I.
Младенъ.
[править]Поѣздъ только что остановился у станціи и уже готовился двинуться дальше. Онъ стоялъ тутъ не больше двухъ минутъ, — ровно столько, сколько было нужно для того, чтобы обмѣнять почтовую корреспонденцію. Рѣдко, рѣдко когда приходилось на этой заброшенной станціи оставлять или брать новыхъ пассажировъ.
Но сегодня-не въ примѣръ другимъ днямъ — передъ станціоннымъ зданіемъ собралась довольно густая толпа крестьянъ и крестьянокъ. Они живо болтали и прощались съ кучкою молодыхъ парней, шапки которыхъ были украшены цвѣтами и черешневыми вѣтками.
Это были запасные солдаты изъ ближняго села К., вызывавшіеся въ полкъ на обученіе. Обученіе должно было продолжаться всего три недѣли, но по окрестнымъ селамъ прошелъ ложный слухъ о войнѣ, и потому-то крестьяне провожали своихъ сыновей и братьевъ съ особою торжественностью. Они скучились передъ старымъ, длиннымъ вагономъ третьяго класса, прицѣпленнымъ къ поѣзду тотчасъ же за локомотивомъ. Этою честью нищенскій вагонъ былъ обязанъ очень зловѣщимъ соображеніямъ: при несчастныхъ случаяхъ передніе вагоны имѣютъ печальную привилегію обращаться — вмѣстѣ съ заключенными въ нихъ живыми существами — въ обломки и, такимъ образомъ, спасать отъ перваго гибельнаго удара задніе вагоны II и I класса.
Но мысль объ этихъ гуманныхъ разсчетахъ желѣзнодорожнаго управленія не приходила въ голову никому изъ тѣхъ, которые стояли теперь передъ вагономъ или были набиты внутри его. Они были охвачены совсѣмъ иными мыслями и чувствами… Но вотъ дверцы вагоновъ начали хлопать, — знакъ, что сейчасъ раздастся крикъ кондуктора: готово! Парни высовывали головы изъ оконъ вагона и обмѣнивались послѣдними прощальными словами съ остававшимися.
Въ послѣдній моментъ, когда поѣздъ вздрогнулъ и уже начиналъ трогаться, красивая черноглазая дѣвушка вскочила на ступеньку вагона и протянула вѣтку высокому синеглазому солдату; который быстро подхватилъ даръ и крѣпко пожалъ при этомъ протягивавшуюся къ нему руку.
Поѣздъ тронулся, и молодые люди не успѣли обмѣняться ни однимъ словомъ. Вспыхнувшая румянцемъ дѣвушка слѣдила, затаивъ дыханіе, за быстро удалявшимся вагономъ, въ одномъ изъ оконъ котораго долго еще виднѣлась непокрытая голова синеокаго солдата.
Солнце уже садилось. Поѣздъ съ трудомъ взбирался на подъемъ, съ котораго какъ на ладони можно было еще видѣть и станцію съ толпою собравшихся тамъ крестьянъ, и село, раскинувшееся дальше въ неглубокой котловинѣ и освѣщенное послѣдними солнечными лучами. Еще немного, и оно загорѣлось золотымъ пятномъ на фонѣ черной пашни и потомъ окончательно потонуло въ огненномъ морѣ. Начинало темнѣть. Поѣздъ несся быстрѣе и быстрѣе надъ опустѣвшими и потемнѣвшими полями. Въ вагонѣ зажгли лампы. Солдатики начинали вынимать свои торбы съ провизіею и приступали къ ужину. Вдругъ раздался оглушительный свистъ паровоза, и поѣздъ остановился.
— Что такое? Станція? — спрашивали другъ друга путники, вглядываясь въ темноту. Но ничего похожаго на станцію нигдѣ не было. Поѣздъ остановился посреди поля: очевидно, на пути встрѣтилось какое-то препятствіе.
— Въ чемъ дѣло? Что случилось? — раздавались безпокойные вопросы.
— Красный фонарь виднѣется! — объявилъ одинъ высунувшійся изъ окна солдатъ.
Дѣйствительно, впереди горѣлъ красный фонарь, означавшій, что путь дальше несвободенъ. Скоро выяснилось, что ближайшій мостикъ провалился, и поѣзду придется ждать здѣсь до утра, пока проломъ не починятъ.
— Кому угодно, можетъ выйти! — выкрикивалъ кондукторъ, отворяя одну за другою дверцы вагоновъ.
Черезъ минуту всѣ солдаты были внизу, на полотнѣ дороги. То же сдѣлали и другіе пассажиры, которые, однако, не отнеслись такъ спокойно и пассивно къ непріятному инциденту.
— Это безобразие! — кричали пассажиры второго класса.
— Ослѣпли они, что-ли? — слышалось изъ перваго класса. — Раньше не могли принять мѣръ для поправки моста!
Ропотъ и недовольство росли.
Одни запасные отнеслись къ происшествію спокойно. Оно ихъ удивило, но не разсердило. Въ нихъ уже пробуждался солдатъ, первою обязанностью котораго является покорность и безропотное терпѣніе.
— Слышь, ребята, идемъ спать на поле! — закричалъ одинъ.
— Да, да, на траву, подъ синее небо! — отозвались другіе, — а „господа“ пусть себѣ спятъ въ вагонахъ.
Солдатскій вагонъ опустѣлъ. А когда „господа“ начали готовиться ко сну и опускали окна, чтобы не проникла къ нимъ ночная сырость, всѣ солдатики валялись уже на мягкой травѣ, вглядываясь въ трепещущія далекія звѣзды, которыя осыпали алмазнымъ пескомъ все небо, и думая о недалекомъ селѣ, въ которомъ не одна человѣческая душа вспоминала о нихъ и вздыхала по нимъ.
Разговоры понемногу утихли. Волненія дня при прощаніи съ дорогими сердцу людьми и упоительная ночная прохлада скоро смежили очи усталыхъ парней. Не прошло и часу, какъ въ ночной тишинѣ слышалось лишь равномѣрное дыханіе двадцати здоровыхъ молодыхъ людей.
Лишь одинъ изъ нихъ не спалъ. Это былъ Младенъ Райчевъ, тотъ самый синеокій парень, которому на станціи подала дѣвушка вѣтку. Образъ дѣвушки не покидалъ его ни на минуту. Онъ стоялъ передъ нимъ такой, какимъ онъ видѣлъ ее въ послѣдній моментъ передъ тѣмъ, какъ тронулся поѣздъ: съ лицомъ, горѣвшимъ пожаромъ румянца, съ дыханіемъ, прерывавшимся отъ быстраго бѣга, съ черными огненными, испуганными глазами, съ алыми трепещущими устами, на которыхъ застыли не выговоренныя прощальныя слова. Рука его и теперь еще горѣла отъ послѣдняго пожатія ея руки и крѣпко сжимала данную ею вѣтку. Дума его была полна тайнымъ и мучительнымъ чувствомъ, напоминавшимъ неутоленную жажду, говорившимъ о страстной потребности кого-то видѣть, кому-то что-то высказать, что-то неопредѣленное и неуловимое, но давившее ему сердце, какъ какой нибудь тяжелый камень. Ему казалось минутами, что душа его осталась тамъ, на станціи… Муки, которыя онъ испытывалъ, были тѣмъ болѣе сильны, что за послѣдніе дни онъ совсѣмъ не видѣлъ Цанки; онъ увидѣлъ ее лишь въ минуту отъѣзда, да и то на одинъ лишь мигъ… Онъ не успѣлъ обмѣняться съ нею ни однимъ словомъ, а имъ такъ много, такъ много надо было переговорить между собою. Она мелькнула передъ нимъ, исчезла, какъ сонъ. Да, настоящій сонъ, на яву. Очевидно, бѣдняжка должна была тайкомъ урваться изъ дому, чтобы проводить его, и едва, едва успѣла… И онъ самъ былъ причиною того, что за нею слѣдили дома. Вчера еще зашелъ онъ къ ея отцу — Миля Каражелову, мѣстному чорбаджію, гордому, злоязычному и горячему крестьянину…
— Бай Милю, — сказалъ онъ ему тогда, — завтра я ухожу съ другими запасными въ полкъ; пришелъ попрощаться съ тобою и попросить твоего благословенія…
Милю давно уже былъ во враждѣ съ отцомъ Младена и это въ первый разъ, что Младенъ осмѣлился переступить порогъ его дома. — Съ чего это ему вздумалось прощаться со мною и просить моего благословенія — думалъ подозрительно Милю, мрачно глядя на своего нежданнаго гостя.
— Идешь? — проговорилъ онъ, наконецъ. — Въ добрый часъ! Тамъ, можетъ, сдѣлаютъ изъ тебя человѣка… Покойный Райчо, прости ему Господь, породилъ васъ такими собачьими дѣтьми, что…
— Бай Милю, не говори про отца худого, — прервалъ его разсерженный Младенъ. — Довольно ты его грызъ при жизни…
— Да чего тебѣ тутъ надо, парень? Идешь, такъ и иди себѣ, — закричалъ Милю, съ ненавистью глядя на Младена.
Но Младенъ и глазомъ не моргнулъ. Грубость раздраженнаго чорбаджія не пошатнула его рѣшительности.
— Я уйду, — сказалъ онъ, -но прежде чѣмъ уйти, скажу тебѣ два слова, и эти слова запомни себѣ хорошенько…
— Скажи, послушаю.
— Когда вернусь со службы, если буду живъ....
— Если будешь живъ?! Подумаешь, какъ страшно!..
— …Если буду живъ, приду къ тебѣ за Цанкою… Не отдавай ее никому другому.
Услыхавъ такія дерзкія рѣчи, Милю подумалъ сначала, что Младенъ шутитъ, но, вглядѣвшись въ его глаза, увидѣлъ въ нихъ не смѣхъ, а смѣлую рѣшительность. Тогда гнѣвъ Милю уступилъ мѣсто чувству глубочайшаго презрѣнія.
— Ты, собачій сынъ, хочешь чужихъ дочерей, да тебя-то кто хочеть, нищенка ты этакій! Подумалъ ли ты объ этомъ? Смотрите на него, добрые люди: его гонятъ изъ села, а онъ зарится на поповскій домъ…
— Я попрошу у тебя Цанку, потому что мы любимъ другъ друга, — проговорилъ Младенъ, опуская глаза.
Вмѣсто всякаго отвѣта, Милю захохоталъ во всю глотку, засунулъ руки въ карманы штановъ и, продолжая презрительно смѣяться, пошелъ въ другую комнату.
— Не давай Цанки никому, слышишь! — закричалъ Младенъ задыхающимся голосомъ, — иначе въ порошокъ тебя изотру… въ пепелъ все обращу…
И бѣдный парень пошелъ домой и по пути долго еще слышалъ за собою громогласныя ругательства Милю: — Разбойникъ изъ разбойниковъ, будь ты проклятъ! Отъ разбойника отца что можетъ выйти, кромѣ разбойника сына? Только разбойникъ же!..
Эта сцена ярко всплыла теперь въ памяти Младена, и въ груди его снова закипѣла дикая злоба. — Я его убью, если онъ отдасть ее другому, и ее убью, и себя вмѣстѣ съ нею — прошепталъ онъ… Но скоро мысли его приняли другое направленіе и остановились на болѣе нѣжной и успокоительной картинѣ. Тамъ тихо спить село подъ куполомъ звѣзднаго неба; вдоль Милева плетня извивается и журчить протекающій ручеекъ, у береговъ котораго дремлютъ гуси; все тихо во дворѣ; едва шепчутся грушевыя деревья, раскинувшія свои вѣтви надъ амбаромъ, въ которомъ обыкновенно спить Цанка. Всѣ ея домашніе теперь спятъ, но Цанка не спитъ, какъ не спитъ и ея возлюбленный, всѣ мысли котораго заняты ею. Какъ бы обрадовалась она, если бы вдругъ услышала его тихії зовущій шопотъ! Какое счастье было бы для нихъ обоихъ быть теперь вмѣстѣ, разсказать другъ другу, прежде чѣмъ проститься, все, что лежитъ у обоихъ на душѣ!.. И туть у него вдругъ пронеслось въ головѣ: да почему-бы, въ самомъ дѣлѣ, имъ и не свидѣться? Развѣ это невозможно? До разсвѣта еще 4-5 часовъ, — больше, чѣмъ нужно для того, чтобы сбѣгать на свиданіе и вернуться во время. И едва эта мысль промелькнула въ его его головѣ, она обратилась въ твердое, окончательное рѣшеніе. Теперь ничто не могло бы остановить его. Если бы огненная рѣка пересѣкла ему путь, онъ переплылъ бы ее; если бы плетень бая Милю превратился въ крѣпостной валъ, онъ перебрался бы черезъ него… Звѣзды молчаливо трепетали на глубокомъ лазурномъ небѣ. Вокругъ царила полная тишина, нарушаемая лишь богатырскимъ храпомъ крѣпко спавшихъ солдатъ. Младенъ осто- рожно приподнялся и быстро побѣжалъ полемъ вдоль по- лотна желѣзной дороги. Минута, другая, и онъ исчезъ въ полумракѣ лѣтней ночи.
Минула уже полночь, когда весь объятый сладостью сви- Данья выходилъ Младенъ изъ села. До сихъ поръ его никто не видѣлъ. Село было пусто и мертво, и Младенъ могъ на- дѣяться, что его ночная экскурсія такъ же, какъ и цѣль ея, останется для всѣхъ тайною. Онъ начиналъ понимать теперь, что его поступокъ былъ, въ сущности, безуменъ, что онъ на- рушилъ солдатскую дисциплину. Онъ спѣшилъ выйти въ поле, боясь, чтобы заря не застала его на пути. Вѣтеръ усилился и глухо гудѣлъ между плетнями и орѣ- ховыми деревьями, которыми они были обсажены. Когда Мла- денъ былъ уже въ полѣ, слѣва отъ него заблестѣлъ вдругъ яркій свѣтъ. Младенъ взглянулъ въ этомъ направленіи: не болѣе, какъ въ сотнѣ шаговъ отъ него, яркіе огненные языки вырывались изъ сложенныхъ на сжатой уже нивѣ копенъ.
Вѣтеръ подхватывалъ искры, перебрасывалъ ихъ на сосѣднія копны, образовывая изъ нихъ цѣлую огненную полосу, ярко освѣщавшую окрестности... Въ этотъ моментъ Младенъ вдругъ услыхалъ человѣческіе шаги; онъ остановился, вглядѣлся вдаль и увидѣлъ двѣ шедшія ему на встрѣчу человѣческія фигуры. Онѣ вошли въ полосу свѣта, и Младенъ призналъ въ нихъ двухъ своихъ односельчанъ. Онъ бросилсл въ сто- рону, спрятался за сосѣдними копнами и вышелъ изъ своей засады лишь тогда, когда они прошли мимо. Онъ былъ увѣ- ренъ, что они его не видѣли и, нѣсколько успокоившись, остановился посмотрѣть на пожаръ. Ужасная картина напол- нила жалостью его сердце. Передъ его глазами гибли плоды безмѣрныхъ усилій и страданій, обращалось въ пепелъ цѣлое богатство, созданное совмѣстнымъ трудомъ человѣка и при- роды, и никакая сила въ мірѣ не могла бы спасти, истор- гнуть изъ объятій алчной стихіи этотъ сухой и легковоспла- менимый матеріалъ. Этотъ, пожаръ былъ, очевидно, дѣломъ какого нибудь злодѣя-поджигателя и потому показался пло- химъ предзнаменованіемъ Младену. Онъ снова тронулся въ путь, и долго еще зловѣщій отблескъ пожара преслѣдовалъ его своимъ свѣтомъ. Онъ вздохнулъ свободнѣе лишь тогда, когда перевалилъ подъемъ, скоро закрывшій отъ него зарево пожара. Когда онъ подошелъ къ поѣзду, товарищи его всѣ еще спали. Онъ бросился возлѣ нихъ на траву и сразу за- снулъ, какъ убитый. Заря начинала окрашивать слабымъ свѣ- томъ поблѣднѣвшее небо.
На завтра, часамъ къ 9 утра мостъ былъ готовъ, и поѣздъ двинулся дальше. Къ обѣду онъ прибылъ въ городъ, куда призывались наши солдаты.
На другой день къ вечеру Младена позвали къ коман- диру. Младенъ былъ не мало удивленъ этимъ нежданнымъ зовомъ, но удивленіе его уступило мѣсто страху, когда онъ, войдя въ комнату, увидѣлъ у командира никого иного, какъ Цанкина отца, Милю чорбаджія.
Онъ поблѣднѣлъ.
- Неужели меня видѣли, — подумалъ онъ, —нѣтъ, не мо- жетъ быть... Милю пришелъ жаловаться на меня за мои угрозы... Нечего бояться...
Лицо офицера было строго. На лицѣ Милю была напи- сана едва сдерживаемая ярость; его губы дрожали. Младенъ вошелъ и остановился, какъ вкопанный.
- Тебя ли зовуть Младенъ Райчевъ? — спросилъ, хмуря брови, офицеръ.
- Точно такъ.
- Когда ты явился? Вчера,
- Вчера, господинъ капитань.
- Когда вы ночевали при проломившемся мосту, ходилъ ли ты куда нибудь?
Туть только Младенъ понялъ, что его экскурсія въ село извѣстна. Онъ рѣшился не увертываться, признаться въ на- рушеніи дисциплины и храбро выдержать полагающееся за это наказаніе. Объ одномъ только не скажетъ онъ ни слова, - о своемъ свиданіи съ Цанкою. Нѣтъ, онъ не осрамитъ дѣ- вушку... ни за что на свѣтѣ. Скорѣе умреть, но не скажет....
И онъ отвѣтилъ, что, дѣйствительно, ходилъ ночью въ село.
- Что ты тамъ дѣлалъ?
Младень молчалъ.
- Врешь, не въ село ты ходилъ, а на мою ниву! -злобно закричалъ Милю.
Младень опять пересталъ понимать, въ чемъ дѣло. Оче- видно, свиданіе его съ Цанкою осталось тайною. Это его об- радовало. Но тогда откуда же этотъ гнѣвъ Милю, и чего онъ отъ него хочетъ? Младенъ недоумѣвалъ.
- Зачѣмъ ты ходилъ на Милеву ниву? — спросилъ офицеръ, убѣжденный теперь, что въ село онъ не ходилъ.
Теперь только Младенъ понялъ, въ чемъ дѣло: подожженныя копны принадлежали Милю, и онъ, очевидно, подозрѣваетъ его въ этомъ страшномъ преступленіи. Онъ возмутился при этой мысли и горячо отвѣчалъ:
- Я ходилъ только въ село, и никакой Милевой нивы знать не знаю.
Офицеръ нахмурился.
Ладно, а шелъ ли ты черезъ нивы?
Черезъ нивы? да, я проходилъ возлѣ нихъ, вдоль по- лотна.
Встрѣтилъ ли кого нибудь около полуночи?
Драгана и Ненко Влаха, -замѣтилъ Милю.
Да.
Младенъ отъ природы не умѣлъ лгать. А вѣдь отрицаніе могло бы спасти его.
- Почему ты спрятался отъ нихъ?
Очевидно, вся бѣда произошла отъ этой злополучної встрѣчи съ крестьянами, которые узнали его, благодаря свѣту отъ пожара. Онъ сильно смутился и отвѣчалъ не сразу.
- -
- Боялся, - сказалъ онъ наконецъ, — чтобы меня не узнали, потому что тайкомъ оставилъ товарищей и ходилъ въ село.
Отвѣтъ показался капитану слишкомъ наивенъ. Всякій другой на мѣстѣ Младена нашелъ бы болѣе правдоподобное объясненіе: напримѣръ, что принялъ встрѣчныхъ крестьянъ за злоумышленниковъ, или что нибудь подобное.
- А чѣмъ ты грозилъ вчера его милости? — спросилъ офи- церъ, указывая на Цанкина отца.
Младень смутился.
- Чего мнешься? — вмѣшался Милю; — спроси, спроси его, ваше благородіе, не говорилъ ли онъ, что въ порошокъ меня изотреть, все въ пепелъ обратить?
- Отвѣчай! сказалъ офицеръ.
- Говорилъ, - отвѣтилъ Младенъ.
Эта прямота и откровенность удивили офицера и понра- вились ему. Младенъ началъ казаться ему симпатичнымъ. Къ несчастію, всѣ обстоятельства говорили противъ него. Офицеръ не могъ сомнѣваться, что передъ нимъ стоить истинный виновникъ пожара.
- Отведи его на гауптвахту, — приказалъ онъ вѣстовому и, когда Младена увели, сказалъ, обращаясь къ Милю:
- Странное дѣло! По виду и по характеру парня совсѣмъ не похоже, чтобы онъ могъ...
- Настоящій поджигатель, ваше благородіе! Не приз- нался ли онъ самъ тебѣ, какъ на духу? Отъ разбойника отца развѣ можно ждать другого сына, - живо перебилъ офицера Милю.
По человѣколюбивымъ соображеніямъ преступникъ былъ преданъ не военному, а гражданскому суду, и надо при- знаться, что рѣдко выдаются процессы такого сорта, въ ко- торыхъ все было бы такъ очевидно, какъ было въ данномъ случаѣ. Улики противъ Младена были до такой степени ясны и неоспоримы, что самъ защитникъ, вопреки упорнымъ отрицаніямъ подсудимаго, не сомнѣвался въ его виновности и добивался для него не оправданія, а лишь смягчающихъ обстоятельствъ. Прокуроръ имѣлъ случай произнести длинную и вдохновенную обвинительную рѣчь, не съ цѣлью убѣжденія судей, которыя въ этомъ не нуждались, а исключительно ради удовольствія поблистать краснорѣчіемъ и одержать новую юридическую побѣду, которой никто у него не оспаривалъ. Младена осудили на три года тюремнаго заключенія.
Судьи приняли во вниманіе молодость „злодѣя“, на которую особенно напиралъ защитникъ.
Общественная нравственность получила удовлетвореніе, и правда торжествовала.
Правда — человѣческаго правосудія…
Когда на сценѣ появилось правосудіе божественное, Младенъ просидѣлъ уже 5 мѣсяцевъ въ тюрьмѣ.
Вскорѣ послѣ Димитрова дня, Милю получилъ повѣстку изъ того же суда, который судилъ Младена. Онъ запрягъ коня и въ назначенный день предсталъ передъ судомъ.
— Знаешь-ли ты Станоя Иванова? — спросилъ его предсѣдатель, отрываясь отъ прошенія, которое держалъ въ рукахъ.
— Знаю… изъ нашихъ онъ.
— Была ли у тебя съ нимъ ссора?
— Какъ не было! Ссорились, извѣстное дѣло.
— Что онъ за человѣкъ?
— Станой? Да нехорошій онъ человѣкъ и все тутъ.
— Не приходило ли когда нибудь тебѣ въ голову, что это онъ могъ поджечь твой хлѣбъ?
— Видитъ Богъ, согрѣшилъ я тогда и прежде всего на него подумалъ… Но оказалось, что подпалилъ тогда меня этотъ негодяй, Райчинъ сынъ! Сказалъ, что подожжетъ, и поджегъ въ ту же ночь… Такой разбойникъ!
Судьи пошептались между собою, и предсѣдатель сказалъ, — обращаясь къ приставу:
— Позовите Станоя Иванова.
Въ залъ вошелъ блѣдный и худой, какъ скелетъ, крестьянинъ лѣтъ около сорока. Глубоко впавшіе глаза его смотрѣли скорбно кругомъ. Его безкровныя уста трепетали, и весь онъ дрожалъ, какъ бы отъ холода.
— Разскажи, Станой, какъ было дѣло, — приказалъ ему предсѣдатель.
Станой повернулся лицомъ къ Милю, оперся обѣими руками на свою палку и заговорилъ слабымъ, дребезжащимъ голосомъ:
— Милю, Милю, сжегъ я Божій хлѣбъ, а онъ меня сжегъ въ наказаніе!.. Видишь ли, что изъ меня стало? живой мертвецъ! Съ той самой ночи, какъ поджегъ я твои копны, прости меня Господи, и обидѣлъ святой Божій хлѣбъ, стряслась со мною бѣда, разболѣлся я, всякій день хуже и хуже… Согрѣшилъ я, Милю, въ злобѣ на тебя, а Господь сто кратъ наказалъ меня. Эхъ, что мы надѣлали съ бѣднягою Райчевымъ сыномъ… Не причемъ онъ тутъ былъ, а мы съ тобою большой грѣхъ взяли на душу, что погубили его молодость… Поразила меня Божья казнь, и пришелъ я сюда самъ признаться въ грѣхѣ. Пусть хоть умру въ тюрьмѣ, да на душѣ легче станеть… Это вотъ хотѣлъ я сказать тебѣ, Милю, и попросить у тебя прощенія за зло, которое тебѣ сдѣлалъ… А ты проси прощенія у Младена… Простить ли насъ Господь, не знаю…
Станой не могъ продолжать далѣе, потому что ноги его начали дрожать такъ сильно, что сторожа принуждены были подхватить его подъ руки.
Милю слушалъ его рѣчь, какъ пораженный громомъ. Страдальческое лицо несчастнаго краснорѣчиво говорило о томъ, что онъ испытывалъ. Его глаза увлажились слезами и онъ воскликнулъ:
— Господинъ предсѣдатель, вѣрно говорить этотъ человѣкъ, все вѣрно. Ошиблись, тяжко согрѣшили мы, и я, и вы!
— Всѣ мы, братъ, грѣшные люди; одинъ Богъ никогда не ошибается, — проговорилъ растроганный предсѣдатель, забывъ на минуту о своемъ званіи и помня лишь то, что и онъ человѣкъ.
— Выпустите же скорѣе несчастнаго парня! — воскликнулъ чуть не повелительно Милю, вытирая рукавомъ заплаканные глаза.
Съ этимъ грубымъ мужикомъ совершалось полное превращеніе: добрыя чувства пробуждались въ его зачерствѣлой душѣ, и онъ плакалъ, какъ дитя, быть можетъ впервые за много, много лѣтъ.
— Погоди, — сказалъ предсѣдатель, беря листъ бумаги и мокая перо въ чернильницу. — Младень Райчевъ будетъ освобожденъ сейчасъ же, и ты первый сообщишь ему эту радостную вѣсть и вымолишь при этомъ себѣ его прощеніе.. Сторожъ, отведи Милю Каражелева къ полиціймейстеру и передай ему это письмо.
Сторожъ и Милю поспѣшно вышли.
Молодой арестантъ былъ страшно пораженъ, увидѣвъ, что вслѣдъ за надзирателемъ въ его камеру вошелъ никто иной, какъ Цанкинъ отецъ.
— Младенушка, — заговорилъ послѣдній прерывающимся голосомъ, — не безпокойся, дитятко, сейчасъ тебя выпустять… Ни въ чемъ ты не виноватъ… Станой проклятый поджегъ тогда мои копны… Выходи…
Младенъ смотрѣлъ недовѣрчиво, но надзиратель подтвердилъ слова старика.
— Простишь ли ты мнѣ, сынъ мой, все зло, которое я тебѣ сдѣлалъ? Прости, ради Христа, — продолжалъ Милю смиреннымъ, чуть не плачущимъ голосомъ.
— Ничего, ничего, бай Милю, — сухо отвѣчалъ Младенъ.
— И почему же ты тогда не сказалъ намъ всей правды, не объяснилъ намъ, какъ было дѣло… И ты бы не гнилъ въ тюрьмѣ, и мы не взяли бы такого страшнаго грѣха на душу!. Боже, Господи, что мы, несчастные, надѣлали!..
— Развѣ я не говорилъ вамъ, бай Милю, что знать не зналъ твоей нивы?
— Знаю, знаю… Но почему же ты тогда не сказалъ, гдѣ ты былъ, и кто тебя видѣлъ въ селѣ?
Младенъ подумалъ, покраснѣлъ и, наконецъ, сказалъ:
— Почему не сказалъ? Да изъ за Цанки же!
— Какъ изъ за Цанки?
— Я ходилъ прощаться съ Цанкой… Могъ ли я назвать ее, чтобы осрамить ее передъ людьми, — проговорилъ Младенъ тихимъ, но взволнованнымъ голосомъ.
И онъ робко взглянулъ въ глаза Милю. И что же, вмѣсто гнѣва, въ этихъ глазахъ онъ увидѣлъ добродушное, даже нѣжное выраженіе.
— Ахъ, чортъ — проговорилъ, немного помолчавъ, Милю. — Такъ вы съ Цанкой въ серьезъ любите другъ друга?.. То-то она такая стала печальная съ той поры… Ну, Богъ съ тобою, цѣлуй руку, отдаю ее тебѣ…
— Хорошо дѣлаешь, — отвѣчалъ Младенъ, цѣлуя ему руку, — иначе силкомъ бы взялъ ее, по военному.
Милю поглядѣлъ на него: — А что, поджегъ бы меня, если бы я тебѣ ее не отдалъ?
— Ну, ну, ты же знаешь меня, бай Милю…
— Не бай, а батюшка говори, не путай, разбойникъ ты этакій, — строго говорилъ Милю, выходя съ Младеномъ изъ тюремныхъ воротъ.
По волѣ измѣнившагося до неузнаваемости чорбаджія Милю, въ тотъ же вечеръ было отпраздновано обрученіе Младена съ Цанкою, а на другой день сыграли и свадьбу. Одновременно со звономъ свадебныхъ колоколовъ по селу разнесся слухъ объ объявленіи сербско-болгарской войны. А на завтра Младенъ былъ уже въ строю и шелъ на бой.
Ни убѣжденія, ни мольбы, ни отчаянныя рыданія молодой жены не могли удержать его… Само начальство давало ему недѣльный отпускъ, но Младенъ и слушать не хотѣлъ. До сегодняшняго дня я душу свою отдалъ бы за дочь твою говорилъ онъ старику Милю, но теперь для меня отечество — и жена, и родъ, и Богъ мой…
И онъ пошелъ отъ одной свадьбы къ другой — кровавой.
И онъ не вернулся съ нея, оставивъ свои кости на Царибродскихъ высотахъ, а молодую жену — неутѣшною вдовою.
Не было ему, бѣднягѣ, удачи на этомъ свѣтѣ.
Цанка имѣла отъ него ребенка, — синеокаго красавчика мальчишку, крѣпкаго и здороваго, какъ и отецъ.
Любиль нянчить его старый дѣдъ и, цѣлуя его въ надутыя щечки, любилъ приговаривать:
— Настоящій отецъ! Настоящій разбойникъ отецъ!..
Примечанiя
[править]- ↑ Ив. Вазовъ — самый выдающійся представитель современной болгарской
литературы, равно талантливый поэтъ и прозаикъ. За свои поэтическія
произведенія, составляющія нѣсколько отдѣльныхъ сборниковъ, онъ былъ
нѣслолько лѣтъ тому назадъ торжественно провозглашенъ болгарскимъ народнымъ поэтомъ. Какъ прозаикъ, онъ извѣстенъ цѣлымъ рядомъ талантливыхъ,
часто пропитанныхъ неподдѣльнымъ юморомъ, разсказовъ изъ болгарской
жизни, нѣсколькими драматическими произведеніями и двумя большими романами изъ современной болгарской исторіи. Одинъ изъ нихъ — «Подъ игомъ» —
нѣсколько лѣтъ тому назадъ былъ переведенъ въ «Мірѣ Божіемъ». Другой — «Новая Земля» — изображаетъ общественно-политическую жизнь Болгаріи въ
первые годы послѣ освобожденія отъ «ига». Въ разное время были переведены
на русскій языкъ и нѣкоторые изъ его мелкихъ разсказовъ, но, вообще говоря,
въ другихъ европейскихъ странахъ, — особенно въ славянскихъ, — его знають
лучше и цѣнять выше, чѣмъ у насъ, гдѣ онъ извѣстенъ гораздо меньше, чѣмъ
того заслуживаетъ какъ по мѣсту, которое онъ занимаетъ въ своей родной
литературѣ, такъ и по своему несомнѣнному таланту.
Прим. Перев.