I.
Въ этой книгѣ гдѣ то говорится о „коршунѣ Промеѳея“. Очень это выразительно для автора. Всѣ говорятъ Прометей, а онъ — Промеѳей. Никто ему не указъ. Онъ захочетъ, — напишетъ утонченнѣйшій essai о Бальмонтѣ (стр. 213), захочетъ — сочинитъ суконнѣйшую статью о суконнѣйшемъ Писемскомъ (75—111). То посвятитъ Чеховскимъ „сестрамъ“ стихотвореніе въ прозѣ — прелестное стихотвореніе (169), то побрюзжитъ насчетъ „современной драмы настроеній съ ея мелькающими въ окнахъ свѣчами, завываніями вѣтра въ трубѣ, кашляющими и умирающими на сценѣ“ (стр. 83). Захочетъ — и, на зависть Скабичевскому, отдастъ десять страницъ „характеристикѣ“ Ананія Яковлева изъ „Горькой Судьбины“, а захочетъ, — и выкрикнетъ: — „Сумасшедшій это, или это онъ, вы, я? Почемъ я знаю? Оставьте меня. Я хочу думать. Я хочу быть одинъ“, (стр. 37). Капризенъ очень г. Анненскій. Трудно съ нимъ будетъ г-ну А. Б. изъ „Міра Божьяго“. Кто онъ, — декадентъ, толстовецъ, членъ партіи правового порядка? А темы г. Анненскаго! — Музыкаленъ ли геній Толстого? — Какъ отразилась болѣзнь Тургенева на его „Кларѣ Миличъ“? — Параллель между королемъ Лиромъ и Гоголевскимъ „Носомъ“. — Виньетка на сѣрой бумагѣ къ „Двойнику“ Достоевскаго. — Красочныя, отвлеченныя, оксиморныя и перепѣвныя сочетанія у К. Д. Бальмонта.
Воистину Промеѳей — этотъ г. Анненскій. И радъ онъ этому и кокетничаетъ этимъ.
II.
Книга его — интимнѣйшее созданіе въ области русской критики. Это даже не книга, а листки изъ записной книжки, записки изъ подполья. И. Ѳ. Анненскій — это такъ необычно въ русской критикѣ! — ничего не доказываетъ, ни съ чѣмъ не споритъ, ни съ кѣмъ не полемизируетъ. Онъ просто отмѣчаетъ на поляхъ любимыхъ книгъ свои впечатлѣнія, свои мечты, свои догадки, свои завѣтнѣйшія, порою неуловимыя мысли — мысли подпольнаго человѣка. — „Я человѣкъ больной, я злой человѣкъ“ — всякой своей строкой говоритъ онъ — „непривлекательный я человѣкъ“. Думаю, что у него „болитъ печень“. Очень болитъ. Въ книжкѣ своей онъ пишетъ только о любимыхъ своихъ писателяхъ, но посмотрите, какъ терзаетъ, онъ этихъ любимыхъ. Какъ радуется, какъ потираетъ онъ руки, открывая, напр., что свѣтлая повѣсть о Кларѣ Миличъ порождена предсмертными страданіями и что въ мукахъ зачатъ развеселый Гоголевскій „Носъ“.
О „Господинѣ Прохарчинѣ“ онъ такъ и признается: — „Я люблю (замѣтьте это люблю!) и до сихъ поръ перечитывать эти чадныя, молодыя, но уже такія насыщенныя мукой страницы, гдѣ ужасъ жизни исходитъ изъ ея реальныхъ воздѣйствій“ и т. д.
Этюдъ г. Анненскаго о „Власти Тьмы“ — чуть ли не самое злое и самое желчное, что было сказано о Толстомъ. И тѣмъ злѣе самое это злое, что вытекаетъ оно изъ восторженнаго: — „Въ чьей дѣятельности было болѣе дерзанія? Чей анализъ былъ глубже и безстрашнѣе? — Но не будемъ закрывать глазъ на цѣну этого дерзанія и этого мужества. Сквозь Митрича я вижу не ересіарха, я вижу и не реалиста-художника. Я вижу одно глубокое отчаяніе. Вотъ она черная бездна провала, поглотившая всѣ наши иллюзіи: и героя, и науку, и музыку… и будущее… и, страшно сказать, что еще поглотившая…“ (126 стр.).
Какъ подпольный человѣкъ радовался своей зубной боли, такъ и г. Анненскій радуется, когда настигнетъ у Достоевскаго „бездны ужаса не только въ скверныхъ анекдотахъ, но даже въ приключеніяхъ подъ кроватью въ жанрѣ Поля де-Кока“ (стр. 46). Ликуетъ, злорадствуетъ, ибо относится къ этимъ безднамъ не какъ къ журнальнымъ схемамъ, а какъ къ собственнымъ страданіямъ. У него, повторяю, дневникъ.
III.
До сихъ поръ журнальная критика была и парламентомъ, и университетомъ, и революціонной баррикадой. Теперь — критика будетъ подпольемъ. Теперь, когда для баррикадъ найдены Московскія улицы, а для парламента — Таврическій дворецъ, критика, наконецъ-то можетъ уйти къ себѣ въ подполье и освободиться отъ тяжелыхъ оковъ свободолюбія. Больше ужъ ей не придется брать свой журнальный вандализмъ критеріемъ для твореній великаго и мудраго народа.
Теперь, чуть придетъ свобода, — а она придетъ черезъ годъ, черезъ пять, — конецъ этому владычеству гг. Протопоповыхъ, Скабичевскихъ, Богдановичей, — и какъ ихъ еще зовутъ. Пусть себѣ они идутъ въ парламентъ, но что же имъ дѣлать въ искусствѣ! До сихъ поръ имъ некуда было идти — и они поневолѣ всѣ свои парламентскіе дебаты о лошадныхъ и безлошадныхъ вели подъ видомъ критики Фета или Достоевскаго.
Теперь критикѣ нужно подполье. Тамъ искусства не дѣлаютъ лозунгомъ политической борьбы. Тамъ страдаютъ искусствомъ, радуются искусству, тамъ —
A thing of beauty is a joy for ever. (Keats).
Порою его тамъ отражаютъ. И вотъ „книга отраженій“. Первая книга будущаго подполья.
Въ подпольи знаютъ тайну самоцѣльнаго духа. Утилитаризма тамъ чуждаются, какъ и въ подпольи Достоевскаго. И о Бальмонтѣ тамъ знаютъ, что „Son influence sur notre jeune littérature a deja été considérable. Elle ira tous les jours grandissante. Salutaire? Néfaste? Qu’importe! Elle nous apporte de nouvelles matières à penser, de nouveaux motifs de vivre“.
А выше этихъ nouvelles matières да nouveaux motifs не знаетъ подпольный нигилизмъ ничего. Такъ же какъ и встарину, подполье бунтуетъ противъ бентамовской таблицы умноженія. Для него — призывъ къ столу больше хлѣба и колоколъ выше колокольни. Духовное творчество является вещью въ себѣ — вотъ скрытый постулатъ подполья. Для него „въ этомъ и лежитъ залогъ широкаго развитія силъ человѣческаго духа въ области эстетической, а также и ея законѣйшаго самодовлѣнія“ (стр. 18).
А что выше всѣхъ nouveaux motifs — выше и колокола, и колокольни — подполье не знаетъ. Въ подпольи темно и душно.[1]
Примѣчанія
[править]- ↑ Конечно, я взялъ г. Анненскаго въ идеальномъ его направленіи. Мнѣ кажется, что критика должна брать писателя не въ его отклоненіяхъ отъ себя, а, напротивъ, въ его приближеніяхъ къ себѣ. Я знаю, нервозность г. Анненскаго часто фальшива, его паѳосъ поддѣленъ, интимный стихъ его часто переходитъ въ вульгарный. Многое произвольно и не оправдываетея даже формой, которую онъ отвоевалъ себѣ. Знаю я также, что не все у него отъ Промеѳея, а кое-что и отъ Мережковскаго. То, напр., послышится „Гоголь и чортъ“, то „Толстой и Достоевскій“. А нижеслѣдующая цитата развѣ не вся она изъ Михайловскаго: „Въ ученіи Толстого есть одно недоразумѣніе или, можетъ быть, противорѣчіе, лишь иллюзорно прикрытое: это ученіе, ждущее отъ людей смиренія, само основано на гордынѣ. Кто смѣетъ встать между мною и моей правдой? Богъ во мнѣ и нигдѣ болѣе“. Все это я прекрасно вижу, но пытаюсь постичь писателя въ его ликѣ, а не въ его лицѣ, въ утвержденіи, а не въ отрицаніи его духа. К. Ч.