ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Вотще́ трудится всякъ продерзосный Писатель
Достичь до высоты и быть Стіховъ издатель;
Когда въ него съ небесъ духъ тайно есть не влитъ,
Когда въ свѣтъ не рожденъ звѣздою онъ Піитъ[1]:
Природный смыслъ его всегда и тѣснъ и скуденъ,
Фебъ для него есть глухъ, и Пе́газъ также труденъ,
О! вы, которы толь, горя́ такимъ огнемъ,
Стараетесь о томъ и нощію и днемъ,
Не рвитесь посему бесплодно надъ Стіхами,
Ни емлите за смыслъ охоту пѣть стопа́ми:
Обмана бойтесь, коль къ томубъ онъ ни манилъ,
И рассмотряйте умъ, способность ра́вно силъ.
Преславныхъ въ естествѣ умовъ премного зрѣетъ;
Таланты раздѣлять Писцамъ оно умѣетъ.
Тотъ можетъ описать къ любовнымъ жаръ играм;
А склонность вся въ другомъ до краткихъ Эпіграммъ.
Малге́рбъ превозносить дѣла́ Героевъ силенъ;
Рака́нъ, поющъ лѣса́ и пастушковъ, умиленъ.
Но самолюбный умъ, собою токмо льстясь,
Не знаетъ самъ себя, предъ всѣми возносясь.
Так[2], нѣкто прежъ сего, съ Фаретомъ въ буйствѣ смѣломъ,
Чертивъ Cтіхъ на стѣнахъ какъ углемъ, такъ и мѣломъ,
Пѣлъ, гласа своего въ обычномъ сиротствѣ
Бѣгущъ Еврейскій родъ чрезъ море въ торжествѣ;
И за Мойсеемъ вслѣдъ стремясь, въ пустынѣ гоном,
Спѣши́тъ въ Чермныхъ волнахъ погрузнуть съ Фараономъ.
Когдабъ что ни писать, хоть важно, хоть смѣшно́,
Чтобъ съ Разумомъ всегда быть Риѳме заодно:
Ихъ ненависть вотще, какъ кажется, другъ къ дру́гу;
Тому есть та раба, должна́ казать услугу.
К исканію ея трудъ надобенъ сперва́,
Пото́мъ ту находить, привычка ужъ рѣзва́:
По Разуму себя лехко́ та обращаетъ,
И не скудя ни чемъ, его обогащает.
Но будетъ какъ въ ничто; въ упрямствѣ та кружитъ,
А Смыслъ, чтобъ ту поймать, за нею вслѣдъ бѣжитъ.
Люби́тежъ Разумъ вы; твореній бы убранство
Имѣло отъ него всю драгость и пространство.
Больша́я часть, стремясь въ безумной слѣпотѣ,
Найти желаетъ мысль бессмыслія въ слотѣ;
Они мнятъ, что въ кривыхъ Стихахъ имъ то позорно,
Чтоб мыслить ра́вно так, какъ могъ другой обзорно.
Отъ сихъ излишествъ прочь: Італіи дадимъ,
Пусть ложнымъ блескомъ та красуется такимъ.
Да идетъ къ Смыслу все. Но чтоб съ нимъ впрямь сомкнуться,
Весьма есть труденъ путь и трудъ не поскользнуться;
Хоть мало кто сшибись, тотча́съ онъ въ ровъ падетъ:
Смыслъ часто по тропѣ къ концу одной иде́тъ.
Матеріею тотъ наполненный своею,
Не исчерпа́въ ея не расстается съ нею.
Палатыль иногда ему попались тамъ?
Онъ пишетъ мнѣ пере́д; онъ водитъ по верхам;
Здѣсь ставитъ онъ крыльцо; тутъ сѣни проходные:
Гульбище, и его балясы золотые:
На потолокахъ онъ кругъ числитъ и Овал[3].
Повсюду тамъ Фесто́нъ[4], повсюду Астрага́лъ[5].
Я, чтобъ найти конецъ, вотъ много пропускаю,
И съ скуки отъ него чуть садомъ убѣгаю.
Прочъ плодность та отъ васъ: она есть безъ плода́;
И да подробность вамъ не дѣлаетъ труда́.
Излишное въ словахъ не вкусно есть и гадко:
Умъ отвергаетъ все, ужъ сытый, что не кратко.
Кто мѣры не позналъ, не знаетъ тотъ писать!
Приводитъ часто страхъ отъ ху́да хуждшимъ стать[6]:
Стіхъ очень тотъ былъ слаб, ты дѣлаешь несмачным;
Быть долгимъ не хочу, но становлюсь я мрачнымъ[7],
Не у́бранъ лишно тот; да нагъ въ своихъ строкахъ;
Боится ползать сей; такъ гибнетъ въ облакахъ.
Хотитель заслужить, чтоб любовались вами?
Старайтесь различать слогъ непрестанно сами,
Стіль равный, и всегда единъ имѣяй гласъ,
Вотще́ блеститъ очамъ, онъ усыпитъ тотчасъ.
Читаютъ мало всѣх, рожденныхъ скучить вдвое,
Что на одинъ напѣвъ поютъ, какъ Столповое.
Блаженъ, кому дано способность такъ имѣть,
Что можетъ въ низъ и въ верьхъ, по смѣхе жъ дѣло пѣть!
Есть книга небу та и всѣмъ чтецамъ любима,
А продавцу всегда съ охотою платима
Что ни писалибъ вы, стрегитесь подлы быть:
Возможетъ низкій самъ слогъ благородно плыть.
Стіль шутовскій, презрѣвъ рассудность головою,
Сперва́ всѣхъ обманулъ своею новизною.
Безъ ШИ́ЛЬЦА вотъ нигдѣ ужъ не было Стіховъ.
Парнасскій сталъ язык на площади каковъ.
Катится безъ узды Стихъ вольно всякъ горохомъ;
И Аполлінъ тогда самъ сталъ быть скоморохомъ.
Проказа перешла сія вдаль къ областямъ,
С подьячихъ и гражданъ пристала ко властямъ.
Прескверный са́мый шутъ хвалу съискалъ премногу;
И Дасусій[8] привлекъ чтецовъ къ такомужъ слогу.
Но наконецъ уже то усмотревши Дворъ,
Все сумазбродство сихъ презрѣлъ Стиховъ, и здоръ:
Простое отмѣнилъ отъ смѣхотворна звона,
И въ дивность городамъ оставилъ въ вѣкъ Тіфо́на[9].
Чтобъ не сквернилъ сей складъ нимало вашихъ дѣлъ;
Намъ красота игры́ въ примѣръ, Маро́тъ какъ пѣлъ:
Игри́щамъ отдадимъ мы шутовство харь гнусно.
Но не́йдемъ какъ Бребiôфъ шелъ очень неискусно,
Въ Фарсальску брань валить на брегъ не за ничто,
„Изъ мертвых мрущихъ тамъ стенающих горъ сто.
Вы пойте лучше Пѣснь. Всѣ будьте просты дѣльно,
Безъ спеси высоки́, румяны не презѣльно.
Кладите предъ чтецовъ, что любитъ общій духъ;
А къ гладкости вездѣ да срогъ вашъ будетъ слухъ.
Чтоб смыслъ всегда въ Стіхѣ, сѣкущій рѣчь собою,
Полстішію велѣлъ при знакѣ стать къ покою.
„ [10]В хореѣ женскомъ, слогъ есть долгій оный знакъ;
„ А въ мужескомъ конецъ Хорея просто так:
„ В Іамбѣжъ обоемъ Іамбъ сѣчетъ художно.
„ Кто не блюдетъ сего; тотъ падаетъ тутъ ложно.
„ Имѣющие шесть, и пять мѣръ, тѣ сѣкутъ;
„ Всѣ прочіи сего Стіхи ужъ не брегутъ.
„ Что жъ не сѣченъ Іамбъ, Хорей, есть пятимѣрный;
„ Тотъ вольностію Стіхъ и въ краткомъ всемъ невѣрный.
Смотри́те, гласной такъ въ путибъ своемъ спѣшить,
Чтоб гласноюжъ на томъ ея не раздражить:
Есть щастіе, избрать чтобъ рѣчи сладкогласны.
Бѣжать въ літерахъ долгъ злыхъ скоповъ, тѣ бесчастны:
Хоть благородно мысль и Стіхъ изображенъ;
Не могутъ милы быть, какъ слухъ есть раздраженъ.
Нашъ въ первы времена Парнассъ, его довольство,
Имѣли за уставъ едино самовольство:
Строкъ Риѳма на концѣ, тож, какъ бы ни пришло,
В Сѣченіе была, въ красу, и за число.
Былъ прежде всѣхъ Віллонъ, временъ кой грубыхъ въ мѣрахъ
Смѣсь стару разобра́лъ, притомъ въ Романціе́рахъ.
По немъ тотча́съ Маро́тъ въ цвѣтъ произвелъ Бала́д[11],
Составилъ Тріоле́тъ, счеталъ въ звонъ Маскара́д;
Возвратамъ онъ Рондо́ подвергъ опредѣленным.
И новый показалъ Стіхамъ путь удивленнымъ.
Вотъ инако Ронса́рдъ, наслѣдникъ бывъ сему,
Все правя, все смутил, все велъ по своему:
Однакъ былъ долго онъ хвалимый по судьбинѣ.
Но въ Франціи глася какъ Грек и по Латінѣ,
В послѣдующій вѣкъ узрѣлъ себѣ на смѣхъ,
Что пала спесь его, слова́, и весь успѣхъ.
Тщеславный сей Піитъ, падъ сверьху самъ опло́та,
Воздержныхъ здѣлалъ тѣмъ Депо́рта, и Берто́та.
Малге́рбъ насталъ по сихъ; онъ первѣйшій у насъ
Далъ чувствовать въ Стіхѣ всю гладкость въ добрый час
Рѣчей въ своихъ мѣстахъ намъ показалъ державу;
Какъ къ должности привел, такъ Музу здѣлалъ праву.
Разумнымъ симъ творцомъ очищенный язык
Ужъ пересталъ влагать жестокій въ слухи зыкъ.
Пріятности могли въ немъ Стро́фы научиться,
И Стіхъ въ ближайшій Стіхъ не сталъ смѣть преноситься[12].
Все приняло уставъ: а сей вождь и отецъ
Всѣмъ нынѣшнимъ творцамъ еще есть въ образецъ.
Вы слѣдуйте по немъ любя въ немъ чисту гласность,
И ща́сливый составъ, и примѣчайте ясность.
Какъ въ вашихъ смыслъ рѣчахъ себя явить не скоръ;
То разумъ понимать не силится, мня здоръ:
Отъ тѣхъ онъ тщетныхъ словъ отстать и самъ стремится,
Въ слѣдъ нейдетъ за писцомъ, искать его не тщится.
Суть въ нѣкоихъ умы примрачностей такихъ,
Что зрится быть всегда за тучею мысль ихъ:
Лучъ разума сквозь ту не можетъ въ вѣкъ проникнуть.
То прежде, нежъ писать, вамъ мыслить долгъ навыкнуть.
[13]Коль будетъ наша мысль свѣтла, или темна́;
Изобразится толь и въ чистости она:
Что поймешь, ясно то сказать уже́ удобно,
И сами всѣ слова́ бѣгутъ на то способно.
А больше, чтоб язык, кой на писмѣ почтенъ,
И въ самый жаркій трудъ всегда былъ вамъ священъ:
Вотще разитъ меня всякъ въ гласѣ звономъ сладкимъ,
Какъ рѣчь не та[14], или путемъ нейдетъ вся гладкимъ.
Не нравится уму надменный Барбарісмъ[15],
Надутогожъ Стіха и пышный Солецісмъ[16].
И кратко, сколь творца есть слава ни велика,
Онъ безъ языка, въ томъ негоднѣйшего лика.
Повольный былъ бы труд, коль васъ ни торопятъ,
И спѣшности да въ васъ безумныя не зрятъ[17]:
Стіль борзый, и бѣжать которому есть шутка,
Не толь ума есть знакъ, коль больше нерассудка.
Мнѣ лучше тотъ ручей, кой по песку течетъ,
И по цвѣтамъ въ лугу свой тихо токъ влечетъ;
А нежели потокъ разлитіемъ нельготнымъ,
Свой въ мутности стремитъ бѣгъ по мѣстамъ болотнымъ.
Спѣшите не спѣша[18], себѣжъ не ставя въ трудъ,
Кратъ съ двадцать вы дѣла́ предъ свой зовите судъ.
Исправивши уже́, еще потомъ ихъ правьте;
Придайте иногда, но чаще что убавьте.
То мало, что въ трудах, погрѣшностей гдѣ тма,
Тамъ, индѣ, острота въ глазъ мѣчется сама;
Да должно, чтоб всему въ своемъ быть мѣстѣ, чинѣ;
[19]Началубъ и концу согласнымъ быть срединѣ;
Искуснѣйшій приборъ премногихъ какъ мастей,
[20]Сшилъ цѣлое однобъ изъ разныхъ тѣхъ частей;
И рѣчь бы никогда, свое оставивъ дѣло,
Не шла искать въ дали́ словъ звономъ громкихъ смѣло.
Страшитесь ли Стіхамъ отъ Общества хулы?
То сами будьте къ нимъ вы смотромъ прежде злы:
Невѣжество себѣ всегда бываетъ въ диво.
Съищите вы друговъ, судилибъ васъ не льстиво;
Чтоб вашихъ имъ трудовъ Повѣренными быть,
И погрѣшеній всѣхъ Противниками слыть.
Вы Авторскую спесь предъ ними отвергайте:
Но дру́га отъ лестца рассмотрѣвать тутъ знайте.
Тотъ, мнится, хвалитъ вас; а то насмешка зла.
Люби́те вы совѣтъ; пусть не слѣпи́тъ хвала.
[21]Ласкатель каждый вдругъ нелѣпо возглашаетъ,
Въ восторгъ его Стіхъ всякъ конечно восхищаетъ:
Все сла́дко, все красно́, противныхъ нѣтъ рѣчей;
Онъ скачетъ, и потокъ слезъ точитъ изъ очей,
Излишними онъ васъ возноситъ похвалами.
Но правда не спѣшитъ стремительно словами.
[22]Всякъ непреклоненъ есть другъ истинный всегда;
Не дастъ покоя вамъ за ху́до никогда.
Порочитъ красоты места всѣ обнаженны;
И шлетъ Стіхи, гдѣ быть, не такъ расположенны.
Здѣсь осуждаетъ онъ надменный словъ Эмфазъ,
Тамъ не́ любъ смыслъ ему, а далѣе и фразъ,
Грамма́тическій чинъ не много тутъ есть мраченъ;
Тотъ обоюдный гласъ ясняе не означенъ.
Такъ говоритъ всегда, кто вѣрный вамъ есть другъ!
Но Автор для Стіховъ имѣющій недугъ,
Мнитъ, что ихъ защищать долгъ каждому, и нужно:
Противное тотча́съ пріемлетъ онъ не дружно
Кто скажетъ: подло Стіхъ есть сей изображенъ.
А! втуне, Господинъ, Стіхомъ вы раздраженъ,
Онъ будетъ отвѣчать. То холодно есть слово,
Ябъ выкинулъ его. Изъ красныхъ всѣхъ мѣстъ ново.
Сей кругъ не нравенъ мнѣ. Дивится всякъ тому.
Такъ постоянну все не уступать кому,
Когда б въ его трудахъ рѣчь гдѣ не полюбилась,
Не вычернить за то причина утвердилась
Однакъ, онъ самъ твердитъ, отъ крітіки не прочъ,
И надъ трудомъ его власть крайня вамъ есть вточъ.
Но вся та сла́тка рѣчь, онъ коею ласкался,
Есть хитрость, вамъ Стіховъ не четшибъ не расстался;
Вотъ оставляетъ вас, доволенъ всѣмъ трудо́мъ,
И индѣ, но глупца, бѣжитъ искать пото́мъ,
Да и находитъ онъ: какъ глупыми писцами
Обиленъ есть нашъ вѣк, хвалить такъ шалунами;
Кромѣ тѣх, кои здѣсь и кои въ областяхъ,
Ихъ много при Князьяхъ, и при другихъ Властяхъ.
Негодный са́мый трудъ изобрѣталъ въ Придворныхъ,
Отъ древнѣйшихъ временъ Хвалителей проворныхъ:
Саті́річескижъ бы въ сей Пѣсни свесть конецъ,
Глупѣйшимъ всякъ еще хвали́мъ всегда Глупецъ.
