Маренги (Шелли; Бальмонт)/ПСС 1903 (ДО)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Маренги
авторъ Перси Биши Шелли (1792—1822), пер. Константинъ Дмитріевичъ Бальмонтъ (1867—1942)
Языкъ оригинала: англійскій. Названіе въ оригиналѣ: Marenghi («Let those who pine in pride or in revenge…»). — См. Из Перси Биши Шелли. Дата созданія: ориг. 1818; пер. 1903, опубл.: ориг. 1824, 1870; пер. 1903. Источникъ: Перси Биши Шелли. Полное собраніе сочиненій / Переводъ К. Д. Бальмонта. — Новое переработанное изд. — СПб.: Т-во «Знаніе», 1903. — Т. 1. — С. 249—255..

Редакціи




[249]
МАРЕНГИ.

1.

Пусть, кто томится гордостью и мщеньемъ,
И думаетъ—за зло должно быть зло,
И мститъ,—пока мятущимся теченьемъ
Въ пустыню волнъ его не унесло,—
Спѣшитъ сюда: сѣдая башня Вадо
Ему шепнетъ, что быть такимъ не надо.

2.

Предъ урною Маренги онъ пойметъ
Обманчивость мечты, такой жестокой.
Громада-башня все еще живетъ,
Но городъ мертвъ, пустынный, одинокій.
. . . . . . . . . . . . . . . 

3.

Да, мудрая Этрурія узнала
Вторую гибель, внутренній разладъ
И тираннію низшаго закала,
Оковы, что пятнаютъ и казнятъ;
За лѣтомъ—осень съ мертвой непогодой,
И холодъ Тиранніи—за Свободой.

[250]


4.

Въ одной Пизанской башнѣ чаша есть,—
Была! Въ ней рдѣла кровь вражды забытой,
И Этрурійцы проклинали месть,
Вкушая крови, съ чуждой кровью слитой;
Другъ съ другомъ примиренные, они
Въ своей душѣ клялись хранить огни.

5.

Флоренція свободу умертвила?
Та славная и вольная толпа,
Въ которой созидательная сила,
Чьимъ духомъ—въ лѣсъ проложена тропа,
Флоренція, оазисъ межь тумана,
Терзаетъ жертву жаднаго тирана?

6.

Намѣстница померкнувшихъ Аѳинъ,
Блистательный очагъ воспоминаній,—
Какъ отблескъ дня хранятъ снѣга вершинъ,
Какъ свѣтятся руины въ океанѣ,
Такъ ты хранишь поблекшій стройный ликъ,
И для тебя духъ Творчества возникъ.

7.

Все, что позналъ мыслитель и мечтатель,
Въ живописаньи ты передала,
И въ мраморѣ явилъ свой духъ ваятель,
И мощь его и воля возросла.
Ты былъ межь всѣхъ—геройское видѣнье:
Такъ что-жь, твое въ томъ было преступленье?

8.

Да; въ Пизѣ травы сорныя ростутъ
На мраморныхъ стѣнахъ, гнѣздятся змѣи;
И худшій хитрый звѣрь нашелъ пріютъ

[251]

Въ твоихъ дворцахъ, его отрава злѣе,
Сидитъ онъ въ нихъ какъ наглый властелинъ,
И съ жертвой рукъ твоихъ твой рокъ—одинъ.

9.

Нѣжнѣйшіе цвѣты съ душой влюбленной
Живутъ лишь мигъ, и рѣдко ихъ найдешь;
Добро и зло—какъ виноградъ сплетенный,
Ихъ гроздья слишкомъ часто вмѣстѣ рвешь;—
Предъ тѣмъ какъ пить, разъединить ихъ надо,
И въ честь Маренги да живетъ отрада.

10.

Грѣха его не вѣдаетъ разсказъ,
Но, если былъ разсвѣтъ какъ вечеръ ясенъ,
Свершилъ онъ подвигъ въ этотъ ранній часъ,
И тотъ забытый подвигъ былъ прекрасенъ,
И отъ слѣпой толпы въ награду онъ
Снискалъ позоръ, былъ къ смерти присужденъ.

11.

Когда была, подъ звукъ трубы призывной,
За жизнь его назначена цѣна,
И, въ достиженье пытки безпрерывной,
Всѣмъ также смерть была возвѣщена,
Кто-бъ далъ ему напиться,—въ путь далекій,
Въ изгнаніе пошелъ онъ, одинокій.

12.

И голодъ онъ и холодъ и нужду,
Какъ звѣрь въ горахъ, недѣли и недѣли,
Переносилъ, какъ бы живя въ бреду;
И какъ бывалъ онъ счастливъ, если рдѣли
На толокнянкѣ красные плоды,
Горя въ листахъ багряностью звѣзды.

[252]


13.

И въ хижинахъ, среди болотъ огромныхъ,
Откуда лихорадкой выгнанъ рабъ,
Таился онъ межь травъ густыхъ и темныхъ,
Межь камышей, гдѣ область змѣй и жабъ,
И гдѣ, среди камней, въ нѣмомъ покоѣ,
Пятнистое вздымается алоэ.

14.

За башней Вадо мѣсто есть; вдали
Болота, протянувшись, отдѣляютъ
Тотъ уголокъ, сокрытый, отъ земли,
Тамъ остролистъ и сосны тѣнь роняютъ,
А дальше, гдѣ другая сторона,
Морская вѣчно плещется волна.

15.

Земля чумой здѣсь дышетъ; жизни рады
Здѣсь только тѣ, кто всталъ на жизнь войной,
Изгибистыя змѣи, черви, гады;
Подъ смертоносной свѣтятся росой
Трофеи смерти, смутные предметы,
Рога быковъ, и кости, и скелеты.

16.

На крайней точкѣ остовъ шалаша
Стоялъ, покрытый шпажною травою,
На немъ висѣли плевелы, шурша;
Тамъ жилъ одинъ убійца, но чумою
Былъ смятъ, и птицы, мертваго вкусивъ,
Чумою смяты, падали въ приливъ.

17.

Тамъ въ сердцѣ у Маренги вѣрно рдѣло
То пламя, что свѣтлѣй, чѣмъ жизнь сама,
(Съ нимъ узникъ въ очи смерти смотритъ смѣло,

[253]

Съ нимъ—полдень, безъ него и полдень—тьма),—
Иначе, подъ безмолвнымъ небосводомъ,
Какъ могъ бы жить онъ, темный, годъ за годомъ?

18.

Но и не вовсе былъ онъ одинокъ.
Онъ сдѣлалъ змѣй, ужей, и жабъ ручными,
И съ чайками бесѣдовать онъ могъ,
Что рѣютъ надъ волнами кружевными,
И какъ они къ нему, онъ къ нимъ привыкъ,
И съ ними былъ короче долгій мигъ.

19.

А вечеромъ, какъ бы ручные звѣри,
Болотные мелькали огоньки,
И шли къ нему, и шли до самой двери,
И сладкой былъ исполненъ онъ тоски
Глядя, какъ пляшутъ лики ихъ, толпою,
И гаснутъ, устрашенные луною.

20.

И на цвѣтахъ, какъ бы узоръ звѣзды,
Онъ сочеталъ росу въ лучахъ разсвѣта,
На травахъ видѣлъ инея слѣды,
Глядѣлъ, какъ нѣжной дымкой все одѣто,
Какъ созданныя влагою мечты
Все покрываютъ тканью красоты.

21.

И до восхода солнца онъ весною
Любилъ вставать, когда вершины горъ
Пылаютъ ярко-алой пеленою,
Какъ на огнѣ желѣзо; свѣтлый взоръ
Онъ устремлялъ на ясную природу.
И, видя горы, чувствовалъ свободу.

[254]


22.

А въ часъ, когда во мглѣ спала луна,
И океан, шумя, вздымался шире,
Внезапно пробуждался онъ отъ сна
И чувствовалъ себя въ безбрежномъ мірѣ;
И умъ его, разрушивъ свой предѣлъ,
Ликуя, былъ какъ то, на что глядѣлъ.


23.

Онъ смоквой, толокнянкою питался,
И шишки съ сосенъ падали къ нему,
Когда-жь на морѣ дикій шквалъ метался,
Онъ мелкихъ рыбъ выбрасывалъ ему,
И луковицы ирисовъ порою
Онъ находилъ подъ губчатою землею.


24.

Такъ силы въ немъ и помыслы зажглись,
Что сумракъ одиночества смягчили;
Когда же годы смутно пронеслись,
Нашелъ онъ свѣтъ во внутреннемъ горнилѣ,
И грѣлся духъ воспоминаньемъ. Такъ
Предъ очагомъ въ грозу сидитъ рыбакъ.


25.

Но чаянья, заботы, заблужденья,
Какъ волны, не взметенныя грозой,
Въ Маренги тайно ждали пробужденья;
И надъ его окрѣпнувшей душой
Не властны были робкія мечтанья,
Не властны были страхъ и колебанья.


26.

И, увидавъ, что призракъ корабля,
Чернѣя на багряномъ океанѣ
И въ вѣтрѣ вымпелами шевеля,

[255]

Встаетъ какъ духъ въ оранжевомъ туманѣ,
Какъ духъ уже слабѣющей зари,
Разсыпавшей повсюду янтари,—

27.

Вдругъ вспомнилъ онъ о родинѣ любимой,
Вдругъ вспомнила своихъ его душа,
И, окрыленъ мечтой непогасимой,
Онъ ринулся, къ желанному спѣша
. . . . . . . . . . . . . . . 




Примѣчаніе К. Д. Бальмонта


[493]Къ стр. 247.
Маренги.

Маренги былъ присужденъ къ смерти и скитался вдали отъ родимой Флоренціи. Во время войны Флоренціи съ Пизой, флорентинцы осадили Пизу и рѣшили довести своихъ враговъ до сдачи голодовкой. Пизанцы отправили нѣсколько галеръ за съѣстными припасами въ Сицилію. Одна изъ галеръ, застигнутая при возвращеніи враждебными судами, укрылась подъ башней Вадо. Маренги, увидавъ это, бросился съ берега съ факеломъ, и, несмотря на стрѣлы, устремленныя противъ него, доплылъ до галеры. Пронзенный тремя стрѣлами, онъ долго держался подъ носовой частью галеры, и приподнималъ свой факелъ такъ, что галера воспламенилась. Она сгорѣла ввиду башни Вадо, между тѣмъ какъ Маренги снова достигъ берега. Послѣ этого геройскаго подвига онъ съ большими почестями былъ возвращенъ во Флоренцію (Сисмонди, Исторія Итальянскихъ республикъ).




PD-icon.svg Это произведеніе перешло въ общественное достояніе.
Произведеніе написано авторомъ, умершимъ болѣе семидесяти лѣтъ назадъ и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но съ момента публикаціи также прошло болѣе семидесяти лѣтъ.
Кромѣ того, переводъ выполненъ авторомъ, умершимъ болѣе семидесяти лѣтъ назадъ и опубликованъ прижизненно, либо посмертно, но съ момента публикаціи также прошло болѣе семидесяти лѣтъ.