиона как героя; другие прибавляют, что он послал в храм Аммона спросить, позволяет ли он приносить Гефестиону жертвы, как богу, и что это не было позволено». Так рассказывает Арриан. Иначе рассказывает Плутарх; каким авторитетам он следует, мы можем заключить из критики Арриана; но он говорит (Pelop., 34): «От скорби Александр почти лишился рассудка; в знак печали он приказал отрезать хвосты и гривы всем лошадям и вьючным животным, а в городах страны разрушить башни на стенах»… Он рассказывает также (Alex., 72), что, «чтобы рассеяться, он пошел в поход против коссеев, как на охоту за людьми, приказал перебить весь этот нароод и назвал это погребальным торжеством в честь Гефестиона». Точно так же невероятна и история о самосце Агафокле, рассказываемая Лукианом в книге «О недоверии к клевете».
  17. σφάς τε αυτούς καί τά δπλα Ήφαιστίωνι ανέθεσαν'αποθανόντι (Arrian., VII, 14, 9). Это выражение по меньшей мере неясно, так как слова Диодора (XVII, 115): κατασκεύαζεν είδωλα δι' έλεφαντος καί χρυσού καί τών άλλων τών ύαυμαζομένων παρ' άνύρώποις не заключают в себе ничего подобного.
  18. Arrian., VII, 15. Diodor, XVII, 112. XIX, 20 Plut., Alex. 72. Strab., XVII, 744. Polyaen, IV, 3, 31. Мы уже заметили выше, что их имя, в действительности тождественное с именем уксиев, только у греческих авторов означает совершенно другой народ. Побежденные Александром илоты должны были жить в долинах верхних притоков Керки и реки Дизфуля.
  19. Arrian., VII, 15, 5. В этом месте Арриан не говорит, что в числе послов находились греки, как это утверждает Диодор, но это можно заключить из другого места (VII, 14, 6).
  20. Об этом союзе упоминает Ливии (VIII, 17).
  21. Strab., V, 232. Хотя посольство римлян к Александру и является в приукрашенном виде в позднейших историях Александра, принадлежащих перу Ариста и Асклепиада (Arrian., VII, 5), но в настоящем случае служит довольно достоверным свидетельством то, что, по словам Плиния (Hist. Nat., Ill, 9), о нем упоминал Клитарх; Клитарх писал в такое время, когда имя римлян не представляло ничего важного. Аристотель упоминает о Риме, за исключением короткой заметки о летних растениях (De plant., I, 7, 821 b), только в одном отрывке у Плутарха (Camill., 22) и Плутарх поправляет его: Αριστοτέλης δέ το αέν άλώναι τήν πόλιν υπό Κελτών ακριβώς δήλος έστιν ακηκοώς, τον δέ σώσαντα Λεύκιον είναι φησιν-ην δέ Μάρκος, ού Λεύκιος, δ Κάμιλλος, что, естественно, может означать только то, что Аристотель дал спасителю Рима неверное имя. Плиний (Hist. Nat, III, 9) говорит: Theophrastus primus externorum aliqua de Romanis diligentius scripsit, nam Theopompus, ante quern nemo mentionem habuit, urbem dumtaxat a Gallis captam dicit Clitarchus ab eo proximus legationem tantum ad Alexandrum missam; о мнимом пожаре Рима эти древнейшие авторы ничего не знают. Если Ливии (IX, 18) говорит: Alexandrum nefama quidem illis notum fuisse arbitror, то это доказывает так же мало, как и молчание римских анналистов о подобном посольстве (ούτε τις Ρωμαίων υπέρ της πρεσβείας ταύτης μντγχην έποιήσατό τινα, Arrian., VII, 15, 6). Во всяком случае, стоящие в условиях мирного договора 338 года до P. X. слова interdictum est mari Antiati populo (Liv., VIII, 14), существенно отличающиеся от приведенных выше условий того же мира (Liv., VIII, 11), вовсе не доказывают, что отныне имя анциатских пиратов исчезло с морей. Слова Ливия: Antium nova colonia missa… navis inde longae abactae, interdictum mari Antiati populo est et civitas data, заключают в себе, как это доказали Zoller и другие, множество ошибок: если двадцать лет спустя анциаты жалуются в Риме, что они живут sine legibus et sine magistratibus (Liv., IX, 20), то это ясно показывает, что civitas и право записываться в колонисты не было дано всем анциатам вообще, но что выведенная туда римская колония и populus анциев не имели ни общих прав, ни общих должностных лиц.
  22. По народному постановлению, на предложение Кефисофонта (Bockh, Seeurkunden, XIV, а, 222 с относящимся сюда комментарием на с. 457 слл.), эта экспедиция должна была выйти в море ранее 10 Мунихиона, CXIII, 4 олимпиады (май 324 года) и ей должен был предводительствовать Лаккиад Мильтиад. Сама эта попытка основать колонию могла дать этрускам повод к жалобам, которые посольство должно было принести.
  23. По словам Фронтина (S t г. a t е g, I, 2, 3), карфагеняне прислали к Александру, cum animadvertissent Alexandri ita magnas opes, ut Africae quoque immineret, unum ex civibus, virum acrem, nomine Hamilcarem Rodinum (?), где он под видом изгнанника сумел войти в милость к царю, qua is potitus consilia ejus nota suis civibus fecit. Из сообщаемых Юстином (XXI, 6, 1) подробностей видно, что эта стратегема заимствована из Трога Помпея
  24. Усматривать в данном Гераклиду поручении намерение предпринять впоследствии поход против скифов позволяет нам, кроме правдоподобности такого плана самого по себе, еще и упоминаемый Аррианом (VII, 1, 3) слух.
  25. Арриан (VII, 16, 13)'говорит: "Александр предпочел бы умереть раньше Гефестиона, чем пережить его, точно так же, как и Ахилл предпочел бы умереть ранее Патрокла, чем сделаться мстителем за его смерть.
  26. Arrian., VII, 16, 5. По Плутарху и Диодору, халдеи, боясь говорить с Александром (?), передали свои предостережения адмиралу Неарху, который действительно уже прибыл со своим флотом.
  27. Это сведение сообщает нам Диодор (XVII, 112). Плутарх говорит, что царь не обратил никакого внимания на предостережения халдеев; но, приблизившись к стенам города, он увидел множество яростно бившихся между собою воронов, из которых многие попадали мертвыми рядом с ним. Юстин говорит, что это происходило в Борсиппе, но этот священный город находился на западном берегу Евфрата.
  28. Так говорит Арриан (VII, 27) об этих слухах и о связанных с ними дальнейших событиях. Полный рассказ находится у Плутарха (Alex., 74), кое-какие подробности — у Диодора (XVII, 118).
  29. Plut., Alex., 74. Арриан (VII, 19) называет в особенности статую Артемиды Келкейской (ср. С. I. Graec, II, р. 47, п° 1947) и статуи героев Гармодия и Аристогитона, о возвращении которых он упоминает уже выше (III, 16, 7), на первом месте положительно, здесь — с оговоркой λέγεται.
  30. Arrian., VII, 17, 4. Strab., XVI, 738.
  31. В недавнее время были приведены серьезные доказательства того, что описание Вавилона у Диодора (II, 7 слл.) было заимствовано из Клитарха. Мы вряд ли имеем право сомневаться в том, что система канализации и гидравлические работы на Евфрате до Сиппары и выше, и что город с его зданиями во время Александра были еще почти целы. Со времени Навуходоносора для регулирования разливов реки существовало четыре больших канала между Сиппарой и Вавилоном, ведущих в Тигр, и большой бассейн около Сиппары, на левом берегу Евфрата, и два больших канала на правом берегу, — Наарзан, проведенный выше Вавилона, и Паллакопа, находившийся в 800 стадиях ниже Вавилона. Из*Фапсака по Евфрату в Вавилон могли спускаться пентеры и тетреры; Неарх с флотом поднялся по Евфрату до Вавилона, триеры из Евфрата проникли по царскому каналу в Тигр и это показывает, что грандиозная система канализациии, на которой основывалась торговля, плодородие и в значительной степени также и населенность вавилонской области, еще вовсе не пришла в упадок. В этой связи приобретают свое значение и дополнительные работы, произведенные Александром. Он приказал вырыть в окрестностях Вавилона второй обширный бассейн с верфями для тысячи больших кораблей (Arrian., VII, 19, 4) и распорядился переменить место, где Паллакопа соединялся с рекой, так как прежнее место, где берега были низки и болотисты, не представляло достаточной защиты, и во время половодья низменность позади плотины заливалась водой на обширное пространство; на милю далее Александр нашел на правом берегу реки место, где можно было удобно преграждать доступ водам υπό στε$>ότητος της γης. Такой берег, «высокий и глинистый», Petermann видел во время своей поездки из Вавилона в Зук-е-Шеух, около Замвата, — место, весьма замечательное и в других отношениях и вполне оправдывающее основание там царем Александрии (VII, 21, 7).
  32. Арриан, как это замечает Mannert, явно ошибается относительно расстояния этого острова от устья Евфрата; по крайней мере, Страбон (XV, 381) совершенно ясен.
  33. По Страбону (XV, 382), Тил, или Тир, находился на один день пути от мыса Макеты и в десяти днях от Теридона (Диридотида) и устья Евфрата; но там нет ни одного острова, который можно было бы назвать большим.
  34. Еще Mannert узнал этот мыс в Corondanum Птолемея, в нынешнем Куриате или Рас-Аканис, и Онесикрит, кажется, ошибался, принимая его за тот же самый мыс (Макету), который показался на западе во время плавания из Индии (Arrian., Ind., 23).
  35. Вероятно, этот канал, имени которого не называет Страбон, хотя и упоминает о возведенных на нем сооружениях, подразумевает Эдризи (с 304), когда говорит: «от крепости Эбн-Гобайра Евфрат протекает по области Куфе, причем избыток его вод собирается в озере». Это озеро — Румья, которое в начале семнадцатого столетия еще не пересохло, точно занесено на карте Вавилонии, составленной Rennel’eM.
  36. Этот город, получивший имя Александрии, вероятно, находился приблизительно на месте нынешнего Мезджид-Али (Гира). На пути из Багдада к развалинам Вавилона Mignan нашел на берегах одного канала развалины, тоже носившие имя Искандеры; древним писателям неизвестен на этом месте город Александрия.
  37. Таков рассказ Аристобула у Арриана (VII, 22); другие писатели говорят, что этот матрос был казнен; другие, что диадему достал и обвернул ею свою голову Селевк, чтобы возвратиться с ней вплавь, — очевидное доказательство могущества, которое сулила ему в будущем судьба.
  38. Этот Менандр есть упомянутый выше (с 179) сатрап; надпись с его именем, помещенная в С. I. Graec. (И п°, 3561), более точно и полно издана теперь в Bulletin de correspondance hell enique (1877, I, с 54); начало ее гласит: θεός τύχη άγαΟη. Βασιλεύοντος Αλεξάνδρου έτευ ένδεκάτφ, Μενάνδρου σατραπεύοντος, έπι πρυτάνιος Ίσαγορου κτλ. Речь идет о невозделанном участке земли (γήν ψιλήν άγρόν), лежащем рядом с принадлежащим Кратеву возделанным участком, который он передает Аристомену. Одиннадцатый год царствования Александра кончается осенью 325 года; минимум год спустя сатрап должен был выступить с войсками, которые он вел в Вавилон.
  39. Весной 327 года Александр, находясь в Навтаке, послал Менида, Эпокилла и Сополида ές Μακεδονίαν, την στρατιάν την έκ Μακεδονίας αύτφ άνάξοντας (Arrian., IV, 18, 3). Из слов Арриана (VII, 23, 1): και Μενίδας τούς Ιππέας &γων τούς αύτω. ξυνταχΟέντας мы имеем право заключить, что Менид только теперь присоединился к находившейся в походе армии.
  40. Мнение Bockh’a (Staatshanshaltung, I,2 380) относительно δεκαστάτηρος и размеров жалованья в македонском войске основывается на далеко недоказанном предположении, что во время Александра тетрадрахма уже называлась статером. Мы можем несколько выяснить этот вопрос, сопоставляя употребляемые Аррианом названия δεκαστάτηρος, διμοιρίτης и т. д.) с указаниями Диодора (XVII, 64) и Курция (V, 1, 45). По их словам, по вступлении в Вавилон осенью 331 года, награды были распределены таким образом, что каждый македонский всадник получил 6 мин — 600 драхм всадник союзников …5 " — 500 " фалангит …2 « — 200» ξένος жалованье за 2 месяца. Конечно, этот список не полон, так как между всадниками, кроме македонян и союзников, находились также наемники, а между пехотой, кроме фалангитов и ξένοι, гипасписты и союзники, не говоря уже о фракийцах, агрианах и стрелках. Арриан (VII, 5, 3) говорит, что декастатеры получили свое имя от жалованья, которое они получали в меньшем размере, чем димириты, и в большем, чем обыкновенные солдаты (τών ουκ έν τιμή στρατευομένων). Следовательно, получающие 10 статеров жалованья занимают середину между димиритами и фалангитами. Не имеем ли мы право предположить, что в выше приведенной таблице награды трем первым классам точно так же равны двухмесячному жалованью, как в четвертом. В 328 году в Афинах оратор Ликург купил золото за серебро по валюте, равной 1: 11½. Валюта статеров Александра равна 1: 12. Статер заключает в себе 8,64 г. золота и, при отношении 1: 12, равен 103,46 г. серебра или 24 драхмам по 4,25 г каждая. По этому расчету жалованье за месяц равнялось бы: для македонского всадника 300 др. — 12 ½ стат. для всадника союзников 250 " — 10 3/12 " для педзетайра или фалангита 100 "~ 4 1/6 " и, прилагая ту же пропорцию, как и в коннице для ξένος’а приблизительно 84 др. — 3 ½ стат. Но мы знаем (уже из Фукидида), что кормовые деньги равнялись жалованью; следовательно, македонский всадник получал 25 стат. всадник союзников 20 5/6 педзетайр …8 ⅓ ξένος 7 Из этого вытекает то, что димирит в фаланге получал 17 статеров, а декастатер, получая 10 статеров в месяц, получал на 1 ⅔ статера в месяц более фалангита.
  41. По словам Арриана (VII, 23, 1), таким образом были распределены 20 000 персов, тапурии, коссееи и т. д., и их не следует смешивать с 30 000 азиатов (Arrian., VII, 6, 1), которые были вооружены по македонскому образцу. Замечания Арриана об этой новой организации весьма коротки, но принадлежат перу знатока. Тем не менее многие вопросы остаются без ответа. Если не считать коссеев и тапуриев, то мы получим цифру в 26 664 человека. Если в македонской пехоте, как это кажется, основной единицей был лох в 500 человек (по 31 человеку в ряду), а четыре лоха составляли таксис, то нетрудно определить промежутки, необходимые для того, чтобы могли построиться выступившие средние ряды. Недостает только соответствия тому, что дает нам римский манипулярный строй в своем построении en о ch el Ion. Весь этот вопрос заслуживает рассмотрения специалистов.
  42. Мы имеем полное право предположить, что Александр был знаком с устройством римского легиона; со времени спартанца Архидама и молосца Александра военная организация Италии играла настолько важную роль в глазах тактиков греческого мира, что они не могли не изучить ее во всех подробностях.
  43. Это мы можем заключить из Диодора (XVIII, 4).
  44. Arrian., VII, 24 (по Аристобулу). Diodor, XVII, 116. Plut., Alex., 74 (с некоторыми уклонениями). Это происшествие случилось за несколько дней до жертвоприношений и празднеств, которые, если верить Эфемеридам, приходились на месяц Десий. Из Приложения читатели увидят, что этот месяц приходился на май и июнь.
  45. Arrian., VII, 23, 5.
  46. Так говорит Арриан (VH^23, 8). Диодор (XVII, 115) говорит напротив, что Аммоний повелел оказать ему божеские почести и призывать его как πάρεδρος (исправление, сделанное по Лукиану, De calumn. поп ered. 17). За первую версию говорит также известие, что Клеомен египетский воздвиг умершему героон в Александрии и на острове Фаросе; известие об этом и о других почестях, придуманных этим сатрапом для Гефестиона, он послал к царю, чьего гнева он боялся за свои утеснения, и получил в ответ письмо, в котором Александр благодарил его и писал между прочим: «Слыша, что храмы Египта и особенно героон Гефестиона составляют для тебя предмет такой заботы, я забываю твои прежние неправды и ты не увидишь от меня ничего худого даже и за то, что ты сделаешь нехорошего в будущем». Даже Арриан произносит суровый приговор над этим ответом царя; и он был бы прав, если бы Александр руководился только удовольствием, которое доставляли ему воздаваемые Гефестиону почести. Но Клеомен был отличным финансистом и весьма полезным администратором; для предстоявших в ближайшем будущем походов его сатрапия представляла величайшую важность, а он родился в Египте и знал страну, как никто другой; быть может, при настоящих обстоятельствах Александр, находившийся сам далеко, не мог привлечь его теперь к ответственности; быть может, одного знака царской немилости было достаточно, чтобы заставить его бежать, и собранные им громадные сокровища пропали бы для сатрапии и царя. Эти вещи ясны сами собой; а сколько тайных и личных побуждений могли делать необходимым такое письмо царя; все, что мы вообще знаем об Александре, не дает нам права приложить к нему сразу такое низменное мерило.
  47. Описание костра, как мы его находим у Диодора (XVII, 115), слишком недостаточно в техническом отношении, чтобы можно было с некоторой достоверностью восстановить чертеж этого сооружения; знаменитые рисунки Quatremere de Quincy, чем бы они там ни были, вовсе не соответствуют духу греческой архитектуры.
  48. Plut., Alex., 75. Athen., Χ, 432. Arrian., VII, 24. Я "только упомяну о бессмысленном предположении, что у Мидия Александру был дан яд, открытый Аристотелем и привезенный Кассандром.