Народная Русь (Коринфский)/Январь-месяц

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к: навигация, поиск

Народная Русь (Круглый год сказаний, поверий, обычаев и пословиц русского народа) — Январь-месяц
автор Аполлон Аполлонович Коринфский
Опубл.: 1901. Источник: Commons-logo.svg А. А. Коринфский, Народная Русь. — М., 1901., стр. 109—119; Переиздание в совр. орфографии.. — Смоленск: Русич, 1995.


Народная Русь
Предисловие
I. Мать — Сыра Земля
II. Хлеб насущный
III. Небесный мир
IV. Огонь и вода
V. Сине море
VI. Лес и степь
VII. Царь-государь
VIII. Январь-месяц
IX. Крещенские сказания
X. Февраль-бокогрей
XI. Сретенье
XII. Власьев день
XIII. Честная госпожа Масленица
XIV. Март-позимье
XV. Алексей — человек Божий
XVI. Сказ о Благовещении
XVII. Апрель — пролетний месяц
XVIII. Страстная неделя
XIX. Светло Христово Воскресение
XX. Радоница — Красная Горка
XXI. Егорий вешний
XXII. Май-месяц
XXIII. Вознесеньев день
XXIV. Троица — зелёные Святки
XXV. Духов день
XXVI. Июнь-розанцвет
XXVIL. Ярило
XXVIII. Иван Купала
XXIX. О Петрове дне
XXX. Июль — макушка лета
XXXI. Илья пророк
ХХХII. Август-собериха
ХХХIII. Первый Спас
XXXIV. Спас-Преображенье
XXXV. Спожинки
XXXVI. Иван Постный
XXXVII. Сентябрь-листопад
XXXVIII. Новолетие
XXXIX. Воздвиженье
XL. Пчела — Божья работница
XLI. Октябрь-назимник
XLIL. Покров-зазимье
XLIII. Свадьба — судьба
XLIV. Последние назимние праздники
XLV. Ноябрь-месяц
XLVI. Михайлов день
XLVII. Мать-пустыня
XLVIII. Введенье
XLIX. Юрий холодный
L. Декабрь-месяц
LI. Зимний Никола
LII. Спиридон солноворот
LIII. Рождество Христово
LIV. Звери и птицы
LV. Конь-пахарь
LVI. Царство рыб
LVII. Змей Горыныч
LVIII. Злые и добрые травы
LIX. Богатство и бедность
LX. Порок и добродетель
LXI. Детские годы
LXII. Молодость и старость
LXIII. Загробная жизнь
[109]
VIII.
Январь-месяц

С января — «перезимье» идет, морозами пугает лютыми, зимнею стужей весточку о весне подает: жива-де светлая Лада-весна, не властны над нею темные силы, заслоняющие животворный свет солнечный от Матери-Сырой-Земли, — только спит она до поры до времени под среброкованною белоснежной парчою, притаилась в трущобах непроходимых. Настанет её пора вешняя, — и пробудится-воспрянет красная, заиграет лучами яркими да жаркими, зажурчит ручьями-потоками переливными, зацветет цветиками духовитыми. Январь — не весна, а зимушка студеная; а и тот ей сродни: не то дедом, не то прадедом доводится.

В стародавней Руси звался январь-месяц «просинцем», «сеченем» — прозывался; у поляков слыл он за «стычень», у вендов[1] был «новолетником», «первником», «зимнем» и «прозимцем»; чехи со словаками величали его то «леднем», то «груднем», кроаты[2] — «малибожняком». [110]Кроме всех своих коренных названий, именовался в русском народе этот месяц и Василь-месяцем — от св. Василия Великого, памятуемого 1-го января, — и переломом зимы. «Еноуар месяц, рекомый просинец», — писали старинные русские книжные начетчики; а народ приговаривал в ту пору, как и в наши дни: «Январь — году начало, зиме середка!», «Январь два часа дня прибавит!», «Январь на пороге — прибыло дня на куриный шаг!», «Январь трещит — лед на реке в просинь красит!», «Январю-батюшке — морозы, февралю — метелица!» и т. д. В первые времена церковного летосчисления был на Руси январь месяц одиннадцатым по счету (год начинался с марта); позднее — когда новолетие (см. гл. XXXVI) стало справляться в сентябрьский Семен-день, — пошел он за пятый; XVIII-й век застал его, по крутой воле Великого Царя-Работника, первым, с 1700 года, из двенадцати братьев-месяцев.

Кончается год Васильевым вечером («богатый», «щедрый» вечер, также — «Авсень», «Овсень», «Усень», «Таусень»), Васильевым днем начинается. 1-е января — Новый год — слывет в народе за «Василь-день», а по месяцеслову Православной церкви посвящается не только чествованию св. Василия Великого, архиепископа кесарийского, но и празднованию Обрезания Господня. «Свинку да боровка — для Васильева вечерка!» — говорит деревня, приговаривая: «В Васильев день — свиную голову на стол!». Считается чествуемый в этот день святитель покровителем свиноводов. «Не чиста животина свинья», — можно услышать в народе, — «да нет у бога ничего нечистого: свинку-щетинку огонь палит, а Василий зимний освятит!». Слывет починающий год Василий за «зимнего» — в отличие от Василия-капельника (день 7-го марта), Василия-теплого, памятуемого 22-го марта, и Василия Парийского, — на которого (12 апреля) «весна землю парит». По народной примете, звездистая ночь на Василь-день обещает богатый урожай ягод. [111]Святитель Василий Великий — не только покровитель свиноводства, но и хранитель садов от червя и ото всякой помахи. Потому-то и принято у садоводов, придерживающихся дедовских обычаев, встряхивать утром 1-го января плодовые деревья. Встряхивают они яблони-груши, а сами приговаривают: «Как отряхиваю я, раб божий (имярек), бел-пушист снег-иней, так отряхнет червя-гада всякого по весне и Святой Василий! Слово мое крепко. Аминь». Хоть, по народному поверью, и скрадывают ведьмы месяц на Василь-вечер, но никакими хитростями не укоротить дня темной силе лукавой: день растет, ночи Бог росту убавляет — что ни сутки, все приметнее. Приходит Св. Василий Великий в народную Русь на восьмой день Святок, в самый разгар гаданий святочных. «Загадает девица красная под Василья, — все сбудется, а что сбудется — не минуется!» — говорят в деревне, твердо верящей в силу гадания, приурочиваемого к этому вещему дню. Многое множество обычаев было связано в народном воображении с Васильевыми вечерами; немало дошло их и до наших забывчивых, недоверчиво относящихся ко всему старому дней. И теперь местами, по захолустным уголкам Руси великой, отголоском стародавней обрядности — блюдутся такие обычаи, как варка «Васильевой каши», засевание зерна, или хождение по домам. Васильева каша варится спозаранок, ещё до белой зорьки. Крупу берет большуха-баба из амбара заполночь; большак-хозяин приносит в это же время воды из колодца. И ту, и другую ставят на стол, а сами все отходят поодаль. Растопится печь, приспеет пора затирать кашу, семья садится вокруг стола, стоит только одна большуха (старшая в доме), — стоит, размешивает кашу, а сама причетом причитает: «Сеяли, растили гречу во все лето, уродилась наша греча и крупна, и румяна; звали-позывали нашу гречу во Царь-град побывать, на княжий пир пировать; поехала наша греча во Царь-град побывать со князьями, со боярами, с честным овсом, золотым ячменем; ждали гречу, дожидали у каменных врат; встречали гречу князья и бояре, сажали гречу за дубовый стол пир пировать; приехала наша греча к нам гостевать»… Вслед за этим причетом хозяйка берет горшок с кашей, все встают из-за стола: каша водворяется в печи. В ожидании гостьи-каши коротают время за играми, за песнями да за прибаутками всякими. Но вот она и поспела. Вынимает её большуха из печки, а сама опять — с красным словцом своим: «Милости просим к нам во двор [112]со своим добром!». Все принимаются оглядывать горшок: полон ли. Ходит по людям поверье, гласящее, что, «если полезет вон из гнезда Васильева каша — жди беды всему дому!». Не хорошо также, коли треснет горшок: не обойтись тогда хозяйству без немалых порух! Снимут пенку, и — опять новое предвещание: красно каша упреет — полная чаша всякого счастья-талана, белая — всяко лихо нежданное. Если счастливые приметы — съедают кашу дочиста, худые — вместе с горшком в прорубь бросают. В засевании «Василь-зерна» принимают наибольшее участие ребята малые. Жито — преимущественно яровое — разбрасывается ими по полу избы. Ребята разбрасывают зерна, а большуха — знай подбирает да приговаривает: «Уроди, Боже, всякого жита по закрому, да по великому, а и стало бы жита на весь мир крещеный!» Чем скорее подберет баба, тем будущий урожай спорее! Эти зерна бережно хранятся до посева яровины и подмешиваются в семена. В малорусском краю детвора на Василь-день перед обеднями бегает по селу, ходит по подоконью, рукавами трясет, зерном сорит. При этом иногда распевается и присвоенная обычаю, сложившаяся в стародавние годы, звучащая простодушной верою песенка:

«Ходит Илья на Василья,
Носит тугу житяную.
Де замахне — жито росте,
Житу пшеницю всяку пашницю,
У поле ядро, а в доме добро!».

В Рязанской и Костромской губерниях в 30-х — 40-х годах было повсеместно в обычае ходить на Васильев свят-вечер по домам. Девушки красные да парни молодые обхаживали в это время окна, выпрашивая пирогов со свининою. Все выпрошенное собиралось в лукошко и съедалось на веселой беседе всеми собиравшимися, под песни подблюдные да игры утешные. В смоленской округе и теперь ещё раздаются на Василь-день умильные, величающие святителя словеса стиха духовного, передаваемого от поколения к поколению калик перехожих: «Излияся благодати в уста твои, очи, ты был еси пастырь добрый, Василие святой отче, научив балванцы веровати Богу Троицы. Когда демон за женой в ладию записал, тогда святой Василий прочь беса отгонял. Плачет-молит Кесария, верно просит Василия, чтобы беса отогнал: Святителю Василий, отче щедротливый! Молюсь тебе, пастырь добрый, будь мне милостив: [113]записался муж мой Ницыпору пекольному своею кровию! — Глаголах святой Василий мужу: Человече, бойся Бога, согрешил еси много, от Отца от Бога отступил, Сына Божия похулил»… Этот — неоконченный — стих представляет искаженный пересказ древней повести о чуде Василия Великого над Евладием, совершенном по просьбе жены последнего — Керасии. Евладий превратился, в устах убогих певцов, во «в ладию», керасия-жена — в «Кесарию», Люцифер — в «Ницыпора» и т. д. Существуют разносказы-перепевы этого стиховного сказания и в Могилевской губернии, более законченные. Вот заключительная часть одного из них, могущая до известной степени служить окончанием приведенного выше: «Замкнуу святой Василий Евладию в дом свой, а сам пошоу молитися ке свому Богу: — Помилуй мя, Боже отче и всего свету ты наш творче! Ты пощедрай мене и помилуй мене. — Кайся гряхом, человеча, и покуты держися, Сотворителю своему со слезами молися, штоб тебя враги не вловилы и в огонь вечный не вкинулы: там будешь гореть! Демон речит Василию: — Не чини нам пакости, и он сам жа нам записауся за своею слабостию. Тяперь ты у нас отбираешь, в руцы нам яво не даваешь, мужа нашего!.. — Славим славы прославляем, прочь демонов отгоняем. Записано забегает, вокруг церквы оступает, в окно письмо ён бросает, на Кесарию наричают, Евладию проклинают, слугу своего. — Согрешиу я (говорит Евладий), отче, пред тобою, ты змилуйся надо мною, не вдостоин быти слугою. Сотворителю мой, избавителю мой!..»

За Васильевым — «Селиверстов день» (память св. Сильвестра, папы римского). По старинному поверью, записанному в симбирском Заволжье: «Святой Сильверст гонит лихоманок-сестер за семьдесят семь верст». Не только на земле зимой студено-морозно, — гласит народная молвь, — но и под землею: выгоняет мороз лихих сестер из самого ада. Бредут они от села к селу, — в избу на даровое тепло просятся, нищими-убогими прикидываются: двенадцать сестер — лихорадка, лихоманка, трясуха (трясавица), гнетуха (огневица), кумоха, китюха, желтуха, бледнуха, ломовая, маяльница, знобуха, трепуха, и все двенадцать — «сестры Иродовы». Заберется лихоманка в избу, «найдет виноватого» и — давай издеваться над ним: насмерть затрясет-зазнобит. Бывает, что стоит такое лихо за дверью (и тощее оно, — по словам бабушек-старушек, досужих поведушек, — и слепое, и безрукое), — стоит, поджидает: кто-то выйдет повиноватее. Только и оберечься [114]можно от таких гостеек незванных-непрошенных, что «четверговой солью», либо золой из семи печей да «земляным углем из-под чернобыльника». Есть все эти снадобья зазнамые у ворожеек-бабок, умеют они «смывать» ими лихоманок с дверной притолоки. Зовут радельные-заботливые о семье хозяйки сведущих старушек о Селиверстове дне с поклонами да с посулами: только избавь-де от напасти! Стараются ведуньи, и все-то с молитвою ко святому гонителю сестер Иродовых.

Минут «Селиверсты», за ними — по тореному следу «Гордеи» идут в народную Русь. К этому дню без гвоздей прибил, без клею приклеил охочий на красную молвь летучую народ-пахарь целую стаю своих слов крылатых, вроде: «Гордым быть — глупым слыть!», «Гордым Бог противится, а смиренным благодать даёт!», «В убогой гордости дьяволу утеха!», «На Гордее-богатее и бедный черт в аду кипучую смолу возит!», «Во всякой гордости черту радости!», «Сатана гордился — с неба свалился! Фараон гордился — в море утопился! А мы гордимся — куда годимся?», «Смирение — паче гордости!» и т. п. Кроме мученика Гордея — на 3-е января приходится память пророка Малахии. По памятуемому знающими всякое слово поверью, «в Малахов день можно отчитать каженника» (каженник — испорченный, припадочный). Благочестивая старина советует молиться за этих несчастных святому пророку — «нести Малахии молебное челобитье»; суеверные люди предпочитают звать к себе для этого дела знахарей. Как и чем может исцелить ведун-знахарь «порченого», — деревня не знает. «На то он и знахарь, чтоб его никто не понял!» — говорит она, но все ещё верит в силу заклинаний. «Знахари-то говорят — как город городят!» — приговаривает добродушный мужик-простота.

«Феклистов день» — 4-е число, память преподобного Феоктиста — славится наиболее причудливыми гаданиями святочными. «Святой Феклист гадать речист», — приурочена к этому дню поговорка: «красно гадает — никто по самую смерть не разгадает!» Деревенское суеверие советует — «на Феклиста зашивать в ладанку чертополох-траву» и носить её на шее, у креста — для ограждения от всякой «притки-порчи». «Кто хочет быть цел в дороге», — тот тоже запасается этим травяным зелием. За Феклистовым днем — крещенский сочельник, за ним — «Водокрещи» — Богоявление; и о том, и о другом — свой особый сказ (см. гл. IX). В седьмой с восьмым дни января-просинца — «отдание Святок», веселые [115]головушки после праздников опохмел держат: 7-го ведь тоже праздник — собор св. Иоанна Крестителя, а недаром живет пословица — «Кто празднику рад, тот до свету пьян!» 8-го января — «Василисы зимние», «Емельяны-перезимники» (память Емельяна преподобного и Василисы-мученицы). Кого треплет неотвязная застарелая лихорадка, того, по словам народных лечеек, можно вылечить в этот день травой — «лихоманником» (она же соколий-перелет, толстушка, ископыть, козак, семиугодник, уразная, лиходей, Петров-крест, сердечная); в Вятской губернии так и зовут эту траву «Василисой». Туляки-дулееды примечали в старину, что, если «на Амельяна подует (ветер) с Киева», то «быть лету грозному». По многим местам велся ещё в недавние годы обычай угощать на Емельяна-Василису кума с кумой: это, по примете, приносит здоровье крестникам. Если на Павла Обнорского (10 января) на стоги со скирдами падет бел-пушист иней — быть, говорит деревня, лету сырому да мокрому. За этим днем — два Феодосия памятуются Православной церковью: преподобный Феодосии Великий да Феодосии Антиохийский. «Федосеевы морозы — худосеи: яровым сев поздний будет!», «Федосеево тепло — на раннюю весну пошло!» — говорят не лазящие в карман за словом сельские говоруны, до всякой приметы дознавшиеся. 12-го января — Татьянин день: «Татьяна-крещенская», по народному слову. «На Татьяну проглянет солнышко рано — к раннему прилету птиц». Пройдут за Татьянами следом двое суток, а там — и январю перелом: день св. Павла Фивейского (15-е число). Звездная ночь с этого дня на следующий — к урожаю льна. 16-го января — Ненилин день, (память мученицы Леониллы); а эта святая так и слывет «леносейкою».

На шестнадцатый день января-месяца, кроме памяти св. Леониллы, приходится церковный праздник поклонения веригам апостола Петра, слывущий в народной Руси за «Петра-полукорма». К этому времени студеному выходит, по наблюдениям сельскохозяйственного опыта, половина зимнего корма для скота. С давних пор почти повсеместно соблюдается обычай осматривать на Петра-полукорма запасы сена и соломы. Если осталось больше половины, то примета позволяет ждать на лето обильных кормов. В некоторых местах принято прикидывать на глаз 16-го января не только корма, но и жито в амбарах. Излишек запаса — также сулит домовитому мужику доброе-хорошее. Богобоязненные люди привыкли заказывать в этот день молебны апостолу Петру: это, по их словам, обеспечивает урожайный год. [116]

Петр-полукорм считается в иных местах захолустной Руси одним из покровителей скота, — хотя и не таким могучим, как Егорий (Юрий) с Власием.

Корм для домашней животины, составляющей все богачество крестьянина-землепашца, великое дело: о нём — не меньшая забота у мужика, чем о хлебе насущном для семьи. Длинный ряд не лишенных живой образности присловий, сложившихся в народе, служит явным свидетельством этого. «Либо корму жалеть, — либо лошадь!» — гласит седая простонародная мудрость: «Без хлебного корму лошадь на кнуте едет!», — добавляет она и продолжает: «На торопи ездой, торопи кормом!», «Кормна лошадь — добра, богат мужик — умен!», «Умеешь ездить, умей и кормить!», «Лошадь бежит, корова молоком поит, овечка шерсть бабе дарит, а все думают: спаси Бог того, кто нас кормит!», «Есть у лошади корм, будет и у мужика в поле хлеб!», «Беда велика, когда у мужика подводит с голодухи бока, а нет больше беды, когда и хозяин голоден, и у скотины бескормица!», «Накорми лошадку — сам спасибо ей скажешь: сыт будешь!», «Кого кормишь, возле того и сам, ничего не видя, прикармливаешься!».

О Петре-полукорме вспоминает деревня не только в его свят-день. Ещё в начале ноября, отбирая лен на продажу, приговаривают мужики: «Коли есть (во льну) метла да костра, то будет хлеба до Петра, а синец и звонец доведут хлебу конец!» Глубокий знаток родной словесной старины И. П. Сахаров так объясняет это присловье народное (псковское). «Метла» (метлина) и «костра» (кострика) — как предметы малоценные в льняной торговле — не сулят льноводу завидного прибытка: на вырученные за такой лен деньги можно прикупить в нехлебородный год хлеба так немного, что его достанет семье только до половины января (до Петра-полукорма). Известно, что псковский мужик и в урожайные-то годы сыт не хлебом, а льном. Если же и лен уродится синий (синец), а не «бел-волокнист», как поется в песне, де ещё и «звонец» (издающий особый звук при трепании), — то останется только за котомку взяться да идти по миру: такой лен ничего не обещает кроме худого торга да бесхлебицы.

За Петром-полукормом — «Антоны-перезимние»: день преподобного Антония Великого. К этому святому прибегает деревенщи-на-посельщина с молитвою против «Антонова огня», а также и от рожи-болести. У пинчуков — обитателей Пинского поболотья — записан любопытный стих [117]духовный, обращенный к этому угоднику Божию. «О, свенты Антони», — начинается он, — чыны свою волю, яко можешь!" Затем следует ответ св. Антония: «Мог бы я чынити, да не моя воля, Господа Бога!.. Ой ишли казаки своявольнички, загнали в пальцы смоловы спицы, кусонки помяли, ноженьки повяли. Як заснув я смачно, то всем людям значно. Остроги копайте и мене шукайте, уложите мене в новую трунку, да везите мене на чужу сторунку, да поставте мене в церкви на прыстолку: то будут до мене люди прыбывати, мушу я им ратунку давати, и в щастю и в нещастю, всякому трефунку, мушу я им каждому давати ратунку, хоть я нехорошы, хоть я неудалы, абы я лежу у небеснуй хвалы…» Стих этот, в немалой степени испорченный польскими наслоениями, все-таки сохранил некоторую долю простонародной свежести.

Антониев день сменяется «Афанасием-ломоносом»: 18-го января — память св. Афанасия и Кирилла, архиепископа александрийского. «Идет Афанасий-ломонос — береги, мужик, свой нос!» — встречает деревня смешливым прибаутком этот приметный день. «Афанасьевские морозы шуток шутить не любят!» — приговаривают охочие краснословы, особливо из отправляющихся об эту пору обозом в путь-дорожку неблизкую. «На Афанасия пуще всего нос береги — не увидишь, как отломится!» — смеются бабы, на ребятишек глядючи; а тем и горя мало: знай — вдоль по улице бегают, игры заводят… Гораздо страшнее афанасьевские морозы для ведьм: не любит их сестра этого времени, знает, что это за грозный день. На Афанасия-ломоноса знахари ведьм со Святой Руси гонят, — гласит народное сказанье. Недаром говорят, что «умеючи, и ведьму бьют!» Житья нет там, куда повадится летать ведьма, — вот и приходится кланяться знающему человеку, просить помочь в горе, вызволить из беды. Всего охотнее берутся за это дело знахари в афанасьевские морозы: во время них, по преданию, «летают ведьмы на шабаш и там теряют память от излишнего веселия». Приглашенный на изгнание ведьмы знахарь ночью приходит к зовущему, — сведомы об его приходе только большак-хозяин с хозяйкою: без соблюдения этого условия ничего не выйдет, по уверению знахарей. В полночь приступает вещий гость к выполнению обряда: начинает заговаривать трубы, так как ведьмы влетают в жилье только этой дорогою. Под «князек» забивает он клинья, рассыпает по «загнетке» заранее собранную из семи печей золу и после этого отправляется к [118]деревенской околице. Здесь он тоже сыплет золу, приговаривая невнятные слова никем не записанного заговора. Рассказывают, что ведьма, желая нанести кому-нибудь вред, влетает в трубу; но как только будет труба заговорена, то весь дом и двор уже свободны от её проказ. Знакомые с преданиями суеверной старины люди знают в точности и путь, избираемый ведьмами в их полетах на шабаш и с шабаша. Прежде всего летят они на полдень — к Лысой горе, а оттуда тянет их на закат. Западную изгородь сельскую и заговаривают знахари, призванные изгонять ведьм. Подлетит ведьма, только вылетевшая из заговоренной трубы, — сунется к изгороди, и тут ей свободного ходу нет: или бросится лихая за тридевять земель от села, или разобьет себе голову, если только ступит голой ногою на рассыпанную золу семи-печную. Одаривают знахаря всяким добром за его мудреную работу.

Через сутки после Афанасия-ломоноса зорко приглядываются к погоде сельские погодоведы: если 20-го января, на Макария Египетского, поднимется метель, то следует ждать её и во всю масленую неделю. «Помело метлой на Масленицу, придет осударыня Масленица со метелицей-сестрицею!» — говорят они. Ясный, солнечный, Макарьев день предвещает раннее наступление весны. Максим-исповедник (21-е число), ничего не говоря о судьбах погоды, переносит вещее народное воображение на вековечную думу пахаря — на урожай: взойдет, затуманившись, светел-месяц, из-за облачка глянет на святорусскую ширь беспредельную, — доброе будет жито в полном закрому; а если не проплывет этим утром ни тени облачной по небу, — и в амбаре будет пусто по осени.

Есть афанасьевские морозы; знает народ русский и тимофеевские. «Это не диво, что Афанасий-ломонос морозит нос, а ты подожди Тимофея-полузимника (22-е января, день апостола Тимофея): пожди тимофеевских морозцев!» — говорят в деревне. Придет «полузимник», разрубающий студеную зиму пополам: «Каков на дворе мороз-от! Слышь, тимофеевской!» — приговаривают мужики, похлопывая рукавицами: «Вот они пришли — полузимники-то!»

В январе подъедаются до половины не только корма у скотины, а и хлеб у мужика: не одни «Петры-полукормы» приходят в народную Русь, но и «Аксиньи-полухлебницы» (24-е января, день преподобной Ксении). Особливо памятен этот день тому хозяину, у которого, по поговорке, «хлебоедов полна изба, а работников сам-один». Примета, [119]проверенная многовековым опытом, приводит пахаря-хлебороба к тому заключению, что — «коли до Аксиньи-полухлебницы жита хватит, тo до новых новин станет (останется) половина, а до корма (подножного) — треть».

С последней неделею января-месяца (25-31-е числа) не связано в современной деревне особых примет и обычаев. Исключением является только двадцать восьмой, Ефремов день, который посвящался в старину «униманию домового». Для выполнения этого, и теперь ещё кое-где памятного обряда приглашались такие же знахари-ведуны, как на Афанасия-ломоноса. И летели вещими птицами их причеты заговорные навстречу новому месяцу — февралю-бокогрею.

Примечания

  1. Венды — современные лужичане (лужицкие сербы), славянское племя, отовсюду окруженное немцами и быстро онемечивающееся. Некогда область их простиралась от р. Заалы до р. Бобра, продолжалась в северном направлении до широты Берлина и в южном до Лужицких и Рудных гор. По последним статистическим вычислениям, число лужицких сербов (вендов) простирается до 175000 человек.
  2. Кроаты (хорваты) — славянское племя, ближе всех родственное славонцам и составляющее вместе со Славонией и прежней кроатско-славонской Военной Границею владение Австро-Венгрии, подступающее на юге к Адриатическому морю. Кроаты поселились в этой местности около 640 г. по Р. Хр. и с 806 г подпали под власть Франконии, с 864-го — Византии, а с 1075 г. образовавшие самостоятельное королевство, в 1091-м покоренное Венгриею. 1527-й год ознаменовался в судьбах этого народа новою кратковременной самостоятельностью: Фердинанд I Габсбургский был провозглашен королем кроатским. В 1592-м году часть кроатского королевства была завоевана турками, а затем — в 1699-м году — Турция уступила Австрии эту часть в числе других земель по Карловицкому миру. В 1809-13 г. Кроация была присоединена к иллирийским провинциям, уступленным Наполеону 1-му. С 1849 по 1868 год она составляла, вместе со Славонией, береговою областью и Фиуме, самостоятельную коронную землю, в 1868-м году вновь соединенную с Венгрией, а в 1881-м к последней присоединена и Словацкая пограничная область.