— Ну, а вы какого мнѣнія относительно совмѣстнаго воспитанія мальчиковъ и дѣвочекъ? — спросила я у своей сосѣдки по five o’clock’у.
— Какъ вамъ сказать!.. Если бы дѣло шло о воспитаніи меня самой, то, конечно, я была бы всецѣло на сторонѣ новыхъ вѣяній. Ахъ, это было бы такъ забавно. Маленькіе романы… Сцены ревности за уроками чистописанія, самоотверженная подсказка… Да, это очень увлекательно! Но для своихъ дочерей я предпочла бы воспитаніе по старой методѣ. Какъ-то спокойнѣе! И знаете-ли, мнѣ кажется, все-таки непріятно было бы встрѣтиться гдѣ-нибудь въ обществѣ съ господиномъ, который когда-то при васъ спрягалъ: «Nous avons, vous avons, ils avont»… или еще того хуже! Такія воспоминанія очень расхолаживаютъ.
— Все это вздоръ! — перебила ее хозяйка дома. — Не въ этомъ суть! Главное, на что должно быть обращено вниманіе родителей и воспитателей, — это развитіе въ дѣтяхъ фантазіи.
— Однако? — удивился хозяинъ и пожевалъ губами, очевидно собираясь сострить.
— Finissez! Никакихъ боннъ и гувернантокъ! Никакихъ. Нашимъ дѣтямъ нужна русская нянька! Простая русская нянька — вдохновительница поэтовъ. Вотъ, о чемъ прежде всего должны озаботиться русскія матери.
— Pardon! — вставила моя сосѣдка. — Вы что-то сказали о поэтахъ… Я не совсѣмъ поняла.
— Я сказала, что русская литература многимъ обязана нянькѣ. Да! Простой русской нянькѣ! Лучшій нашъ поэтъ, Пушкинъ, по его же собственному признанію, былъ вдохновленъ нянькой на свои лучшія произведенія. Вспомните, какъ отзывался о ней Пушкинъ:
„Голубка дряхлая моя… голубка дряхлая моя… сокровища мои на днѣ твоемъ таятся“…
— Pardon, — вмѣшался молодой человѣкъ, приподнявъ голову надъ сухарницей, — это какъ будто къ чернильницѣ…
— Что за вздоръ! Развѣ чернильница можетъ няньчить. А всѣ эти дивныя произведенія! „Русланъ и Людмила“, „Евгеній Онегинъ“, — вѣдь всему этому научила его нянька!
— Неужели и „Евгеній Онегинъ“?. — усомнилась моя сосѣдка.
— Удивительно! — мечтательно сказалъ хозяинъ дома, — такая дивная музыка… И все это нянька!
— Finissez! Только теперь я и чувствую себя спокойно, когда взяла къ дѣтямъ милую старушку. Она каждый вечеръ разсказываетъ дѣтямъ свои очаровательныя сказочки.
— Да, но съ другой стороны, излишняя фантазія тоже вредна! — замѣтила моя сосѣдка. — Я знала одного дантиста… Такъ онъ ужасно много о себѣ воображал… То есть, я не то хотѣла сказать…
Она слегка покраснѣла и замолчала.
— А сколько возни было съ этими боннами! Была сначала швейцарка. Боже мой, какъ она насъ замучила! Иванъ Андреичъ до сихъ поръ безъ содроганія о ней вспомнить не можетъ. Представьте себѣ, чѣмъ она насъ донимала? — Аккуратностью. Каждое утро всѣ оконныя стекла зубной щеткой чистила. Порядки завела прямо необыкновенные. Заставила въ три часа обѣдать, а ужинать совсѣмъ запретила. Иванъ Андреичъ сталъ въ клубъ ѣздить, а я потихоньку къ Филиппову бѣгала пирожки ѣсть. Теперь положительно сама не понимаю, какъ она такую власть надъ нами забрала. Прямо пикнуть не смѣли!
— Говорятъ, есть такіе флюиды… — вставилъ хозяинъ, сдѣлавъ умное лицо.
— Finissez! Наконецъ, избавились отъ нея. Взяла нѣмку. Все шло недурно, хотя она сильно была похожа на лошадь. Отпустишь ее съ дѣтьми гулять, а издали кажется, будто дѣти на извозчикѣ ѣдутъ. Не знаю, можетъ быть, другимъ и не казалось, но мнѣ, по крайней мѣрѣ, казалось. Каждый можетъ имѣть свое мнѣніе. Тѣмъ болѣе, я — мать.
Мы не спорили, и она продолжала.
— Прихожу я разъ въ дѣтскую, вижу — Надя и Леся укачиваютъ куколъ и какую-то нѣмецкую песенку напѣваютъ. Я сначала даже обрадовалась — успѣху въ нѣмецкомъ языкѣ. Потомъ, какъ прислушалась — Господи, что такое! Ушамъ своимъ не вѣрю: „Wilhelm schlief bei seiner neuen Liebe!“ — Выводятъ своими тоненькими голосками. Я прямо чуть съ ума не сошла.
Въ комнату вошла горничная и что-то доложила хозяйкѣ дома.
— А-а! вотъ и отлично! Теперь шесть часовъ, и няня сейчасъ начнетъ разсказывать дѣтямъ сказку. Если хотите, господа, полюбоваться на эту картинку въ жанрѣ… въ жанрѣ… какъ его? Ихъ еще два брата…
— Карлъ и Францъ Моръ — подсказалъ молодой человѣкъ.
— Да, — согласилась было хозяйка, но тотчасъ спохватилась. — Ахъ нѣтъ, на „Д“…
— Решке, что-ли? — помогъ мужъ.
— Finissez! Въ жанрѣ… въ жанрѣ Маковскаго. Такъ вотъ — картинка въ жанрѣ Маковскаго. Я всегда обставляю это такъ фантастично. Зажигаемъ лампадку, няня садится на коверъ, дѣти вокруг. C’est poétique. Такъ что же, — пойдемте?
Мы согласились, и хозяйка повела насъ въ кабинетъ мужа и, тихонько пріоткрывъ дверь въ сосѣднюю комнату, знакомъ пригласила насъ къ молчанию и вниманію.
Въ дѣтской, дѣйствительно, было полутемно. Горѣла только зеленая лампадка. И тихо. Скрипучій старушичій голосъ прорывался сквозь шамкающія губы и тягуче разсказывалъ:
«Въ нѣкоторомъ царствѣ да не въ нашемъ государствѣ, жилъ былъ старикъ со старухою, старые престарые и дѣтей у нихъ не было.
Вотъ погоревалъ старикъ, погоревалъ да и пошелъ въ лѣсъ дрова рубить.
Рубитъ, рубитъ, вдругъ откуда ни возьмись выкатилась изъ лѣсу кобылья голова.
— Здравствуй, говоритъ, папаша!
Испугался мужикъ, однако дѣлать нечего.
— Какой, говоритъ, я тебѣ, кобылья голова, папаша?
— А такой, что веди меня къ себѣ въ избу жить.
Потужилъ мужикъ, потужилъ, однако видитъ дѣлать нечего. Повелъ онъ кобылью голову къ себѣ домой.
Подкатилась кобылья голова подъ лавку, три года жила, пила, ѣла, мужика папашей звала.
Какъ на третій годъ выкатилась кобылья голова изъ подъ лавки и говоритъ мужику:
— Папаша, а папаша, я жениться хочу!
Испугался мужикъ, однако дѣлать нечего.
— На комъ-же ты, спрашиваетъ, кобылья голова, жениться хочешь?
— А такъ что, говоритъ, иди ты во дворецъ и сватай за меня царскую дочку.
Потужилъ мужикъ, потужилъ, однако дѣлать нечего. Пошелъ во дворецъ.
А во дворцѣ царская дочка жила. Красавица раскрасавица. Носикъ у ей востренькій, а глаза маленькіе, что серпомъ прорѣзаны.
И живетъ она богато богатѣюще.
Все то у нея есть, что только ея душенькѣ угодно. Пьетъ она вино шампаньское, ѣстъ она масло параваньское, пряникомъ непечатнымъ закусываетъ. А платье на ней съ тремъ оборкамъ и маньчестеромъ отдѣлано.
А во дворцѣ-то палаты огромныя, ни перомъ описать. Самъ царь отъ стула до стула на тройкѣ ѣздитъ.
А и слугъ во дворцѣ видимо-невидимо. Въ каждомъ углу по пятьсотъ человѣкъ ночуетъ.
Сталъ старикъ царскую дочку за кобылью голову сватать.
Потужилъ царь, потужилъ, однако видитъ дѣлать нечего. Отдалъ дочку за кобылью голову.
Стали свадьбу играть, пошелъ пиръ горой. Поставилъ царь и соленаго и моченаго и жаренаго и варенаго, а старику подарил съ своего царскаго плеча лапотки новехонькіе да кафтанъ золоченый на бумазеѣ стеганый и палаты каменны и пирога кромку.
Пошелъ старикъ къ своей старухѣ! Стали они жить поживать да дѣтей наживать. По усам текло, а въ ротъ не попало!
— C’est fantastique! — хрюкнулъ молодой человѣкъ, зажавъ ротъ рукой.
— Тсс! revenons въ гостиную!