Онѣ начинаютъ пѣть часовъ съ шести утра. Изъ окна моей комнаты я могу видѣть прачешную, гдѣ онѣ работаютъ, и вылетающіе изъ дверей клубы бѣлаго пара, словно пронизаннаго стальными вибрирующими нитями, ихъ звонкими и глухими, рѣзкими и тягучими разнообразно-ужасными голосами.
Отъ голосовъ этихъ нельзя ни укрыться, ни спастись. Они найдутъ и разыщутъ васъ всюду, они прервутъ вашъ сонъ, оторвутъ ваше вниманіе отъ работы, отъ интересной книги, и, незримымъ тонкимъ крючкомъ подцѣпивъ вашу протестующую и негодующую душу, потянутъ ее въ царство пошлости, изъ которой рождены.
Нужно бѣжать, прямо бѣжать на улицу, — мелькаетъ въ головѣ. Но вы бросаете взгядъ на письменный столъ, гдѣ лежитъ неоконченная работа, вспоминаете раскаленные камни мостовой и остаетесь дома.
А онѣ поютъ, поютъ, поютъ… Репертуаръ ихъ пѣсенъ самый несложный, но къ нему никогда нельзя привыкнуть, какъ не могли привыкнуть дѣти Якова Д’Арманьяка къ тому, что, по приказанію Генриха VIII, имъ выдергивали каждый день по одному зубу; не могли, несмотря на все однообразіе этой пытки.
Куда уплыла широкая стонущая волна старой русской пѣсни, съ ея грустными захватывающими переливами, съ наивными безсознательно-красивыми словами? Неужели она безповоротно вытеснена безобразными и безсмысленными фабричными напѣвами? Въ глуши Могилевской губерніи, на разстояніи болѣе ста верстъ отъ желѣзной дороги, деревенскія бабы распѣваютъ «Канхветка моя лядинистая». Этотъ гостинецъ, вмѣстѣ съ безобразными «модными» кофтами, принесли имъ мужья изъ далекихъ городовъ, куда они ходятъ на заработки.
Знаменитыя пѣсни „Не одна во полѣ дороженька“, „Не бѣлы снѣги“ — заброшены совсѣмъ. Деревенская молодежь ихъ не любитъ, говоритъ, что это пѣсни мужицкія (оказывается, что мужикамъ не нравится „мужицкое“, ихъ же собственное свойство!).
Я вспоминаю эти красивыя, полузабытыя пѣсни, а тѣ, тамъ внизу, все поютъ и поютъ! Сегодня нѣтъ между ними согласія и единства. Каждая тянетъ свое. Вотъ широкимъ сѣрымъ винтомъ крутится однообразная тоскливая мелодія, прерываемая длинными паузами, во время которыхъ я замираю отъ ожиданія, отъ смутной надежды, что этотъ куплетъ былъ послѣднимъ. Но винтъ продолжаетъ кружиться, ввинчивается въ мои мысли, разбиваетъ ихъ…
„Мамашенька руга-ала!“
Широко, повѣствовательно и убѣдительно сообщаетъ новый тягучій голосъ, и мнѣ кажется, что я вижу источникъ его — растянутый поблекшій ротъ, увѣнчанный круглымъ краснымъ носомъ, и я всецѣло, становлюсь на сторону „мамашеньки“, которая ругала.
А вотъ другой восторженный голосъ предлагаетъ полюбоваться совершенно невообразимымъ пейзажемъ, но, должно быть, упоительнымъ.
„Посмотри надъ рѣкой
Вьется мраморъ морской“.
А вотъ еще новый куплетъ, который даже приводитъ меня въ умиленіе.
„Напишу я твой портретъ,
Господа будутъ съѣажаться,
На портретикъ любоваться,
Въ одинъ голосъ говорить:
Да и что это за прелесть!
Неужели человѣкъ?“
О, свѣтлая, дѣвственная, нетронутая глупость! Глупость, передъ которой, по словамъ Гете, преклонялись даже боги!
А онѣ все поютъ, поютъ… Я ненавижу ихъ! Я возмущаюсь противъ себя самой, но я ненавижу ихъ! Я стараюсь внушить себѣ мысль, что это бѣдныя женщины труженицы, что пѣснью своей онѣ скрашиваютъ жизнь, облегчаютъ трудъ, что это ихъ неотъемлемое право, но мысль эта скользитъ по поверхности моей души, не затрагивая ее.
Потомъ я начинаю утѣшать себя, что не могутъ онѣ пѣть безъ отдыха весь день. Должны же онѣ, наконецъ, хоть обѣдать, что-ли! И я представляю себѣ большіе, огромные куски хлѣба, которыми мысленно затыкаю всѣ эти отверзтые, звенящіе и гудящіе рты.
Но онѣ, вѣроятно, обѣдаютъ по очереди, потому что голоса ихъ не смолкаютъ весь день.
„Не смѣйся надо мной,
Господь тебя накажетъ
Возвратною женой“.
„Возвратною женой!“ Какъ это звучитъ! „ Возвратная жена!“ Словно возвратный тифъ. Нѣтъ, еще хуже. Мой утомленный мозгъ рисуетъ мнѣ странныя, нелѣпыя картины… А онѣ все поютъ, поютъ…
Я смотрю на часы — четыре! Итакъ, полдня я слушаю ихъ. Да, да! Онѣ поютъ, а я слушаю! Мнѣ начинаетъ казаться, что я сошла съ ума, что реально существовать не можетъ такого ужаса.
Въ продолженіе получаса думаю объ инквизиціонныхъ пыткахъ. Торквемада! Дѣтскія забавы! Грубые примитивные пріемы для вызова физическихъ страданій.
Прачку! Одну петербургскую прачку нужно было имъ.
Я мысленно предаю всѣхъ своихъ враговъ, затѣмъ друзей и родственниковъ, затѣмъ клевещу на близкихъ и дальнихъ своихъ. Какой жертвы хочешь ты отъ меня еще, прачка?
Послѣднее средство: возьму старую, давно знакомую, давно любимую книгу. Она захватитъ мою душу, уведетъ ее за собою. Я беру томъ Шекспира, открываю его и, оборачиваясь къ окну, говорю заклинание: „Прачка! Трехвѣковая нетлѣнная красота въ рукахъ моихъ. Сгинь! Пропади!“
Я читаю, глаза скользятъ по строчкамъ, которыхъ я не вижу, не понимаю, не могу понять. Я слышу какъ „ругаетъ мамашенька“ и „вьется надъ рѣкой морской мраморъ“! Спасенья нѣтъ. Я бросаю книгу и начинаю метаться по комнатѣ, ломая руки и повторяя какъ Леди Макбетъ: „It will make me made! It will make me made!“
А онѣ все поютъ! поютъ! поютъ!…