Едва только мы вошли въ театральный коридоръ, какъ насъ встрѣтилъ г. Кривцовъ и быстро сказалъ:
— Господа, непріятность!
— Что такое? — спросило нѣсколько человѣкъ въ одинъ голось.
— Но это, очевидно, какое-нибудь недоразумѣніе — сказалъ онъ.
На лицѣ его, озаренномъ свѣтомъ стѣнныхъ лампъ, можно было прочесть безпокойство и недоразумѣніе.
— Какъ? можетъ быть, концерть отложень?
— Нѣтъ, идите, посмотрите! — сказалъ Кривцовъ и подвелъ насъ къ висѣвшей на стѣнѣ красной афишѣ.
Мы приблизились и стали читать афишу. Тамъ была напечатана программа музыкально-вокальнаго вечера. Она состояла изъ маршей и гимновъ всѣхъ славянскихъ народовъ, которые должна была пѣть капелла Славянскаго. Впереди всѣхъ другихъ стоялъ русскій гимнъ: „Боже, царя храни“, а потомъ шли остальные. Наша „Шуми Марица“ стояла посерединѣ.
Но толстая синяя черта протянулась по этимъ словамъ: они были зачеркнуты карандашомъ.
Мы остолбенѣли.
Эта сценка происходила вечеромъ 18 іюля 1888 года въ
коридорѣ кіевскаго театра. Въ этотъ день заканчивались семи-
дневныя кіевскія празднества въ память девятисотлѣтія со дня
крещенія русскаго народа въ этомъ городѣ. Юбилей этотъ со-
бралъ великое множество народа; съѣхались представители со
всей Руси, отъ офиціальнаго міра, отъ высшаго духовенства и
интеллигенціи; явились депутаціи и со всего славянскаго міра,
представленнаго въ лицѣ своихъ избранныхъ гражданъ, публи-
цистовъ, политическихъ дѣятелей, писателей, поэтовъ; народы
или правительства славянскихъ земель хотѣли принять живое
участіе въ славянскомъ праздникѣ и по этому случаю еще тор-
жественнѣе засвидѣтельствовать свою кровную и духовную связь
съ великой Россіей, оказать ей свое уваженіе и придать новый
блеск юбилею одного изъ величайшихъ событій въ жизни рус-
скаго народа. Были депутаціи и отъ православныхъ неславян-
скихъ странъ: Румыній, Греціи, Абиссиніи.
Были изъ Англіи — отъ англиканской церкви.
Были изъ Японіи — отъ православныхъ японцевъ.
Только отъ Болгаріи, отъ православной и освобожденной русской кровью Болгаріи не ожидался никто!
Увлеченное своей антирусской политикой, тогдашнее болгарское правительство не сдѣлало ничего. Оно и само не взяло на себя почина представить здѣсь Болгарію и другихъ не допустило до этого. Отсутствіе одной только Болгаріи на этомъ братскомъ всероссійскомъ, почти всеславянскомъ торжествѣ было явленіемъ безобразнымъ, соблазномъ для другихъ, срамомъ для насъ.
Натянутыя отношенія съ Россіей не должны были помѣшать Болгаріи исполнить долгъ вѣжливости и долгъ человѣческій; политическія соображенія минуты не могли уничтожить исторіи, не могли послужить извиненіемъ невниманію, которое въ данномъ случаѣ получало видъ новаго, дерзкаго и ненужнаго оскорбленія, добавленнаго къ старымъ…
Когда въ самый канунъ юбилея эмиграція въ Царьградѣ и Одессѣ узнала, что отъ Болгаріи не будетъ никого, что она пройдетъ юбилей молчаніемъ, что и экзархъ не отправить своего представителя, она рѣшила сама исполнить этотъ долгъ. Немедленно депутація, составленная изъ виднѣйшихъ эмигрантовъ вышеупомянутыхъ двухъ городовъ, отправилась въ Кіевъ со старикомъ Цанковымъ во главѣ. Эта депутація, въ которой имѣлъ честь быть и я, не получивъ полномочія ни отъ правительства болгарскаго ни отъ народа, явилась въ качествѣ болгарской депутацій на русскій юбилей. Скандалъ былъ устраненъ.
Съ неописуемымъ блескомъ и великолѣпіемъ, съ небывалой торжественностью праздновался юбилей. Кіевъ, разукрашенный флагами, а вечеромъ иллюминованный, принялъ необыкновенный, праздничный видъ; по улицамъ кишмя кишѣло густое множество народа, среди котораго группы славянскихъ депутатовъ съ золотыми жетонами на груди проходили, встрѣчаемые добрымъ русскимъ народомъ съ почтеніемъ и умиленіемъ. Богослуженія, водосвятія, процессіи къ Днѣпру на то мѣсто, гдѣ крестился со своимъ народомъ святой князь Владимиръ, военные парады, обѣды, рѣчи, торжества, прогулки съ музыкой на пароходахъ по рѣкѣ, громъ пушечныхъ выстрѣловъ и звонъ колоколовъ, посѣщеніе монастырей и скитовъ, укрытыхъ въ лѣсистыхъ окрестностяхъ Кіева, офиціальные пріемы наполнили эту знаменитую юбилейную недѣлю. Насъ всюду встрѣчали съ любовью. Вошедшее въ пословицу русское гостепріимство превосходило себя въ усиліяхъ угодить милымъ славянскимъ братьямъ, окружить ихъ вниманіемъ и теплымъ сочувствіемъ, выказать имъ уваженіе, оставить въ душѣ ихъ неизгладимое впечатлѣніе о кратковременномъ ихъ пребываніи въ стѣнахъ „матери русскихъ городовъ“ и о торжествѣ, которое ихъ туда привлекло.
Я никогда не забуду этихъ дней.
Но для насъ, болгарской депутаціи, были и минуты небольшихъ огорченій. Какая-то струя холода замѣчалась по отношенію къ Болгаріи, особенно въ средѣ вліятельныхъ русскихъ круговъ. Несмотря на всю исключительность и необыкновенность минуты, очевидно было, что въ душѣ русскихъ не могло совершенно укрыться горькое чувство обиды и непріятности, которыя они испытывали отъ поведенія Болгаріи, отъ „неблагодарности“ освобожденнаго народа къ своимъ освободителямъ; въ умѣ русскихъ непобѣдимо сливались понятія народа и правительства; отождествляемыя одно съ другимъ, они послѣ цѣлой вереницы прискорбныхъ событій и разочарованій возбуждали сомнѣнія въ преданности болгарскаго народа. Намъ особенно это было чувствительно при сравненіи отношеній къ намъ и къ сербской депутаціи, состоявшей изъ двадцати душъ сербовъ, по большей части пришедшихъ изъ Бѣлграда и считавшей въ своихъ рядахъ митрополита Михаила, генерала Груича и Пашича: отношенія къ сербамъ были запечатлѣны особенной теплотой и благорасположеніемъ. Это было отраженіемъ новаго теченія въ русскомъ обществѣ. Въ это время симпатіи къ Сербіи росли по мѣрѣ того, какъ ихъ теряла Болгарія; это замѣчалось и въ печати, и въ русской политикѣ, и въ интеллигентной средѣ, и въ народѣ. Охлажденіе проникло всюду и поколебало самыхъ убѣжденныхъ нашихъ пріятелей. Болгарія перестала бытъ любимымъ дѣтищемъ Россіи — имъ, повидимому, становилась теперь Сербія.
Вечеромъ 18-го іюля давалась въ Кіевѣ музыкальная вечеринка, эпилогъ всѣхъ празднествъ. Эта вечеринка давалась въ честь славянскихъ гостей, и они всѣ были на нее приглашены. Знаменитый Славянскій долженъ былъ пѣть паціональные гимны всѣхъ славянскихъ народовъ. Славянская душа должна была излиться здѣсь въ музыкальной мелодіи, и всѣ ея нити должны были гармонично затрепетать въ одномъ общемъ упоительномъ чувствѣ любви, братства, взаимности, историческихъ идеаловъ подъ чарующей силою славянскаго звука.
Теперь легко объясняется наше состояніе, когда мы увидѣли, что болгарскій историческій маршъ „Шуми Марица“ одинъ оказался въ опалѣ, одинъ былъ признанъ недостойнымъ занимать мѣсто при всѣхъ другихъ славянскихъ пѣсняхъ въ этомъ всеславянскомъ концертѣ.
Обида была тяжкая; она походила на презрѣніе, брошенное въ лицо Болгаріи передъ очами цѣлаго славянскаго свѣта; мы смотрѣли другъ на друга въ смущеніи и спрашивали себя, подобает ли намъ послѣ этого присутствовать на концертѣ. Бѣдный нашъ Кривцовъ весь пылалъ отъ стыда; съ чела его капалъ потъ. Этотъ настоящій русскій человѣкъ, членъ Славянскаго благотворительнаго общества въ Одессѣ, былъ пламеннымъ болгаролюбцемъ и провидѣніемъ тамошнихъ эмигрантовъ. Членъ русской одесской депутацій, онъ добровольно наложилъ на себя бремя оказывать намъ здѣсь всевозможное содѣйствіе.
Приближалось время начала концерта; входили послѣдніе посѣтители, и, привѣтствуя насъ, проходили въ театральный залъ. Нѣкоторые останавливались прочесть афишу, и послѣ мы видѣли, — или намъ такъ казалось, что на ихъ лицахъ изобра- жалось недоумѣніе…
Мы стояли въ нерѣшительности и тихо разговаривали.
Дѣдо Цанковъ ворчалъ сердито:
— Хоть бы совсѣмъ не ставили въ программу „Шуми Марица“, тогда бы было другое дѣло… А то поставили — и вычеркнули. Это просто безобразіе.
— Они насъ, болгаръ, дѣлаютъ посмѣшищемъ цѣлаго свѣта, — сказалъ обиженно другой депутатъ, македонецъ.
— Распорядителей, распорядителей необходимо найти! — воскликнул Кривцовъ: необходимо выяснить это… недоразумѣніе. Это невозможно-
Не знаю, кто былъ болѣе пораженъ этимъ неожиданнымъ случаемъ, онъ или мы; его полное, красивое и открытое лицо все перемѣнилось отъ скорби и негодованія.
— Господа, не уходите отсюда, прошу васъ, подождите, пока я вернусь… Я долженъ узнать, кому мы обязаны этимъ неприличіемъ. Имъ оскорблены не вы, а русское гостепріимство.
И онъ насъ оставилъ.
Мы съ нетерпѣніемъ ожидали въ коридорѣ.
Немного спустя Кривцовъ вернулся.
— Господа, — сказалъ онъ, отирая потъ съ лица, — войдите, для васъ отведены двѣ изъ первыхъ ложъ.
— А „Шуми Марица“?
Онъ махнул рукой.
И потомъ, понизивъ голосъ, онъ объяснилъ намъ, что исключеніе болгарскаго марша изъ программы произошло вовсе не съ цѣлью оскорбить насъ, а по соображеніямъ другого, деликатнаго свойства, и онъ передалъ намъ извиненія распорядительнаго комитета. Но, какъ онъ насъ ни успокаивалъ, онъ не сказалъ намъ ясно, что это были за соображенія. Очевидно, ему было трудно раскрыть истину. Мы настаивали. Въ концѣ концовъ онъ вынужденъ былъ объяснить намъ, что исключеніе, „Шуми Марица“ изъ программы состоялось, чтобы не оскорбить въ этотъ вечеръ нѣкоторыхъ чувствъ, нѣкоторыхъ самолюбій. Чьи были эти самолюбія и эти чувства, мы ни на минуту не сомнѣвались: всѣ мы понимали, что это дѣлается въ угоду сербамъ. Сами ли они изъявили притязаніе, видя, можетъ быть, въ нашемъ маршѣ, подъ звуки котораго два съ половиной года тому назадъ болгарскія знамена побѣдоносно развѣвались на сербской землѣ, оскорбительное для своей чести воспоминаніе, или распорядители по своему собственному почину исключили „Шуми Марица“ изъ чувства преувеличенной деликатности къ сербскимъ гостямъ, — мы не могли узнать. Кривцовъ далъ намъ понять, что здѣсь примѣшалось и другое вліяніе, изъ болѣе высокихъ сферъ. Намъ не трудно было этому повѣрить: мы имѣли передъ собою признаки холода и гнѣва на Болгарію, о которыхъ было упомянуто выше.
Кривцовъ всяческими способами старался насъ успокоить и убѣдить войти въ театральный залъ. Онъ выставлялъ намъ на Бидъ дурное впечатлѣніе, скандалъ, который бы произвело от- сутствіе болгарской депутаціи, говорилъ, что это поставило бы въ трудное положеніе самихъ русскихъ, а особенно его. Онъ заклиналъ насъ не обижаться, войти въ положеніе, молилъ, ободрялъ.
Послѣ всего этого мы рѣшили, что всего благоразумнѣе бу- деть послушаться его, и вошли въ залу.
Едва только мы размѣстились, всѣ съ камнемъ на сердцѣ, въ своихъ ложахъ, занавѣсъ поднялся, и прежде всего вышелъ какой-то русскій, повидимому, профессоръ, и прочелъ рѣчь о великомъ историческомъ значеніи для Россіи празднуемаго событія. Рѣчь закончилась среди дружныхъ рукоплесканій цѣлаго театра, три яруса ложъ котораго и весь партеръ были переполнены славянами и русскими. Среди послѣднихъ можно было замѣтить предсѣдателя Славянскаго благотворительнаго общества въ Петербургѣ, графа Игнатьева, оберъ-прокурора святѣйшаго синода, г. Побѣдоносцева, помощника его, г. Саблера, г. Витте, профессоровъ Ламанскаго и Антоновича и др. Между присутствовавшими находился также абиссинскій герой Ашиновъ. Были и другія лица съ громкими или извѣстными именами.
Сильныя и задушевныя рукоплесканія привѣтствовали появленіе Славянскаго, одѣтаго вмѣстѣ со своей женой и дочерью въ богатыя, старорусскія боярскія одежды.
Прежде всего былъ исполненъ русскій гимнъ, выслушанный публикою стоя. Воодушевленныя рукоплесканія привѣтствовали хорь по его окончаніи. Послѣ четвертьчасового антракта Славянскій вышелъ вновь и спѣлъ чешскій маршъ. И его проводили бурными рукоплесканіями. Послѣ того новый антрактъ — и новый славянскій гимнъ или маршъ. Такимъ образомъ были пропѣты всѣ славянскіе гимны, означенные въ программѣ, кромѣ опальнаго болгарскаго марша.
Это обстоятельство мѣшало намъ присоединиться къ общему энтузіазму, мѣшало нашимъ чувствамъ подняться до діапазона восторга остальныхъ гостей, сильно потрясенныхъ и взволнованныхъ при слушаній родныхъ славянскихъ звуковъ въ этомъ интимномъ, почти семейномъ, славянскомъ собраніи. Вмѣстѣ съ другими рукоплескали и мы; но на душѣ у насъ было тяжело, скорбь и мука были тамъ. Мы сидѣли, точно убитые.
Только что Славянскій раскланялся въ послѣдній разъ, награждаемый теперь еще болѣе продолжительными и горячими рукоплесканіями публики, которая уже начала вставать съ мѣстъ, какъ въ первыхъ рядахъ партера поднялся неожиданно Ашиновъ съ своей странной, женственной физіономіей, съ большой шелковистой русой бородой, одѣтый въ богатую черкесскую одежду, которую онъ имѣлъ право носить въ качествѣ кубанскаго казака, съ абиссинскимъ орденомъ на груди, и крикнулъ по направленію къ Славянскому своимъ тонкимъ, пискливымъ голосомъ:
— Шуми Марица!
Глаза всѣхъ обратились къ нему.
Шумъ утихъ.
Славянскій остановился на сценѣ въ недоумѣніи.
Какой-то старый генералъ изъ среднихъ рядовъ партера крикнуль:
— Шуми Марица!
Крикъ „Шуми Марица“ подхватили и другіе присутствующіе; онъ былъ достаточно сильно поддержанъ и съ тѣхъ мѣстъ, гдѣ сидѣли депутаціи; особенно громко кричали чехи и русскіе офицеры. А потомъ загремѣла и цѣлая зала:
— Шуми Марица!
При такомъ общемъ желаніи, выраженномъ столь неожиданно и столь дружно, Славянскій обернулся къ своему хору, быстро далъ ему знакъ рукою, и звуки болгарскаго марша раздались среди водворившейся полной тишины.
Всякій можетъ себѣ представить чувство, которое нами овладѣло. Вставъ и всѣ дрожа отъ неописуемаго волненія и счастья, выросши до небесъ отъ гордости, мы слушали съ очами, обращенными къ хору, нашъ милый и славный маршъ, чувствуя, что къ нашимъ ложамъ — особенно къ ложѣ, гдѣ сидѣлъ дѣдо Цанковъ — было устремлено множество сочувственныхъ взглядовъ. Хоръ пѣлъ стройно, съ увлеченіемъ; потрясающая сила этой пѣсни, несмотря на приторно-игривый нѣмецкій мотивъ, безъ воинственныхъ ударовъ, но полная воспоминаній о дняхъ слав- ной борьбы и событій, раздававшаяся въ дыму битвъ, среди побѣдоносныхъ и тріумфальныхъ криковъ „ура“, до глубины потрясла наши истерзанныя въ изгнаніи и униженіи души. Ка- залось, эта чудная пѣснь была сильнымъ протестомъ противъ посягательства на болгарскую честь; казалось, она собрала въ себя, кристализировала въ звуки все высокое и доброе, что было у насъ, всю славу болгарскаго народа. При теперешнихъ обстоятельствахъ особенно въ этотъ часъ, на этомъ мѣстѣ она имѣла дли насъ страшное обаяние.
Когда хоръ окончилъ первый куплетъ съ припѣвомъ:
публика двинулась: раздался ураганъ рукоплесканій. Зала по- тряслась. Загремѣли „браво“ и „ура“. А Кривцовъ? Онъ хло- палъ и кричалъ, какъ сумасшедшій... Славянскій многократно и низко кланялся, взволнованный и усталый. Новая громовая буря, театръ весь застоналъ отъ стократнаго„ бисъ“! Очевидно, маги- ческое дѣйствіе этой пѣсни овладѣло душою и публики, путемъ другого психологическаго процесса, вѣроятно, но съ тою же силою.
Хоръ повторилъ вновь первый куплетъ:
Шуми Марица Окървавена, Плаче вдовица, Люто ранена.
Новыя рукоплесканія заглушили послѣднія слова припѣва, вновь раздались громовые и безсчетные бисъ. И хоръ началъ въ третій разъ, а всѣ прежнія пѣсни пѣлись только разъ! Что̀ это значило? Мы не понимали. Казалось, публика своимъ горя- чимъ сочувствіемъ давала намъ блестящее удовлетвореніе за горькія минуты, только что нами испытанныя, какъ будто бы она о нихъ знала... Это походило на какой-то тріумфъ. Около меня стоялъ неподвижно Кривцовъ. Я взглянулъ на него вновь. Бѣдный, онъ вытиралъ свои глаза отъ слезъ! Взоры всѣхъ были обращены на насъ. Славянскій кончилъ среди рукоплесканій, зала и ложи привѣтствовали насъ съ ласковой улыбкой во взглядѣ. Графъ Игнатьевъ, весь сіяющій, привѣтствовалъ насъ рукой; многіе русскіе подходили къ нашей ложѣ и протягивали руки, какъ бы желая пожать наши. Генералъ, который крикнулъ послѣ Ашинова: Шумитъ Марица! вошелъ къ намъ и съ горячими руко- пожатіями и со слезами, не обсохшими еще на морщинистыхъ щекахъ, сказалъ намъ:
- Господа, господа! Это дорого для насъ, русскихъ... Я слы- шалъ эти звуки, когда велъ болгарскія дружины подъ огонь при Старой Загорѣ, и теперь ожили въ старческомъ сердцѣ могуще- ственныя воспоминанія...
Но всѣхъ радостнѣе, всѣхъ счастливѣе, всѣхъ взволнованнѣе отъ умиленія былъ Кривцовъ. Съ торжествомъ во взглядѣ, съ дрожащимъ отъ душевнаго волненія голосомъ онъ сказалъ намъ:
- Понимаете ли, что все это значить, господа? Это зна- читъ: любовь. Вспыхнула, не утаилась. Сердца, которыя были затворены для Болгаріи, раскрылись, загорѣлись при первой психологической искрѣ. Мы хотимъ па васъ сердиться, васъ нена- видѣть, но не можемъ... И когда мы дѣлаемъ видъ, что мы васъ не терпимъ, знайте, что мы все-таки васъ любимъ, противъ своей воли... Въ вашу пользу говорить сердце наше, говоритъ кровь русскаго человѣка, пролитая за васъ... Связь между нами и вами неразрывна, симпатія безсмертна... Помните это всегда, разскажите объ этомъ у васъ, дома, когда вернетесь туда!
И этотъ русскій, который такъ много страдаль за пасъ передъ началомъ вечеринки, теперь радовался больше насъ не- слыханному тріумфу исключенной изъ программы „Шуми Ма- рица“, побѣдѣ опальной изгнанницы.
Дѣйствительно, въ этой побѣдѣ была и его часть: онъ шепнулъ нѣсколько словъ неустрашимому казаку, который пер- вый далъ топъ. Кривцовъ зналъ добрую русскую душу — добрую, любящую, лирическую, какова была и его собственная душа.
Нѣсколько лѣтъ тому назадъ онъ умеръ. Богъ да помилуетъ этого добраго русскаго человѣка!