Перейти к содержанию

Монплезир (Бенуа)

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Монплезир
автор Александр Бенуа
Опубл.: 1901. Источник: Мир искусства, Том Пятый, № 1. — Санкт-Петербург, 1901. — СС. 121—124.

Монплезир.

Принято смотреть на наши загородные дворцы исключительно с исторической точки зрения. Никому, за единичными исключениями, не приходит в голову обратить внимание на тот высоко-художественный интерес, который представляют все эти „большие“ и „малые“ дворцы, Марли, Монплезиры, пустыньки, гроты, беседки, птичники, турецкие и китайские домики. Эти очаровательные создания XVIII века известны публике только потому, что в одном из них Петр любил пировать со своими птенцами, в другом хранится его чернильница, халат и туфли, в третьем — будто-бы он сам, собственноручно, вырезал смешные украшения, в четвертом — Екатерина II занималась государственными делами в жаркие летние дни, в пятом — имеется стол с особым куриозным механизмом и т. д. Правда, ученики школ Общества Поощрения Художеств и барона Штиглица поснимали кое-какие наиболее драгоценные предметы, хранящиеся в этих дворцах, но эти снимки до сих пор лежат под спудом, в библиотеках обеих школ и ничуть не послужили к тому, чтоб наконец было обращено серьезное внимание на те редчайшие и драгоценнейшие художественные богатства, которые представляют, как сами эти здания, так и та мебель, картины, всевозможные предметы обихода, которые в них находятся. Сколько самого непростительного варварства было допущено по отношению к этим вещам только потому, что художественные их достоинства никем не ценились. Как иначе объяснить себе то, что изумительные плафоны Монплезира, написанные хотя и анонимным, но большим мастером, современником Жилло и Ватто (быть может соучеником последнего в мастерской первого) „реставрированы“ лет 18 тому назад[1] самым вопиющим образом, так грубо и аляповато, что о первоначальном их виде можно только догадываться?

Как иначе себе объяснить еще то, что картины, гобелены и другие художественные сокровища, находящиеся в в этих дворцах, истлели от сырости и почти безвозвратно погибли, что даже не составлена толковая и обстоятельная опись их[2], что нет ни одного сочинения, ни одной монографии, трактующей об этом интересном предмете и даже нет фотографических или других снимков с этих заброшенных и забытых сокровищ.

Если во-время не обратить внимание на столь печальное положение дел, то можно быть вполне уверенным, что через 30, 40 лет, только халат, туфли и чернильница будут сохранены в целости, а от всех художественных красот останутся лишь крохи, обломки, непонятные следы.

Самый лютый враг древностей — это порядок, прилизанный, налощенный порядок. Шкап треснул, сломался — его или совсем долой, или еще того хуже, его дают в починку доморощенному столяру, который отделывает его заново; ковер истлел — его или совсем долой, или зашивают свежими, яркими шелками и шерстями, расписной потолок стал осыпаться — его или совсем отбивают и белят самым изрядным образом, или же поручают реставрации „фигурного“ маляра, который с наслаждением принимается гулять своей топорной кистью по очаровательным измышлениям гениальных прошловековых декораторов[3].

Кстати, о плафонах. Что может быть очаровательнее, праздничнее и царственнее огромного, четырехугольного купола, который покрывает среднюю часть большой залы (столовой?) Монплезира. Какая остроумная затея раскинуть над этой глухой комнатой какой-то фантастический шатер, поддерживаемый, по углам, скульптурными изображениями четырех времен года. Стены шатра испещрены гирляндами, золочеными разводами, рамочками, окаймляющими синие camayeux с изображением четырех стихий. Вверху парит в облаках Аполлон, а вокруг него вьются среди арабесок действующие лица Арлекинады! Несмотря на ужасное „гваздание“ реставраторов полушутливый, полу-торжественный ensemble этого плафона и теперь еще производит удивительное, ни с чем не сравнимое впечатление. Да и в историческом отношении это драгоценный памятник. Человек, пожелавший украсить свой дом на такой изысканный лад, по последней, если можно так выразиться, тогдашней парижской моде (влияние Жилло и Ватто особенно сильно сказалось в этом плафоне), очевидно не был варваром, циником, но высоко-художественной натурой, до которой его преемникам, и даже моднице Елизавете, было далеко.

Да и не одни плафоны — все в Монплезире первого сорта, начиная от самой постройки, от остова, от пропорций ее (кто строитель Матернови Трезини?), кончая подбором красок в отделке стен комнат; прелестными сочетаниями мореного дуба, красного дерева, черного палисандра и зеленого шелка — с голубым голландским кахелем. Если стиль живописи до странности напоминает Жилло и Ватто, то стиль архитектурной и декоративной части имеет несомненно много общего с созданиями одного из лучших архитекторов начала XVIII века Даниеля Маро, любимого художника нидерландских штатгаудеров. Не Маро-ли и дал рисунки к Монплезиру (известно, что он был еще жив в 1718 году, следовательно семь лет после постройки этого дворца), не он ли отправил в Россию своих обычных сотрудников штукатуров, лепщиков, столяров и живописцев, напрактиковавшихся под его наблюдением при постройках разных резиденций для Вильгельма Оранского и его преемников? Вообще нужно заметить, что этот переходный стиль, который можно было бы назвать последним фазисом „Louis XIV“, или французского барокко — крайняя редкость. Мне, по крайней мере, известно в этом роде лишь несколько комнат в Амстердамском дворце, в Гейс-тен-Боше, в Гамптон-Корте, в некоторых частных домах и дачах Амстердама и Копенгагена, да „Китайская комната“ в Монплезире, удивительно напоминающая всей своей системой проекты Маро (помещенные в его сборнике, изданном в 1712 году), пожалуй, самая изящная, самая элегантная из подобных „chinoiseries“. Не говоря уже о всех этих прелестных консольках, полочках, выступах, рамочках и проч., самая окраска этой комнаты густо красная, густо черная, прекрасно сохранившаяся позолота (что большая редкость в наших дворцах) делают ее одним из самых очаровательных памятников начала XVIII века. Как остроумно в декоративном отношении одно уже овальное зеркальце над камином, в котором отражается, видимый сквозь большие portes fenetres, цветник. Стиль Маро какой-то особенный, очень утонченный, очень скромный, падкий на миниатюрность. Он удивительно живо передает ту эпоху в жизни Европы, когда под маской всеобщего ханжества скромности и святошества, в высшем свете так робко и нерешительно начинало проявляться то пиршество и веселие, которому положила предел Великая Революция. „Стиль M-me de Maintenon“, вот как можно было бы назвать это явление в истории искусства.

Сад Монплезира, разбитый и до сих пор еще согласно Петровскому плану, к сожалению не содержится в том порядке, с той роскошью и изяществом, с каким содержались сады в начале XVIII века, когда еще живы были традиции великого Ленотра. Где прежние, затейливые рисунки дорожек, где ковры цветов, где те редкие растения, которыми украшались тогдашние сады? Кто сумеет теперь так „урегулировать“ сад, так его остричь, чтобы он служил истинным гармоничным дополнением к архитектуре? Теперь Монплезирский сад очень живописно разросся и в известном отношении это очень мило, но зато в комнатах дворца стало сыро и темно, да и самый дворец ни откуда нельзя увидать.

В Монплезире много картин, собранных Петром. В путеводителях сказано, что они не представляют особого художественного интереса, однако это не верно. Можно набрать десяток-другой перлов, которым позавидует любой музей. Так здесь имеется чудный портрет молодого человека, в берете работы Боля, марины В. ван-де-Вельде и Адама Силло (последние очень тонки по краскам), чудесные пейзажи Розы ди Тиволи, большой пейзаж Момпера, Эвердингена и др., какая-то изумительно написанная сцена генуэзской (?) школы, разные nature-morte, наконец, прекрасная, быть может лучшая, жанровая картина П. ван Лаара, висящая в средней зале. Вместо всего этого, внимание посетителей Монплезира обращается на один только апокрифический портрет Петра I, прескверную фламандскую tabagie середины XVII века.

Целый ряд вопросов возникает при более внимательном изучении Монплезира. К сожалению, при той скудости сведений, которые имеются об этом предмете, вряд ли можно получить на них ответы. 1) Где помещалась кухня Елизаветы Петровны? (То, что показывают под этим названием — простая придворная кухня, в которой вряд-ли стала бы готовить такая элегантная дама, какою была императрица). 2) Где деревянная галлерея, перевезенная при Елизавете из летнего сада? (Тот деревянный флигель, который тянется на запад от главного корпуса вовсе на „галлерею“ не похож). 3) Для чего служил павильончик grotto, стоящий насупротив „музыки“ и не есть-ли это птичник, упоминаемый Берхгольцом? 4) Кем построен, кем отделан, кем расписан Монплезир? 5) Где находился тот птичий пруд, о котором также упоминает Берхгольц? в) Где та подземная кухня, о которой он говорит? 7) В какой части дворца жила Екатерина II? 8) На сколько средний фонтан в садике соответствует Петровскому? (Судя по записке Петра — он вполне соответствует, а между тем, в описаниях Петергофа говорится, что он устроен Анной). 9) Какой вид имела при Петре площадка перед дворцом, на которой он так любил отдыхать и откуда, как говорят, любовался Петербургом? 10) К чему понадобилось Екатерине II в 1785 году построить огромное тяжеловесное здание, примыкающее к левому флигелю дворца и почему такое странное несоответствие между его наружным видом (стиля рококо) и внутренней, очень пышной, очень величественной, но холодной, оффициально чопорной, отделкой[4], вероятно исполненной по рисункам Гваренги?

Примечания

  1. ↑ Отдаленное представление о том, каковы были раньше эти плафоны дает живопись маленького павильона (птичника?) против музыки, оставшаяся, каким-то чудом почти нетронутой. Нежность и гармония красок, элегантная шутливая игра арабесок этого восьмигранного плафона ставят его на одно из первых мест среди памятников декоративного искусства первой половины XVIII века
  2. ↑ Описи, сделанные в восьмидесятых годах Д. В. Григоровичем, слишком поверхностны и не дают никаких разъяснений.
  3. ↑ Нам кажется, впрочем, что Петровские плафоны в Монплезире не погублены на веки. Вероятно они замазаны клеевой краской, которую легко отмыть. Но раз отмыв, следовало-бы поручить реставрацию опытному настоящему художнику.
  4. ↑ Детали зала желтого цвета, с белыми лепными украшениями и столовой светло-зеленого цвета, с писанными en grisaille воинственными атрибутами, воспроизведены в настоящем номере.