К чему слова напрасные поэта?
И песнь его — кому теперь нужна,
Когда не льстит она капризам света
Иль если в ней насмешка не слышна?
Да, в наши дни, чреватые грозою,
В наш зрелый век, кто станет прибегать
К поэзии, чтобы ее струёю
Своей души заботы облегчать?
Я не хочу быть гостем нежеланным
И с лирою не выступаю в свет
Ни как герольд тревоги, с кликом бранным,
Ни как любви чувствительный поэт.
Была пора: я с гордым ликованьем
Глядел на мир сквозь утренний туман;
Теперь — один, один исход мне дан:
Жить внутренним глубоким созерцаньем.
Дней юности прошел счастливый сон,
Давно уже мне чуждо наслажденье;
Борьба с собой и самоотреченье,
Дух жертв — вот мой теперешний закон.
И все, к чему душа моя стремилась,
В горниле дум моих преобразилось
В торжественный заупокойный звон…
Еще не все в моей груди погасло,
Не весь огонь, что некогда пылал,
К которому никто не подлил масла —
Его я сам лелеял и питал.
Нет, сердце, нет! в тебе еще мелькают
Струи огня от пламени того,
И искры вверх, сверкая, вылетают
По временам из пепла твоего.
Не много их, другие догорели, —
Зима близка и я стою у цели,
К которой все живущие придут;
И, может быть, напрасен был мой труд.
Мне кажется, что свет меня осудит
И обвинять тебя с насмешкой будет
Его сухой, холодный приговор,
За то, что ты уж слишком сильно билось,
Что не совсем ты в пепел превратилось,
Не унялось еще до этих пор!
Смущусь ли я холодностию века?
Нет, до конца я буду продолжать:
Певцы должны для блага человека
Свет истины и правды прославлять.
Смерть близится, а с ней — предел сознанья
Передо мной, как призрак, восстает;
Но страстное, тоскливое желанье
Влечет меня, по-прежнему, вперед.
Мне не дано того огня святого,
Не мой удел — тот вдохновенный дар,
Чтоб молнией пророческого слова
В сердцах людей производить пожар.
Вам первенство, светильники созданья,
Дари ума! призванье ваше в том,
Чтобы людей, томимых жаждой знанья,
Поить своим божественным вином.