При имени Пушкина тотчасъ осѣняетъ мысль о Русскомъ національномъ поэтѣ. Въ самомъ дѣлѣ, никто изъ поэтовъ нашихъ не выше его и не можетъ болѣе назваться національнымъ; это право рѣшительно принадлежитъ ему. Въ немъ, какъ будто въ лексиконѣ заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Онъ болѣе всѣхъ, онъ далѣе раздвинулъ ему границы и болѣе показалъ все его пространство. Пушкинъ есть явленіе чрезвычайное; и можетъ быть единственное явленіе Русскаго духа: Это русской человѣкъ въ его развитіи, въ какомъ онъ можетъ быть явится чрезъ двѣсти лѣтъ. Въ немъ русская природа, русская душа, русской языкъ, русской характеръ отразились въ такой же чистотѣ, въ такой очищенной красотѣ, въ какой отражается ландшафтъ на выпуклой поверхности оптическаго стекла.
Самая его жизнь, совершенно русская. Тотъ же разгулъ и раздолье, къ которому иногда позабывшись стремится Русской и которое всегда нравится свѣжей русской молодежи, отразились на его первобытныхъ годахъ вступленія въ свѣтъ. — Судьба какъ нарочно забросила его туда, гдѣ границы Россіи отличаются рѣзкою, величавою характерностью; гдѣ гладкая неизмѣримость Россіи перерывается подъоблИсправлена опечатка: оачными горами и обвѣвается югомъ. Исполинскій, покрытый вѣчнымъ снѣгомъ Кавказъ среди знойныхъ долинъ, поразилъ его; онъ можно сказать вызвалъ силу души его и разорвалъ послѣднія цѣпи, которыя еще тяготѣли на свободныхъ мысляхъ. Его плѣнила вольная поэтическая жизнь дерзкихъ горцевъ, ихъ схватки, ихъ быстрые, неотразимые набѣги; и съ этихъ поръ кисть его пріобрѣла тотъ широкій размахъ, ту быстроту и смѣлость, которая такъ дивила и поражала только что начинавшую читать Россію. Рисуетъ ли онъ боевую схватку Чеченца съ Казакомъ — слогъ его молнія; онъ также блещетъ, какъ сверкающія сабли, и летитъ быстрѣе самой битвы. Онъ одинъ только пѣвецъ Кавказа: онъ влюбленъ въ него всею душею и чувствами; онъ проникнутъ и напитанъ его чудными окрестностями, Южнымъ Небомъ, долинами прекрасной Грузіи и великолѣпными Крымскими ночами и садами. Можетъ быть отъ того и въ своихъ твореніяхъ онъ жарче и плИсправлена опечатка: а,аменнѣе тамъ, гдѣ душа его коснулась Юга. На нихъ онъ невольно означилъ всю силу свою и отъ того произведенія его напитанные Кавказомъ, волею Черкесской жизни и ночами Исправлена опечатка: кКрыма имѣли чудную магическую силу: имъ изумлялись даже тѣ, которые неимѣли столько вкуса и развитія душевныхъ способностей чтобы быть въ силахъ понимать его. Смѣлое болѣе всего доступно, сильнѣе и просторнѣе раздвигаетъ душу а особливо юности, которая вся еще жаждетъ одного необыкновеннагоИсправлена опечатка: . Ни одинъ поэтъ въ Россіи не имѣлъ такой завидной участи, какъ Пушкинъ. Ничья слава не распространялась такъ быстро. Всѣ къ стати и не къ стати считали обязанностію проговорить а иногда исковеркать какіе нибудь ярко сверкающіе отрывки его поэмъ. Его имя уже имѣло въ себѣ что-то электрическое и стоило только кому нибудь изъ досужихъ марателей выставить его на своемъ твореніи, уже оно расходилось повсюду.[1]
Онъ при самомъ началѣ своемъ уже былъ націоналенъ, потому что истинная національность состоитъ не въ описаніи сарафана, но въ самомъ духѣ народа. Поэтъ даже можетъ быть и тогда націоналенъ, когда описываетъ совершенно сторонній міръ, но глядитъ на него глазами своей національной стихіи, глазами всего народа, когда чувствуетъ и говоритъ такъ, что соотечественникамъ его кажется будто это чувствуютъ и говорятъ они сами. Если должно сказать, о тѣхъ достоинствахъ, которые составляютъ принадлежность Пушкина, отличающую его отъ другихъ поэтовъ, то они заключаются въ чрезвычайной быстротѣ описанія и въ необыкновенномъ искусствѣ не многими чертами означить весь предметъ. Его эпитетъ такъ отчетистъ и смѣлъ, что иногда одинъ замѣняетъ цѣлое описаніе; кисть его летаетъ. Его небольшая піеса всегда стоитъ цѣлой поэмы. Врядъ Исправлена опечатка: илли о комъ изъ поэтовъ можно сказать, чтобы у него въ коротинькой піесѣ вмѣщалось столько величія, простоты и силы, сколько у Пушкина.
Но послѣднія его поэмы, писанныя имъ въ то время, когда Кавказъ скрылся отъ него со всѣмъ своимъ грознымъ величіемъ и державно - возносящеюся изъ за облакъ вершиною, и онъ погрузился въ сердце Россіи, въ ея обыкновенныя равнины, предался глубже изслѣдованію жизни и нравовъ своихъ соотечественниковъ и захотѣлъ быть вполнѣ національнымъ поэтомъ, — его поэмы уже не всѣхъ поразили тою яркостью и ослѣпительной смѣлостью, какими дышетъ у него все, гдѣ ни являются Эльбрусъ, Горцы, Крымъ и Грузія.
Явленіе это кажется не такъ трудно разрѣшить: Будучи поражены смѣлостью его кисти и волшебствомъ картинъ, всѣ читатели его образованные и необразованные требовали на перерывъ, чтобы отечественныя и историческія произшествія сдѣлались предметомъ его поэзіи, позабывая что не льзя тѣми же красками, которыми рисуются горы Кавказа и его вольные обитатели изобразить болѣе спокойный и гораздо менѣе исполненный страстей бытъ Русской. МассаИсправлена опечатка: , публики, представляющая въ лицѣ своемъ націю очень странна въ своихъ желаніяхъ; она кричитъ: изобрази насъ такъ какъ мы есть, въ совершенной истиннѣ, представь дѣла нашихъ предковъ въ такомъ видѣ, какъ они были. Но попробуй поэтъ послушный ея веленію изобразить все въ совершенной истиннѣ и такъ какъ было, она тотчасъ заговоритъ: это вяло, это слабо, это не хорошо, это ни мало не похоже на то, что было. Масса народа похожа въ этомъ случаѣ на женщину, приказывающую художнику нарисовать съ себя портретъ совершенно похожій, но горе ему естьли онъ не умѣлъ скрыть всѣхъ ея недостатковъ. Русская Исторія только со времени послѣдняго ея направленія при Императорахъ пріобрѣтаетъ яркую живость; до того, характеръ народа большею частію былъ безцвѣтенъ; разнообразіе страстей ему мало было извѣстно. Поэтъ не виноватъ; но и въ народѣ тоже весьма извинительное чувство придать большій размѣръ дѣламъ своихъ предковъ. Поэту оставалось два средства: или натянуть сколько можно выше свой слогъ, дать силу безсильному, говорить съ жаромъ о томъ, что само въ себѣ не сохраняетъ сильнаго жара, тогда толпа почитателей, толпа народа на его сторонѣ а вмѣстѣ съ нимъ и деньги; или быть вѣрну одной истиннѣ, быть высокимъ тамъ, гдѣ высокъ предметъ, быть рѣзкимъ и смѣлымъ, гдѣ истинно рѣзкое и смѣлоеИсправлена опечатка: , быть спокойнымъ и тихимъ, гдѣ не кипитъ происшествіе. Но въ этомъ случаѣ прощай толпа! её не будетъ у него, развѣ когда самый предметъ, изображаемый имъ, уже такъ великъ и рѣзокъ, что не можетъ не произвесть всеобщаго энтузіазма. Перваго средства не избралъ поэтъ, потому что хотѣлъ остаться поэтомъ и потому, что у всякаго, кто только чувствуетъ въ себѣ искру святаго призванія, есть тонкая разборчивость, не позволяющая ему выказывать свой талантъ такимъ средствомъ. Никто не станетъ спорить что дикій Горецъ въ своемъ воинственномъ костюмѣ, вольный какъ воля, самъ себѣ и судія и господинъ, гораздо ярче какого нибудь засѣдателя и не смотря на то, что онъ зарѣзалъ своего врага притаясь въ ущельи, или выжегъ цѣлую деревню, однакоже онъ болѣе поражаетъ, сильнѣе возбуждаетъ въ насъ участіе, нежели нашъ судья въ истертомъ фракѣ запачканномъ табакомъ, который невиннымъ образомъ посредствомъ справокъ и выправокъ пустилъ по міру множество всякаго рода крѣпостныхъ и свободныхъ душъ. — Но тотъ и другой они оба явленія принадлежащія къ нашему міру: они оба должны имѣть право на наше вниманіе, хотя по естественной причинѣ то что мы рѣже видимъ всегда сильнѣе поражаетъ наше воображеніе, и предпочесть необыкновенному обыкновенное есть больше ничего кромѣ не расчетъ поэта; нерасчетъ передъ его многочисленною публикою, а не передъ собою. Онъ ни чуть не теряетъ своего достоинства, даже можетъ быть еще болѣе пріобрѣтаетъ его, но только въ глазахъ не многихъ истинныхъ цѣнителей. Мнѣ пришло на память одно происшествіе изъ моего дѣтства: Я всегда чувствовалъ маленькую страсть къ живописи. Меня много занималъ писанный мною пейзажъ, на первомъ планѣ котораго раскидывалось сухое дерево. Я жилъ тогда въ деревнѣ; знатоки и судьи мои были окружные сосѣди. Одинъ изъ нихъ взглянувши на картину покачалъ головою и сказалъ: хорошій живописецъ выбираетъ дерево рослое, хорошее, на которомъ бы и листья были свѣжіе, хорошо растущее, а не сухое. Въ дѣтствѣ мнѣ казалось досадно слышать такой судъ, но послѣ я изъ него извлекъ мудрость: знать что нравится и что не нравится толпѣ. Сочиненія Пушкина гдѣ дышетъ у него Русская природа, также тихи и безпорывны какъ Русская природа. Ихъ только можетъ совершенно понимать тотъ, чья душа носитъ въ себѣ чисто Русскіе элементы, кому Россія родина, чья душа такъ нѣжно организирована и развилась въ чувствахъ, что способна понять не блестящія съ виду Русскія пѣсни и Русскій духъ. Потому что чемъ предметъ обыкновеннѣе, тѣмъ выше нужно быть поэту, чтобы извлечь изъ него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочимъ совершенная истинна. По справедливости ли оцѣнены послѣднія его Поэмы? ОпредѣлилъИсправлена опечатка: , лиИсправлена опечатка: , понялъ ли кто Бориса Годунова, это высокое, глубокое произведеніе заключенное во внутреннѣй неприступной Поэзіи, отвергнувшее всякое грубое пестрое убранство, на которое обыкновенно заглядывается толпа?—по крайнѣй мѣрѣ печатно нигдѣ непроизнеслась имъ вѣрная оцѣнка и Исправлена опечатка: нони остались до нынѣ не тронуты.
Въ мелкихъ своихъ сочиненіяхъ — этой прелестной антологіи, Пушкинъ разностороненъ необыкновенно и является еще обширнѣе, виднѣе, нежели въ поэмахъ. Нѣкоторые изъ этихъ мелкихъ сочиненій такъ рѣзко - ослѣпительны что ихъ способенъ понимать всякой, но за то большая часть изъ нихъ и притомъ самыхъ лучшихъ кажется обыкновенною для многочисленной толпы. Чтобы быть доступну понимать ихъ нужно имѣть слишкомъ тонкое обоняніе. Нуженъ вкусъ выше того, который можетъ понимать только однѣ слишкомъ рѣзкія и крупныя черты. Для этаго нужно быть въ нѣкоторомъ отношеніи сибаритомъ, который уже давно присытился грубыми и тяжелыми яствами, который естъ птичку не болѣе наперстка и услаждается такимъ блюдомъ, котораго вкусъ кажется совсѣмъ неопредѣленнымъ, страннымъ, безъ всякой пріятности привыкшему глотать издѣлія крѣпостнаго повараИсправлена опечатка: . Это собраніе его мѣлкихъ стихотвореній — рядИсправлена опечатка: ъсъ самыхъ ослѣпительныхъ картинъ. Это тотъ ясный міръ, который такъ дышетъ чертами знакомыми однимъ древнимъ, въ которомъ природа выражается также живо, какъ въ струѣ какой нибудь серебренной рѣки, въ которомъ быстро и ярко мелькаютъ ослѣпительныя плечи, или бѣлыя руки, или алебастровая шея, обсыпанная ночью темныхъ кудрей, или прозрачныя гроздія винограда, или мирты и древесная сѣнь, созданныя для жизни. Тутъ все: и наслажденіе и простота и мгновенная высокость мысли, вдругъ объемлющая священнымъ холодомъ вдохновенія читателя. Здѣсь нѣтъ этого каскада краснорѣчія, увлекающаго только многословіемъ, въ которомъ каждая фраза потому только сильна, что соединяется съ другими, и оглушаетъ паденіемъ всей массы, но естли отдѣлить ее, она становится слабою и безсильною. Здѣсь нѣтъ краснорѣчія, здѣсь одна поэзія; никакого наружнаго блеска, все просто, все прилично, все исполнено внутренняго блеска, который раскрывается невдругъ; все лаконизмъ какимъ всегда бываетъ чистая поэзія. Словъ не много, но они такъ точны, что обозначаютъ все. Въ каждомъ словѣ бездна пространства; каждое слово необъятно, какъ поэтъ. Отсюда происходитъ то, что эти мѣлкіе сочиненія перечитываешъ нѣсколько разъ, тогда какъ достоинства этого не имѣетъ сочиненіе, въ которомъ слишкомъ просвѣчиваетъ одна главная идея.
Мнѣ всегда было странно слышать сужденія объ нихъ многихъ, слывущихъ знатоками и литтераторами, которымъ я болѣе довѣрялъ покамѣсть еще не слышалъ ихъ толковъ объ этомъ предмѣтѣ. Эти мелкія сочиненія можно назвать пробнымъ камнемъ на которомъ можно испытывать вкусъ и естетическое чувство разбирающаго ихъ критика. Непостижимое дѣло! казалось какъ бы имъ, не быть доступными всѣмъ! Они такъ просто-возвышенны, такъ ярки, такъ пламенны, такъ сладострастны и вмѣстѣ такъ дѣтски чисты. Какъ бы не понимать ихъ! Но увы! это неотразимая истина: что чемъ болѣе поэтъ становится поэтомъ, чемъ болѣе изображаетъ онъ чувства знакомые поэтамъ, тѣмъ замѣтнѣй уменьшается кругъ обступившей его толпы и наконецъ такъ становится тѣсенъ, что онъ можетъ перечесть по пальцамъ всѣхъ своихъ истинныхъ цѣнителей.
1832.
Примѣчанія.
[править]- ↑ Подъ именемъ Пушкина разсѣевалось множество самыхъ нелѣпыхъ стиховъ. Это обыкновенная участь таланта, пользующагося сильною извѣстностью. — Это въ началѣ смѣшитъ, но послѣ бываетъ досадно, когда наконецъ выходишъ изъ молодости и видишъ эти глупости неприкращающимися. Такимъ образомъ начали наконецъ Пушкину приписывать: Лѣкарство отъ холеры, Первую ночь и тому подобныя.