Книга третья (Рабле; Энгельгардт)/1901 (ДО)/Пролог автора

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Книга третья
авторъ Франсуа Раблэ (1494—1553), пер. Анна Николаевна Энгельгардтъ (1835—1903)
Языкъ оригинала: французскій. Названіе въ оригиналѣ: Le tiers livre. — Опубл.: 1546 (ориг.) 1901 (пер.). Источникъ: Commons-logo.svg Франсуа Раблэ. книга III, IV и V // Гаргантюа и Пантагрюэль = Gargantua et Pantagruel. — СПб.: Типографія А. С. Суворина., 1901. — С. 4—8.

Редакціи


[4]
ПРОЛОГЪ АВТОРА.

Именитые бражники и вы, дражайшіе подагрики, видали ли вы когда Діогена философа, циника? Если видали, то, значитъ, не даромъ, или я совсѣмъ дуракъ. Славное дѣло — узрѣть свѣтъ солнца (вина и денегъ). Ссылаюсь въ томъ на слѣпого отъ рожденія, столь восхваляемаго въ священной Библіи, который, будучи приглашенъ выбрать все, что хочетъ, по повелѣнію Того, Кто всемогущъ и слова Котораго въ ту же минуту сбываются, ничего не попросилъ кромѣ способности видѣть. Къ тому же вы, конечно, уже не молоды; а это — выгодное условіе, чтобы считаться компетентнымъ человѣкомъ въ сужденіяхъ о винѣ, — если не о тщетѣ жизни, — слѣдовательно, быть не только философомъ на дѣлѣ, но и принадлежать къ членамъ вакхическаго совѣта и разсуждать за дружеской трапезой о составѣ, цвѣтѣ, запахѣ, превосходствѣ, достоинствахъ, дѣйствіи и вліяніи добраго и любимаго вина.

Если же вы его не видѣли, какъ я склоненъ думать, то, по крайней мѣрѣ, слышали о немъ. Вѣдь вся вселенная полна его славой, и имя его гремитъ и по сей день. Къ тому же вы всѣ родомъ изъ Фригіи, если не ошибаюсь. И если у васъ нѣтъ столько золота, сколько было у Мидаса, то все же вы заимствовали отъ него нѣчто, что во время оно особенно цѣнили персы въ своихъ шпіонахъ, и чему завидовалъ императоръ Антонинъ, и чѣмъ стала съ тѣхъ поръ полевая пушка Регановъ: большія уши. Если-же вы о немъ не слыхали, то я хочу васъ съ нимъ познакомить и разсказать вамъ про него исторію для оживленія вина (пейте же!) и разговора (слушайте же!). Но чтобы вы не очень хлопали ушами, какъ круглые невѣжды, я заранѣе предупреждаю васъ, что онъ былъ въ свое время рѣдкимъ философомъ и весельчакомъ, какихъ мало. Если же у него были кое-какіе недостатки, [5]то вѣдь и вы, и всѣ мы отъ нихъ не свободны. Кромѣ Бога, никто не совершененъ. Не даромъ Александръ Великій, хотя у него наставникомъ и слугою былъ Аристотель, такъ его уважалъ, что пожелалъ, не будь онъ Александромъ, быть Діогеномъ Синопскимъ.

Когда Филиппъ, король Македонскій, задумалъ осадить и разорить Коринѳъ, — коринѳяне, которыхъ ихъ шпіоны предупредили, что на нихъ идетъ македонскій король съ большой арміей, не безъ основанія пришли въ ужасъ и стали тщательно готовиться къ сопротивленію врагу и оборонѣ города. Одни свозили въ крѣпость утварь, скотъ, зерновой хлѣбъ, вино, фрукты, съѣстные припасы и необходимые боевые снаряды. Другіе исправляли стѣны, воздвигали бастіоны, расчищали рвы, возводили равелины, проводили контръ-мины, устраивали шанцы, платформы, крытые ходы, машины для метанія камней, расчищали казематы, наводили вторыя стѣны, ставили сторожевыя будки на башняхъ, устраивали брустверы, контръ-верки, куртины, увѣнчивали стѣны желѣзными кольями, чинили метательные снаряды, разставляли часовыхъ и разсылали патруль. Каждый былъ на своемъ мѣстѣ и каждый дѣлалъ то, что слѣдовало. Одни чистили кирасы, полировали сѣдла, приводили въ порядокъ конскую сбрую, наглавники, кольчуги, латы, шишаки, шлемы, забрала, нагрудники, щиты, панцыри, желѣзныя перчатки, наколѣнники и шпоры. Другіе приготовляли луки, пращи, самострѣлы, катапульты, гранаты, ракеты, скорпіоны и другія военныя машины. Кто оттачивалъ пики, алебарды, сѣкиры, стрѣлы, топоры, гарпуны, мечи, короткіе и длинные дротики; кто чистилъ палаши, сабли, мечи, шпаги, стилеты, ручные ножи и всякаго рода оружіе. Каждый вытаскивалъ на свѣтъ Божій всю свою старую рухлядь и отдѣлывалъ ее заново; не было такой старой или чопорной женщины, которая бы не приготовлялась къ войнѣ, такъ какъ вамъ извѣстно, что древнія коринѳянки были очень храбры и воинственны.

Діогенъ, видя ихъ въ такомъ воинственномъ азартѣ и не будучи приставленъ властями города ни къ какому дѣлу, нѣсколько дней сряду созерцалъ ихъ поведеніе, ни слова не говоря; но затѣмъ, какъ бы охваченный воинственнымъ настроеніемъ, опоясался мантіей какъ шарфомъ, засучилъ рукава до локтей, сдалъ на храненіе старому товарищу свою нищенскую суму, свои рукописныя книги и ушелъ изъ города по направленію къ Краніи, представляющей собою холмъ и Коринѳскій мысъ, докатилъ туда свою глиняную бочку, служившую ему убѣжищемъ въ дурную погоду. Въ крайнемъ возбужденіи, не покладая рукъ, принялся онъ вертѣть ее, поворачивать, переворачивать, наклонять въ ту и другую сторону, раскачивать, ставить вверхъ дномъ, стучать по дну, по бокамъ, опрокидывать, подталкивать ногой, лить въ нее воду, выливать воду изъ нея, накрывать ее, раскрывать, катить вправо, катить влѣво, впередъ, назадъ, приподнимать на воздухъ, мыть ее, влѣзать въ нее, вылѣзать изъ нея, снова влѣзать, садиться на нее верхомъ, ложиться въ нее въ растяжку; скатывалъ ее съ горы въ долину, затѣмъ снова втаскивалъ на гору, какъ Сизифъ свой камень, такъ что чуть было совсѣмъ ее не пробилъ. Увидя это, кто-то изъ его друзей спросилъ, что побуждаетъ его такъ терзать свое тѣло, свой умъ и свою бочку. На это философъ отвѣчалъ, что такъ какъ республика оставляетъ его безъ дѣла, то онъ такимъ образомъ возится со своей бочкой, чтобы не быть празднымъ среди такого занятаго и рьянаго населенія.

Такъ и я! Хотя и стою въ сторонѣ, однако не желаю быть обойденнымъ. Никто не считаетъ меня годнымъ на общее дѣло. Между тѣмъ я вижу, какъ каждый въ этомъ благородномъ королевствѣ, какъ по сю, такъ и по ту сторону горъ, изо всѣхъ силъ старается, исполненный усердія, оборонить и защитить свое отечество отъ врага. Самъ готовится, въ свою очередь, къ нападенію на него, и все это съ такой мудрой политикой и въ [6]такомъ изумительномъ порядкѣ, къ такой очевидной пользѣ для будущаго (ибо такимъ путемъ Франція получитъ вѣрныя границы и освободится отъ всякаго страха), что я почти склоненъ принять воззрѣніе Гераклита, который считаетъ войну источникомъ всякаго желательнаго добра. И це хочетъ вѣрить, чтобы bellum было одной лишь антифразой bellus, какъ думаютъ нѣкоторые старые латинскіе буквоѣды, которые не видятъ ничего хорошаго въ войнѣ, но считаетъ это скорѣе выраженіемъ, соотвѣтствующимъ тому понятію, что война вызываетъ наружу все, что есть хорошаго и добраго, и изобличаетъ все худое и порочное. Что это такъ — доказывается тѣмъ, что мудрый и миролюбивый царь Соломонъ не сумѣлъ лучше представить намъ неизреченное превосходство божественной премудрости, какъ сравнивъ ее съ хорошо вооруженной и правильно организованной арміей.

Но такъ какъ я не допущенъ въ ряды тѣхъ, которые должны атаковать непріятеля, то меня сочли слишкомъ слабосильнымъ и ничтожнымъ, чтобы допустить даже и въ ряды тѣхъ, кто занимается обороной страны; сочли непригоднымъ хотя бы для того, чтобы окапывать шанцы, рыть землю или бить камни. Я же считаю слишкомъ большимъ позоромъ для себя роль празднаго зрителя въ виду столькихъ храбрыхъ, краснорѣчивыхъ, геройскихъ людей, разыгрывающихъ передъ лицомъ всей Европы эту великую басню и трагикомедію, въ то время какъ я ни въ чемъ не принимаю участія и нисколько не изощряю тѣ силы, какія у меня есть. Вѣдь на мой взглядъ не много славы достанется тѣмъ, кто только созерцаетъ происходящее, нисколько не изощряя своихъ силъ, бережетъ свои гроши, прячетъ свои деньги, чешетъ пальцемъ въ затылкѣ, ковыряетъ въ носу, хлопаетъ ушами, какъ аркадскіе ослы при звукахъ музыки, и только своими минами безмолвно даетъ знать, что одобряетъ эту прозопопею.

Поэтому, не имѣя иного выбора, счелъ я не безполезнымъ и не излишнимъ упражненіемъ, если я стану катать взадъ и впередъ свою діогеновскую бочку, — единственное, что мнѣ осталось отъ крушенія всѣхъ моихъ надеждъ въ жизни. Чего достигну я такой возней съ бочкой? спросите вы. Клянусь Богородицей, самъ еще не знаю. Подождите немного, дайте мнѣ приложиться къ бутылкѣ: вѣдь это мой вѣрный и единственный Геликонъ, моя живая вода, единственный источникъ моего вдохновенія. Распивая вино, я разсуждаю, взвѣшиваю, рѣшаю и даю заключеніе. Послѣ эпилога смѣюсь, пишу, сочиняю, пью.

Энній, распивая вино, писалъ; писавши, пилъ вино. Эсхилъ, если вѣрить Плутарху, in Symposiacis, сочинялъ распивая вино. Гомеръ никогда не писалъ натощакъ. Катонъ всегда писалъ лишь послѣ того, какъ, бывало, напьется. Изъ этого вы можете усмотрѣть, что я слѣдую лучшимъ и похвальнѣйшимъ образцамъ. И если вы тоже выпьете чаркудругую вина, я не вижу въ томъ никакого вреда, лишь бы вы не забывали при этомъ славить Господа Бога.

Но такъ какъ такова моя судьба или участь — ибо не всякому дано войти въ Коринѳъ и проживать въ немъ, то я рѣшилъ служить тѣмъ и другимъ; я не хочу оставаться празднымъ и безполезнымъ. Относительно фуражировъ, піонеровъ и саперовъ я поступаю такъ, какъ Аполлонъ въ Троѣ при Лаомедонѣ и Рено де-Монтоданъ на старости лѣтъ: я буду прислуживать каменщикамъ, буду стряпать на нихъ, а по окончаніи обѣда подъ звуки своей волынки буду слоны слонять. Что касается воиновъ, то я снова пробью дно моей бочки и извлеку изъ этого хранилища, достаточно знакомаго вамъ по предыдущимъ двумъ томамъ, если бы они не были искажены и извращены благодаря типографскому вранью, какъ результатъ нашего забористаго времяпрепровожденія, любезный третій томъ, а затѣмъ и веселый четвертый томъ пантагрюэлическихъ изреченій. Я разрѣшаю вамъ называть ихъ и діогеническими. И [7]такъ какъ я не могу быть имъ соратникомъ, то буду честнымъ для нихъ метрдотелемъ, по мѣрѣ силъ своихъ ухаживающимъ за ними по ихъ возвращеніи съ поля брани, и неутомимымъ пѣвцомъ ихъ доблестей и славныхъ военныхъ подвиговъ. Я не премину это сдѣлать, клянусь Lapathium acutum! если только мартъ не придется въ посту, чего онъ, мошенникъ, не сдѣлаетъ.

Мнѣ помнится, что я читалъ, какъ Птоломей, сынъ Лагоса, представилъ однажды египтянамъ на сценѣ театра въ числѣ другой добычи, доставшейся ему, послѣ его побѣдъ, совсѣмъ чернаго дактріанскаго верблюда и пестраго невольника. У послѣдняго одна часть тѣла была черною, а другая бѣлою, но не въ горизонтальномъ направленіи, какъ у той женщины, — посвященной Венерѣ индійской, — которую философъ Аполлоній Тіанскій видѣлъ между рѣкой Гидаспомъ и Кавказской горой, а, въ перпендикулярномъ. Такого зрѣлища еще въ Египтѣ не бывало, и онъ надѣялся этими новинками усилить народную къ себѣ любовь. Но что же вышло? При видѣ верблюда всѣ испугались и вознегодовали; при видѣ пестраго человѣка одни подняли его на смѣхъ, другіе восчувствовали къ нему отвращеніе, какъ къ подлому чудовищу, созданному по ошибкѣ природою. Въ концѣ концовъ надежда Птоломея понравиться египтянамъ и этимъ путемъ увеличить ихъ любовь къ себѣ обманула его. Онъ убѣдился, что для нихъ пріятнѣе и отраднѣе видѣть красивыя, совершенныя, изящныя вещи, нежели смѣшныя и чудовищныя. Съ тѣхъ поръ какъ верблюдъ, такъ и невольникъ потеряли всю цѣну въ его глазахъ; такъ что вскорѣ они лишились жизни, благодаря небрежности и отсутствію всякаго за ними ухода.

Этотъ примѣръ заставляетъ меня колебаться между надеждою и страхомъ: какъ бы мнѣ вмѣсто одобренія, за которымъ я гонюсь, не вызвать того, что мнѣ всего ненавистнѣе; какъ бы мое сокровище не стало прахомъ, и какъ бы вмѣсто Венеры[1] не получить мнѣ пса; и какъ бы, желая оказать услугу людямъ, не возбудить ихъ гнѣва; думая развеселить, не оскорбить бы ихъ; какъ бы вмѣсто того, чтобы угодить имъ, не вызвать ихъ неудовольствія и какъ бы со мной не повторилась исторія съ пѣтухомъ Евкліона, какъ она разсказана Плавтомъ въ его Aulularia и Авзоніемъ въ его Gryphon и иными, а именно: какъ этому пѣтуху перерѣзали горло за то, что онъ нашелъ кладъ. Подумать — дрожь беретъ! А вѣдь это бывало. Такъ, почему же не можетъ повториться и теперь? Нѣтъ, Геркулесъ этого не допуститъ. Вѣдь я замѣчаю въ нихъ во всѣхъ нѣчто специфическое: какое-то самобытное свойство, которое наши предки называли пантагрюэлизмомъ и благодаря которому они никогда и ничего не истолковываютъ въ худую сторону. Они сумѣютъ распознать доброе, открытое, честное мужество. Я привыкъ видѣть, какъ они отдавали должное и цѣнили доброе намѣреніе, хотя бы оно было и слабо выражено. Высказавши все это, возвращаюсь къ своей бочкѣ. Ну, принимайтесь за вино, товарищи! Дѣти, пейте на здоровье. Если оно вамъ придется не по вкусу, бросьте его. Я не изъ тѣхъ несносныхъ гулякъ, которые заставляютъ насильно, съ бранью и побоями, добрыхъ людей чокаться бокалами, пить и плясать, что хуже всего. Всѣ добрые бражники, всѣ благонамѣренные подагрики, подходящіе къ моей бочкѣ, не обязаны пить изъ нея, если не хотятъ; если же они пожелаютъ выпить и вино понравится ихъ вельможному вельможеству, то пусть пьютъ открыто, свободно, смѣло, ничего не платя, и не жалѣютъ вина. Таково мое рѣшеніе. И не бойтесь, чтобы вина не хватило, какъ на свадьбѣ въ Канѣ Галилейской. Сколько бы вы изъ нея ни черпали, я буду доливать, и бочка окажется неисчерпаемой. Она полна живой силы и вѣчной мощи. Таковъ былъ напитокъ, [8]заключавшійся въ кубкѣ Тантала, изображеннаго фигурально у мудрыхъ браминовъ; такова была въ Иберіи соляная гора, прославляемая Катономъ; такова была золотая вѣтка, посвященная подземной богинѣ, столь прославляемой Виргиліемъ[2]. Это настоящій рогъ изобилія шутки и насмѣшекъ. Если иногда и покажется вамъ, что вы исчерпали его до гущи, находящейся на днѣ, то вы все же никогда его не опорожните. На днѣ его лежитъ надежда, какъ въ бутылкѣ Пандоры, а не отчаяніе, какъ въ бочкѣ Данаидъ. Замѣтьте хорошенько, что я говорю и какого рода людей я приглашаю. Вѣдь подобно тому, какъ Люциній (упоминаю объ этомъ во избѣжаніе недоразріѣній) утверждалъ, что писалъ только для своихъ тарентинцевъ и константинцевъ[3], такъ и я пробилъ мою бочку только для васъ, ретивые бражники и честные подагрики. Лизоблюдамъ и прихлебателямъ тутъ не мѣсто: они и безъ того умѣютъ обдѣлывать свои дѣлишки. Не говорите мнѣ также, молю васъ во имя тѣхъ обстоятельствъ, которымъ вы обязаны своимъ рожденіемъ, о тупицахъ, придирающихся къ словамъ. Тѣмъ менѣе о ханжахъ, хотя бы всѣ они были изъѣдены венерической болѣзнью и умирали отъ жажды и голода. Почему? Потому что у нихъ на умѣ не добро, но зло, — то самое зло, отъ котораго мы ежедневно просимъ Бога избавить насъ, хотя они и прикидываются несчастными. Но отъ старой обезьяны нельзя ждать красивыхъ гримасъ. Прочь негодяи съ моей дороги! Сойдите, канальи, съ моего солнца и убирайтесь къ чорту. Приходите, добрыя и простыя души, пить мое вино! Взгляните вотъ на эту палку, которую Діогенъ завѣщалъ положить рядомъ съ нимъ послѣ его смерти, чтобы изгонять ею всякую нечисть и исчадій ада. Итакъ назадъ, пустосвяты! Проваливайте, ханжи! Убирайтесь къ чорту, лицемѣры! Какъ! Вы еще здѣсь? Я отказываюсь отъ своей части въ Папиманіи[4], если васъ поймаю. G.22, g. 222, g. 222222. Прочь, прочь! Уйдутъ ли они? Пусть васъ бичуютъ до крови и бьютъ палками.



  1. Такъ называлась лучшая кость въ игрѣ Талусъ у римлянъ.
  2. Энеида, VI, 136 и др.
  3. Cicero, de fin., 1, 3.
  4. См. кн. IV, глава 48 и др.