Для тех, кто не живал в восточных окраинах Европейской России, со словами, приведёнными в заголовке нашей статьи, едва ли соединяется какое-нибудь определённое, конкретное представление: религиозная жизнь нехристианских племён нашего отечества вообще очень мало у нас известна. А между тем, здесь, на инородческом востоке, вопрос об „отпавших“ очень большой и больной вопрос, затрагивающий интересы широких слоёв инородческого населения. „Отпавшие“ — одна из самых несчастных групп этого населения, расплачивающаяся за грехи и ошибки не свои, а предыдущих поколений. В сущности, название „отпавших“ совершенно неправильно присваивается этой группе. В громадном большинстве случаев „отпавшие“ в действительности никогда и не были христианами, а только назывались ими, так что и „отпадать“ им было не от чего.
Как известно, в сравнительно недалёком еще прошлом обращение инородцев, магометан и язычников, в христианство совершалось очень легко и быстро, целыми массами; но действительность далеко не соответствовала при этом видимости. „Обращённые“ инородцы и после того, как они зачислены были в ряды православных, оставались на самом деле такими же язычниками и магометанами, какими были ранее. Так выросли целые поколения, мирно пребывавшие в своем „двоеверии“. Но порой это противоречие между легальною видимостью и действительностью резко вскрывается, иногда благодаря каким-нибудь случайностям, чаще — в моменты оживления и подъёма религиозного настроения этих номинальных христиан, ведущего за собою явные „оказательства“ их непринадлежности к тому исповеданию, в котором они законно „числятся“. Они переходят тогда в разряд „отпавших“ и несут на себе все легальные последствия „отпадения“. И чем искреннее и глубже было то религиозное возбуждение, которое заставило их разорвать с номинальным своим исповеданием, тем тяжелее оказывается создающееся для них веледствие этого „отпадения“ положение — положение людей, не приставших ни к тому, ни к другому берегу и не имеющих возможности выполнять открыто обряды ни той, ни другой религии.
Красноречивую иллюстрацию к истории отпадений составляют судьбы секты „кугу-сортинцев“, возникшей среди инородческого населения Вятской губернии в последней четверти прошлого века.
В последние десятилетия в среде инородцев восточной окраины вообще замечается какое-то особенное движение, свидетельствующее об их духовном росте и о новых, назревших в их недрах, духовных запросах. Не удовлетворяясь своими старыми языческими верованиями и в то же время не ведая истинной христианской религии, инородцы в своем стремлении удовлетворить этим запросам создают новые вероучения, вкладывая в них своё новое миросозерцание.
Такое вероучение и появилось лет 20—25 в Яранском уезде Вятской губернии в среде крещёных черемис, которые после этого открыто отказались от православия. Вероучение это известно под именем „кугу̀-сорта̀“, — от названия большой свечи, которая зажигается при молении.
К сожалению, «вероучение „кугу̀-сорта̀“ литературе нашей неизвестно», — говорит автор посвящённой ему статьи „Черемисское вероучение“, в „Истор. Вест.,“ 1895 г., сентябрь. Это верно почти буквально, ибо это учение послужило предметом содержания только двух брошюр, напечатанных в Вятке, в 1893 году. Одна из них называется: „Извлечение из дневника епархиального миссионера“ — протоиерея о. Василия Мышкина, а другая носит название «Секта „кугу̀-сорта̀“ среди черемис Яранского уезда», издана без означения имени автора. Сверх того, в № 208 и № 209 „Прав. Вестника“ за 1890 год, в фельетонах, посвящённых особенностям быта инородцев волжско-камского края, по поводу казанской промышленной выставки 1890 г., есть несколько интересных строк, касающихся учения „кугу̀-сорта̀“. Кроме того, можно ещё указать на „Петерб. Ведомости“ (№ 167, от 21 июня 1898 г.), в которых помещена довольно большая статья о кугу̀-сортинцах, и на заметку г. Грумова в „Красноярских Губ. Ведомостях“.
А между тем, это вероучение заслуживает самого глубокого внимания, свидетельствуя о чрезвычайно важном духовном кризисе, который теперь переживается нашими инородцами. Позволяем себе поэтому несколько остановить на нём внимание читателей. В дальнейшем изложении мы воспользуемся извлечениями из упомянутых двух брошюр, приводимыми в статье „Истор. Вестника“, опуская лишь всё описание обрядовой стороны нового черемисского вероучения.
Последователи вероучения „кугу-сорта“ утверждают, что Богом создано и старой библией установлено 77 вер, по особой вере для каждого человеческого племени, и этим столько же разъединились народы, как разъединены Богом различные древесные породы: ель, липа, осина, берёза и проч. Некоторые черемисы говорят, что старою библией установлено шесть вер книжных и одна не книжная, а языческая, — язычная… Признавая лишь устные предания, черемисы считают, что существующая библия выдумана попами для обрусения черемис, а старая, настоящая библия, по одному мнению, скрыта попами, по другому — взята на небо, а по третьему хранится за морями… Но, отрицая существующую библию, кугу-сортинцы почитают ветхозаветных праведников, особенно Авраама, и даже называют свою веру авраамовскою. „Для смягчения сердец“, кугу-сортинцы, по примеру царя Давида, играют при молениях на гуслях…
В начале возникновения этого вероучения местное духовенство, стоящее в стороне от инородцев, не обращало на него большого внимания. И только тогда, когда последователи „кугу-сорта“, 27-го декабря 1887 г., подали прошение государю о дозволении им беспрепятственно исповедывать новую веру, а затем стали открыто заявлять о своём отпадении, тогда начались дознания и расследования.
На вопрос о том, какой они веры, „отпавшие“ называли себя „изустно язычествующими белыми черемисами“, а учение своё — „верованием древне-бело-черемисской, потомственно-обычной веры и обряда кугу-сорта“; они объясняли, что царь не запрещает языческой веры; что Бог дал шесть вер книжных и одну язычную, которую они и признают; что эта вера передаётся словами, изустно, от предков к потомкам, и для них нет письменного божественного закона, нет таинств, и они знают только одного Бога, сотворившего мир, которому и молятся, каждый про себя. Эта „лёгкая“ вера, как они называют, дана им, по их мнению, потому, что они, черемисы, люди неграмотные; обязанностей по этой вере они никаких не несут и повинностей за неё не платят, не дают ни на церкви, ни на духовенство. Они утверждали, что предки их не были христианами и приняли христианскую веру не по своей охоте и всегда оставались тайными язычниками; сами они также были записаны христианами только для счёта,[1] а ныне желают следовать примеру предков. Как на причину отпадения в язычество, они указывали на денежную притязательность духовенства, особенно при венчаниях и похоронах, и на тяжесть платежа руги, а затем также и на то, что они не могут быть хорошими христианами уже по одному тому, что не понимают церковно-славянского языка и обрядов православной церкви, а духовенство не знает их языка. Они убеждены, что духовенство возбудило против них преследование из-за отказа их платить ругу, ибо когда они раньше из робости исправно отдавали ругу и вносили платежи на церковь и содержание причтов, то духовенство, хорошо зная, что они язычники — молчало.
Царя язычники считают земным Богом, но признают обязательными для себя лишь законы гражданские, не имеющие никакого отношения к вере. Отбывать воинскую повинность и общественные службы по выборам они соглашаются, но только под условием, если они не будут при этом принимать присягу.
„Чистым и светлым духом поклоняемся мы Высочайшему Единому Богу, Вседержителю Мира, — говорили черемисы на допросах. — Поклоняемся без сотворения кумира. А чёрного духа, кереметя, отвергаем!..“
Вместе с тем, они не признают и кровавых жертв, которые приносились их предками.
„Моление у нас бывает так, — описывали черемисы в своем прошении, поданном в суд, — все стоим на ногах; не крестясь, одними поклонами все до одного с усердием просим Высочайшего Бога, чтобы он простил нам грехи, дал здоровья нам и нашему скоту, урожай хлебов, сохранил бы от всех несчастных бедствий, благодарим Высочайшего Бога за всё прежнее, приносим моление за Царя и за весь Его Царский Дом, за всё воинство, начальство и добрых людей, за всех умерших, которые уготовали бы Царство небесное. Моление совершаем в домах и лесных рощах древних времён по принятым нами обычаям; исполнение церковных правил не требуется, почему и не можем их исполнять“.
Как видно из этого, «между кугу̀-сорта̀ и прежними языческими преданиями черемис нет ничего общего, замечает автор цитированной выше статьи г. С. М. С—ов[2], и учение „кугу̀-сорта̀“ представляется совершенно новым явлением в духовной жизни черемис, не имеющим ещё прочно установившихся форм, а находящимся в периоде дальнейшего развития. Ясно, что в духовном миросозерцании сектантов „кугу̀-сорта̀“, в сравнении с грубыми верованиями их предков, видим крупный прогресс, направленный на реформирование прежних языческих верований черемисского племени». Г. С. М. С—ов приводит при этом мнение миссионера г. Романова, исследователя вероучения „кугу̀-сорта̀“, находившего, что религиозное движение, свидетельствуя о духовном прогрессе черемис, в то же время свидетельствует о развитии в черемисах национального самосознания и о желании сплотить черемисское племя путём крепкого охранения его языка, особенностей быта и главное — самостоятельной веры. Считая эту цель вполне естественной и законной, г. С. М. С—ов задаётся в то же время вопросом: можно ли назвать язычеством поклонение единому высочайшему Богу?.. Тем более, что богомоление этих „отпавших“ представляет, в сущности, близкое подражание православному богослужению, вплоть до таниства причащения. Поэтому нам кажется совершенно справедливым замечание автора статьи „Язычество в Вятской губ.“[3], что секта „кугу̀-сорта̀“ является по существу христианской, но только рационалистического характера.
Убеждённые, что царь не запрещает им „верить по-своему“, черемисы подавали, между прочим, такое прошение в яранское уездное по крестьянским делам присутствие: „На церковно-приходском сходе села Краснорецкого, Кадалинской волости, — объясняли они, — мы отказались от церковных сборов и от работ по случаю нашей древне-черемисской языческой веры. Несмотря на это, нас наряжают на таковые, а потому покорнейше просим нас от церковных сборов и от работ по случаю нашей веры освободить“.
Но еще замечательнее то, что эти „отпавшие“ экспонировали на казанской выставке в 1890 году все предметы, употребляемые ими при своих богослужениях (Казань, 1890 г., 107 стр. 1-го научного отдела каталога — отдел историко-этнографический: об этом имеется также заметка в брошюре И. Н. Смирнова „Этнография на казанской научно-пром. выставке. Казань, 1890“). Всего было выставлено до 70 предметов. За это комитет выставки присудил медаль „за трудолюбие“ Ивану Иванову, а обществу крестьян деревни Упши похвальный лист. Последователи „кугу̀-сорта̀" истолковали эти награды в том смысле, что начальство признало их веру, за которую и дало им награду.
— Скажите же пожалуйста, с какою целью вы представили на выставку принадлежности вашей веры? — спрашивал черемис г. Мошков („Город Царевококшайск“, Ежемесячные приложения к „Ниве“, за 1901 г., № 5).
— Мы хотели ознакомить с ними русское общество, хотели показать, что в нашей вере нет ничего вредного, позорного и запрещённого, — отвечали они. — Мы ничего и ни от кого не скрываем: приходи и спрашивай нас о чём угодно, мы ничего не утаим, потому что в нашей вере нет ничего тайного. У нас даже нарочно всё время оставался на выставке наш человек, который давал публике все объяснения.
Вскоре, однако, кугу̀-сортинцам пришлось горько разочароваться в значении полученных ими наград. Начальство привлекло их к суду по 185 статье ул. о наказаниях, как отпавших в язычество. Всех дел было рассмотрено в течение трёх лет, 1890—1892 г., 14. Из числа привлечённых к суду осуждено 23 лица, оправдано 1 лицо, во время следствия и суда 1 лицо вновь присоединилось к православию и 1 лицо присоединилось после обвинительного приговора. Это, вероятно, сотский Ружбеляев, который в виду взятия в опеку его имущества и отдачи, по постановлению суда, в распоряжение опекунов, воскликнул: „У меня 15 тысяч денег и я должен отдать опекуну распоряжение ими? Ни за что“!…
Впрочем, приведём лучше простой и безыскуственный рассказ самих кугу̀-сортинцев о их печальной судьбе, слышанный г. Мошковым в г. Царевококшайске. «Мы родом не здешние, — рассказывали они, — а из Яранского уезда, из разных волостей и из разных деревень (Упши, Большого Ерша, Больше-Рудкинского и Яштурода). Хотя мы и числились православными, но в сущности никогда ими не были. Мы православия даже и не знали, никто нас ему никогда не учил, так какие же мы православные? Наша языческая вера существовала издревле у наших дедов и отцов. Но они скрывали её из страха перед властями. Мы первые, которые открыто заявили свою веру. Начальство, светское и духовное, уже давно знало, что мы не хотим быть православными, но не обращало на нас внимания. Тогда-то мы и представили принадлежности нашего богослужения на казанскую выставку. Так бы мы и жили спокойно до настоящего времени, да на беду мы отказались платить духовенству ругу. Вот тогда-то и начались наши беды. Начальство предложило деревенскому обществу дать приговор об административной высылке нас, как зачинщиков, в Сибирь. Дело это сначала не удавалось, потому что нашу сторону принял земский начальник; но, в конце концов, нас восьмерых выслали в Сибирь на поселение, половину в Мариинский уезд Томской губернии, а половину в Ишимский уезд Тобольской губернии. Это случилось в 1893 году[4]. Жилось нам в Сибири очень плохо… В 1897 году, по случаю коронации, вышел манифест об освобождении административных ссыльных. Мы, узнавши об этом, подали прошение к губернатору и получили билет на свободное возвращение обратно в Россию, только без права жить в нашем родном уезде. Однако, мы, как только въехали в Россию, так и отправились прежде всего домой, в наши сёла, потому что нам некуда было больше идти. Прожили мы там два месяца, а потом священкики узнали о нашем пребывании и донесли. Высидели мы четыре дня в арестном доме за переход границы, а потом нас по сельскому этапу препроводили сюда. Проживши здесь некоторое время, мы попросились у исправника, чтобы он позволил нам жить в деревне Ошламчакша, Арвинской волости, здешнего Царевококшайского уезда (всего верстах в пяти от нашей родной деревни). Нам разрешили. Мы прожили там месяц или два, а потом нас зовут в волостное правление. Туда приехал наш исправник и говорит нам: „Ну, братцы, вам надо переехать опять в Царёв, потому что ваше духовенство не позволяет вам жить здесь“. Мы переехали сюда и уже больше отсюда не отлучались. Только один из нас нанялся было служить в селе Кутьялах, Арвинской волости. Прожил он там недели три, а потом раз ночью приезжает на мельницу урядник из Яранского уезда, постучал к нему, посмотрел на него и уехал. А потом оттуда написали к нашему исправнику бумагу, человек наш вернулся сюда, и с тех пор мы здесь окончательно поселились. Так мы устроились и попривыкли здесь, люди здесь хорошие, да беда только в том, что мы и здесь-то еще не приписаны, а числимся всё ещё в Сибири. К сельскому обществу нам приписаться нельзя: надо землю свою иметь; хотели было записаться мы в городские мещане. Всё сначала устроилось хорошо, и городской голова соглашался, исправник, да узнало про это наше яранское духовенство, написало, кому следует, бумагу — и нам отказали. Всё бы ничего, здесь жить можно, да приходится каждый год выправлять паспорта из Сибири. Спасибо здешнему исправнику: хороший он человек, дай ему Бог здоровья, он всё нас жалеет и сам выписывает нам каждый год паспорта, а то что бы мы без него поделали? Вот хотим теперь подавать прошение в министерство, чтобы нам дозволили где-нибудь здесь приписаться»…
Все места своего рассказа кугу̀-сортинцы подтверждали соответствующими бумагами, и вообще они бережно сохраняют не только всю переписку по поводу их дела, но даже хранят все вырезки из газет, заключающие заметки и статьи о них и об их веровании, причём с трогательной наивностью ссылаются в своих прошениях на эти статьи, как на законы. „Лиц, из-за которых пришлось пострадать кугу-сортинцам, ни один из них ни разу не побранил, говорит г. Мошков, а о несчастьях своих они рассказывали так, как будто виновниками их были не люди, а какие-то непреоборимые силы природы, вроде пожара, наводнения или землетрясения. Их религиозное движение имело отдалённое сходство с нашим расколом, но только без его нетерпимости и ожесточения. Что касается высокой нравственности царевококшайских кугу-сортинцев, то оспаривать ее нет никакого основания: „Кугу-сортинцы“ славятся своей необыкновенной честностью и чистотой нравов. Нет, говорят, человека более честного и добросовестного, в качестве ли торговца, служащего или работника, как кугу-сортинец. Если ему поручить какое-либо дело, то можно спать спокойно, — этот человек будет заботиться о нём, как о своем собственном, и не утаит ни единого гроша, хотя бы ему были доверены бесконтрольно какие угодно суммы. Интересно, что такие отзывы о кугу-сортинцах дают не только обыкновенные смертные, но даже служащие в полиции, которые по самой своей профессии несклонны бывают к иллюзиям.
Братья Якмановы и другие „коноводы“ и „зачинщики“, — которым у нас, по обыкновению, приписали всё зло и в этом случае, — понесли кару, и официально секта считается уже не существующей, хотя внутренняя духовная эволюция, совершающаяся в таинственных недрах инородческих народов, разумеется, продолжается по-прежнему. Карой и преследованием „зачинщиков“ нельзя было, конечно, уничтожить всех кугу-сортинцев, которых собиралось до 300 человек на каждое моление[5]. Теперь они только затаили свои задушевные стремления и верования внутри себя.
В Яранском уезде мне, к сожалению, не пришлось побывать, а потому не пришлось видеть лично и „кугу-сортинцев“. Но зато мне случилось познакомиться в Елабужском уезде с „отпавшими от православия магометанами“.
Хотя встреча с ними была непродолжительна, — во время моей землемерской работы; но так как эти „отпавшие“ представляют одно из самых печальных явлений нашей жизни, которое к тому же большинству читателей почти совсем не известно, то я нахожу небесполезным сообщить о том немногом, что мне удалось видеть и узнать о них. Быть может, мои скудные сведения об „отпавших“ обратят внимание общества на положение последних, благодаря которому, „отпавшие“ являются лишёнными всех прав состояния и как бы стоящими вне закона.
К этому я должен еще добавить, что я живу в таком захолустье, где нельзя достать даже и тех очень скудных сообщений, каковые имеются в печати об „отпавших магометанах“, и мне поневоле приходится ограничиться передачей только лично слышанного и виденного.
Об „отпавших“ татарах я узнал в первый раз, живя несколько лет тому назад в Казани, из судебного отчёта, помещённого в „Биржевых Ведомостях“. В этом отчёте сообщалось о том, что в одном из окружных судов судилось несколько человек уфимских татар, которые никак не могли понять своей вины и того, за что их судят.
— Ведь вы православные? Вы были крещены? — спрашивали их.
— Засем кряшен? Ми не кряшен… Не православ… Ми мухаметан… — горячо уверяли они.
— Но ведь вот метрики. Там вы записаны.
— Засем писаны?.. Ми не хотим писаны… Наша вера мухаметанской… Ми мусульман…
— Но ведь тебя вот зовут Николаем, а тебя Петром… Вы так и записаны.
— Нит, засем Пэтра? Засем Микола?.. Я Хабибулла, а туварища Тухватулла… Засем Пэтра!..
Помню, что, по словам отчёта, всё заседание суда по этому делу прошло именно в подобных препирательствах, в которых ни суд, ни подсудимые никак не могли разъяснить хорошенько, в чём заключается „преступление“ обвиняемых татар. Суд старался подробнее и обстоятельнее разъяснить им, что они не магометане и не имеют права так верить, а должны верить по-православному, потому что ещё их отцы были крещены и записаны в метрики… Если же они не перестанут исповедывать магометанство, то они совершат тяжкое преступление, за которое должны понести суровое наказание…
Обвиняемые же твердили, что они всё время были магометанами, всегда исповедывали эту религию и не могут верить иначе, а о православной вере не имеют даже понятия и худого никому ничего не сделали, почему ни какой вины за собой признать не могут.
— Вот вы служите среди татар, — обратился я вскоре после прочтения этого отчёта к знакомому волостному писарю „из интеллигентных“, г-ну П. Не можете ли вы объяснить мне, что это такое за „отпавшие от православия татары“? Давно ли началось их отпадение? Каким образом? Под влиянием каких причин? Каково их настоящее положение?..
— Тяжёлое их положение, — ответил мне г. П., — очень тяжёлое… Это какие-то парии и буквально лишенные всех прав состояния… Я хотел было как-то даже написать об этом статейку, да, знаете ли, все делишки разные мешали, то да сё… Так и не мог собраться… А интересно! Давно бы пора обратить на них внимание, между тем, до сих пор ничего дельного о них не встречалось… Впрочем, может быть, и было что, но только мне-то на глаза не попадалось…
— История этих „отпавших“ еще требует изучения, требует основательного обследования, — продолжал г. П. — Мне, по крайней мере, она неясна во многом… Служу я писарем, правда, ещё недавно и достаточно вникнуть в подробности не успел. Ну, да и трудненько что-нибудь разузнать: заговоришь об этом с муллой или с каким умным татарином — он или притворится, что не понимает, или разговор на что-нибудь другое переведёт…
— Напуганы, — ну, и боятся…
— Как известно, ещё при покорении татар их крестили силой целыми деревнями. Приводили их силой же в православную веру и потом, особенно в разные аракчеевские времена… Крестить-то их крестили, но затем их оставили на полный произвол. И образ жизни, и все обычаи крещёных татар оставались прежние. Правда, их гоняли силой в церковь и заставляли из-под палки исполнять, — конечно, внешним только образом, — некоторые христианские обряды. Но при этом никто не пытался даже научить новокрещёных хотя бы русской грамоте, сообщить хотя самые краткие понятия о новой вере… Да и некому было!.. Священники татарского языка не знали. Книг духовных на татарском языке не было. Богослужение совершалось на церковно-славянском языке, который и русскому-то простому человеку непонятен. Что же мог понять татарин, даже если бы и пожелал?.. Бедное и само тёмное духовенство, занятое собиранием „руги“, вполне довольствовалось формальным отношением к религии со стороны новых христиан. Крещёные же татары, посещая для вида церковь, тем не менее всячески старались как-нибудь избежать исполнения христианских обрядов, особенно крещения и брака.
Новокрещенцы не жалели денег, откупаясь от исполнения обрядов, и последние поэтому часто не совершались на самом деле, а лишь заносились в книги.
Так дело шло всё время. Кое-где татары открыто переходили снова в магометанство, но небольшими группами, большею частью отдельными семьями. Их жестоко наказывали и ссылали, так что от них не оставалось и следа.
Но вот лет тридцать тому назад (последние метрические записи из церквей нашей волости имеются за 1866—1868 года и то уже мало) начались массовые отпадения татар от православия. Христиане-татары прямо заявляли духовенству и начальству, что они исповедывать христианство более не желают, что они верили, верят и будут верить только так, как велит магометанство, их „родная вера“.
Тогда их стали приводить обратно в православие…
И теперь „отпавшие“ боятся даже говорить о том времени, только вздыхают, вспоминая о нём… После экзекуций многих татар выслали в Сибирь, но остальные продолжали „упорствовать“. Бились-бились с ними — ничего не могли поделать! Так и оставили, наконец, их на произвол судьбы…
„Отпавшие“ вздохнули легче. Христианство прошло для них совершенно бесследно и от того времени осталось только празднование по привычке таких дней, как Никола, Петровки, Михайлов день. Больше же от векового исповедания христианства не осталось ничего… Татарские имена, прежде скрываемые, теперь, с отпадением от православия, открыто заменили официальные христианские, и вместо Иванов, Никит, Николаев — все стали Хайбуллами, Мендыбаями, а вместо Акулин, Варвар — Гайни Зямалами и Биби Сазидами… Но так как они в метрических книгах были записаны христианскими именами, то эти имена за „отпавшими“ и сохранились в волостных правлениях в так называемых „посемейных списках“. Таким образом, каждый „отпавший“ стал иметь по два имени: одно русское, а другое татарское.
Живут „отпавшие“ обыкновенно отдельно от своих единоверцев-магометан, чаще составляя отдельные слободы и улицы. От некрещёных магометан они встречают если и не ненависть, то самое меньшее — презрение.
— Он кряшен… Он не настоящий мусульман… — говорят про „отпавшего“ остальные татары.
Так как официально они признаются христианами, то им не позволяется иметь ни мулл, ни мечетей; в церковь же к священникам они не идут, конечно, сами. Поэтому у них нет ни „законных“ рождений, ни „законных“ браков. Смерть же признаётся лишь потому, что „на смерть закон не писан"… Бывают, правда, такие муллы, хотя и редко, которые за мзду готовы иногда совершить тайком какой-нибудь обряд, но при этом „дерут“, разумеется, ужасно, и всё равно обряд, напр., брачный — не имеет никакой законной силы…
Хотя законом 1878 года и заведены в волостных правлениях метрические книги для раскольников и „отпавших“, но в этих книгах с самого начала их существования в нашем правлении нет ни одной записи. Не знаю, как в других местах. Причина этого — незнание большинством „отпавших“ этого закона и недоверие их ко всякого рода распоряжениям, касающимся их: очень уж памятно им то время, когда их „ приводили в православие“. Поэтому в посемейные списки приходится записывать „новорожденных“ уже 5—6 лет, со слов соседей, а в военную службу брать по внешнему виду…
— Отчего же вы не записываетесь в метрическую книгу? — спрашиваешь иногда. — Ведь это для вашей же пользы!..
— Крестили нас, — наша же польза, калякали… Приводили опять в православной вира — опять наша польза была… И се наша польза была, а нам, а-яй, бульно тяжела терпеть была!.. Нить, на счёт нас, видно, закон не настуящий, а пистрый… Как начальство хочить…
Судятся они между собой по своему обычаю. Да трудно и разбирать их имущественные права, когда „отпавшие“ стоят как бы вне закона, лишены прав состояния и когда их существование лишь „терпится“…
Если вздумает „отпавший“ отдать своего сына в какое-нибудь учебное заведение, то приходится брать паспорт, в котором значится, что мальчик „отпавший от православия в магометанство“. А с таким видом ни в какое учебное заведение не принимают, — у нас несколько таких случаев было… Таким образом, для „отпавшего“ наглухо закрыта дорога и к образованию. Да и мало ли что терпят ещё „отпавшие“. Приходит, напр., „отпавший“ с таким паспортом наниматься на работу.
— А! Ни нада! — холодно отказывает ему единоверец, некрещёный татарин, возвращая, ему паспорт. — Ты кряшён… Ты Иван Игнат…
Идёт „отпавший“ к русскому. Тот, видя этого „Ивана Игната“ в „сяплашке“, говорит:
— Какой же ты, братец мой, Иван, коли ты в сяплашке? Нет, ступай с Богом! пожалуй, с тобой и греха недолго нажить…
В нашей волости есть семь деревень, в которых все или половина татар „отпавшие“. Много их и в других волостях. Трудно сказать, сколько всего их в Казанской, Уфимской, Вятской и Оренбургской губерниях… Насколько мне известно, более или менее точных исследований в этом отношении не предпринималось. Но во всяком случае наберётся немало тысяч“…
К этому мы добавим от себя, что „отпадения“ не прекращаются все время и до сих пор, причем „отпадають“ от православия в магометанство то целые деревни, то отдельные семьи. Последний отчет „Братства св. Гурия“ в Казани, по словам корреспондента „Русск. Ведомостей" (№ 40, 9 февраля 1902 г.), — сообщает, что „помимо таких отпадений встречаются случаи, когда и коренные русские отпадают от православия. Особенно значительно число христиан, отпадающих в магометанство“.
Так, священник Егоров доносит, что, осматривая в прошлом году порученные его надзору школы и, объезжая с этою целью селения, где они находятся, он обнаружил такие факты. В с. Большие Савруши, окружённом со всех сторон мусульманскими деревнями, отпало от православия 12 крестьянских семейств, в д. Яныли более половины жителей „отпали в магометанство“. В с. Янсалах о. Егоров обнаружил до 80 домов, отпавших в магометанство крещёных татар. Присутствие отпавших в магометанство он наблюдал и во многих других селениях, где имеются школы братства, а крещёные татары с. Три Сосны еще в 1869 году даже подавали на высочайшее имя прошение о перечислении их в магометанство. Несмотря на такую давность „отпадения“ и упорство „отпавших“, Егоров „вёл с собравшимися крестьянами продолжительную беседу о том, что христианская вера есть единственная, истинная, спасительная, Богом данная вера, а магометанская и другие все суть пагубные, ложные веры, выдуманные людьми корыстными и грешными“.
Другой священник отмечает о переходе чуваш в некоторых селениях в магометанство. Такой же переход мне пришлось наблюдать самому и в среде вотяков Малмыжского уезда.
Мало того, один из наблюдателей за черемисскими школами сообщает, что в д. Вожеполь (Царевококшайского уезда) даже коренные русские очеремисились и переменили свой русский костюм на белый черемисский, причём удовлетворение религиозных потребностей значительно подчинилось влиянию язычествующих черемис: соблюдают черемисские праздники и ходят на черемисские моления „есть жертвенное мясо“.
Несколько лет спустя после рассказа г. П*, мне пришлось заехать по своим землемерским делам в большую татарскую деревню Турдали, Вятской губернии. Когда мы проезжали по её кривым улицам, то мне прежде всего бросилось в глаза то, что в деревне не было мечети. Напрасно я оглядывался вокруг, отыскивая тонкий, как бы взлетающий к небу, минарет, — его не было нигде…
— Странно! — подумал я. — Большая татарская деревня — и без мечети!..
На „казенной фатере“, куда меня водворили, оказался обитающим какой-то мелочной торговец. Вместе с молодой женой, он ловко метался по комнате, прибирая свой раскиданный скарб.
У одного из окон он устроил нечто вроде лавки, соорудив подобие прилавка из пустых деревянных ящиков. Округлёнными, „форсистыми“ жестами он переставил, в заключение, с места на место гирьки, сдул с железных чашек своего „баланца“ пыль — и тем закончил уборку.
— Вы уж извините… Мы тут расположились на временное пребывание, — сказал он, бойко оглядывая меня бегающими, как мышенки, глазами и потеребливая светлую острую бородёнку.
— Русских здесь, окромя нашего хозяина, никого нет, — пропела жеманно его жена, запахивая на груди накинутый платочек. — А татарьём этим я оченно брезгую…
— Да-с, из-за неё вот только и теснимся здесь, — подхватил муж. Есть тут у Незамутона хорошенькое помещеньице, — ну, не хочет… Дух, говорит, у татар чижолый, — от кобылятины, значит… Не терпит-с! Я-то ко всему принюхался, а она внове ещё — непривычна…
— Кусок в горло не идёт, мутит, как они эфтот запах противный распустят…
— Да-с, даже не кушает! Ну, я и пристроился, пока что, здесь… Недавно ещё сюда перебрались, а до этого в Кузебаеве торговали, у вотяков… Тоже самый паршивый народ, надо прямо сказать… грязищи, вонищи у них — не проворотишь, — хуже, чем свиньи живут!
Жена только молча сплюнула.
— Торговлишка ничего себе шла, всё-таки оправдывала… Ну, только и скупы эти вотяченки, как аспиды!.. Жрут они всякую гадость — зайцев, например, тухлых, белок — всякую падаль!.. Тошно и смотреть-то на них! А хлеб больше чёрствый, с отрубями, — чтобы спорее был… А чтобы, например, спичек там или чего купить — да он скорее удавится, чем на это копейкой разорится! Сейчас это у него огниво, кремень, трут — все приспособлено… Только соль да табак и покупают. Мыла даже не покупают: кишок поквасят с золой — и моют свою лопоть… Вина и то мало берут — всё кумышку свою лакают… Хоть и запрещена она, но они, подлецы, всё продолжают варить… Упрямствуют, мыши поганые! Уж им ли не попадает, как ведь достаётся за это — и штрафуют-то их, и садят-то, а всё не хотят покориться!.. Из-за эстой самой дряни и я-то должон был выехать-с…
— Как так?
— Да оченно просто. Заприметил я у них одно местечко… потайное, значит, где они эту самую дрянь гонят… Погоди, думаю себе, устрою я штучку! Увидел потом урядника кумышечного… а урядник-то как раз больно хорошо знаком был — Иван Иваныч Благодатских… Не слыхали-с?.. Ну, я ему и говорю: „хочешь, мол, деньгу заработать“? А им ведь с каждого штрафа за кумышку-то процент идёт… „Хочу“, — говорит. — „А угощенье будет?“ — „Не пожалею!..“ Ну, ладно коли так, слушай — и выложил ему всё… Ну, и как действовать тоже научил… Он их и покрыл в лучшем виде — трубы там эфти разные, котлы, весь завод их разорил-с… Хе-хе-хе!.. Ну, опосля того на меня вотячёнки-то и окрысились: погоди, грозятся, Петырка, узнаешь ты, каков скус в кумышке… А я посмеялся ещё тогда: не боюсь, мол, я вас, мыши поганые! Ну, только раз и заманили они меня, проклятые, в глухой переулочек, вечерком, навалились на меня десятка два и принялись… Уж и били же, и вам доложу-с!.. Так били, так били — ну, думаю, видно, смерть моя пришла… Только на моё счастье — вдруг слышу, динь-динь-динь… Едет кто-то! Вотичёнки перепугались, меня бросили… Тем только и спасся! Дополз кое-как до дому, насилу-насилу потом отдышался… Сейчас же, значит, заявление сделал, — следствие было… Как же-с! Уголовное дело заведено-с, как следует!.. А правая рука, между прочим, и посейчас правильного действия не имеет… не вполне аккуратно действует… Вот, извольте взглянуть — вот этак поднимание имеет, а этак вот уже нельзя — нет настоящего владания…
Лавочник живо и ловко, как будто радуясь происшедшему, вертел передо мной искалеченной рукой.
— А за членовредительство мною особо гражданский иск предъявлен-с, — заключил он. — Насчёт обеспечения по случаю неспособности к работе…
— Вот он завсегда такой, — улыбаясь и видимо любуясь на молодечество своего мужа, проговорила его жена. — Жил бы себе тихо-смирно — нет, надо-таки сунуться! Из Раменья, от столоверов, этак же пришлось убраться…
— А что же, так им и давать потачку? — задорно ответил лавочник. — А на что у нас установлен закон-то? Начальство приказывает, и ты должен слушаться и исполнять всякое правило… а не фордыбачить! Я не могу этого терпеть — карахтер у меня не допущает этого.
— Из Раменья тоже пришлось убраться, точно-с — обратился он ко мне, опираясь о прилавок всеми десятью пальцами, как настоящий гостинодворец. — Так ведь там народ-то какой — самые закоренелые столоверы, кержаки сибирские… Православный человек ежели, так для них хуже собаки — за поганого почитают… Разве это не обидно? А окромя того, завели себе какого-то попа, а впоследствии времени оказательство вышло, что он беглый солдат из штрафного батальона… Нешто это порядок?
— Ну, и пусть. Тебе-то что? — вставила жена.
— Не могу я этого терпеть! Что же это будет?.. Этак и я, пожалуй, скажу: какой, мол, я чистопольский мещанин, — я архиерей, мол!.. Ну, а на ту пору приезжает как раз становой… Митрий Семёныч, фартовый такой становой был, спуску эфтим кержакам не давал, ни Боже мой!.. Я ему и тово-с… всё по порядку и выложил… и про попа, и про богослужения-то ихние-с… Он их и сцапал. Ага, голубчики! Ну-ка, где он у вас, поп-то новоявленный?.. Хе-хе-хе!.. Такой шутник был становой!.. Зашли мы это в ихнюю молельню — вся старыми иконами уставлена… Я возьми да нарочно, на зло им, и запали папироску — что, мол, у них будет?.. Ух, что только с ними сталося — разорвать готовы были! Н-не любят они табачку этого нашенского, русского, хуже, чем чёрт ладана!.. Осквернил, говорят… А я-то запаливаю, я-то запаливаю… Накадил так, что у самого в горле запершило… Нна-те! Нюхайте, черти!..
Лавочник залился весёлым, дребезжащим смешком. Захихикала и жена.
— Так за то влетело тебе, — сквозь смех произнесла она.
— Так что? Эка невидаль!.. Помяли — это точно… И между прочим произошёл перелом девятого рёбра и вывих ключицы… Сам уездный доктор Пётр Петрович господин Крылов удостоверили… Уголовное дело у нас и посейчас не окончено, потому как у нас всё по форме заведено и на всё есть достоверные свидетели.... Хе-хе-хе!.. Учить их надо, мошенников-с, вперёд не разбойничай!..
— Пожалуй, скоро и отсюда уезжать придётся, — заметила загадочно жена.
— Не миновать-с!.. — подтвердил лавочник, пересыпая рукой какие-то запылённые пряники, окрашенные фуксином.
— Не миновать-с, — повторил он, обернувши ко мне оживлённое, задорное лицо. — Очень уж эти сяплашки на меня серчают… Проходу ведь я им не даю, вилкам капустным, — дразню всё… Ведь, они, ваше-скородие, не настоящие татары-то они ведь крещёные…
— Да?! Так вот почему у них нет и мечети-то! — понял я теперь.
— Как же! По эфтому самому и мечети им не дозволяют строить. У них и муллов не полагается, ничего!.. Есть тут у них Ибрагишка, грамотный, поболтает им чего — и всё тут… В старину ещё они крещены-то были, а потом опять в свою веру перемахнули… Вот ведь какую пакость устроили! Нешто это позволяется? Коли бы ежели они настоящие татары были, — ну, пущай, веруй там, как хошь… Чёрт с тобой! Но ежели ты принял святое крещение, то уж стой, брат! Магомета-то своего, видно, оставить приходится… А они, — на-ка вот! — что выдумали!.. Сегодня он — православный, завтра — татарин… Что же это такое? Этак бы всякий задумал… Этак и я бы, пожалуй, волосы бы обренькал, сяплашку бы надел и давай кобылятину жрать…
Оба супруга залились неудержимым смехом.
— Да право! — воскликнул ликующий лавочник. — Ноги сложу калачом, жён себе заведу полдюжины… Чего ещё? Сиди да жри махан, да валяйся с бабами на перине… У них, ваше скородие, у кажного обязательно перина есть и самовар… И жрать они здоровы — татарин супротив русского втрое съест. А бабы ихние только и знают — самовары чистить — хоть смотрись в него… И в баню ещё каждый день, почитай, ходят… Гостям тоже первое угощение — баня…
— Ну, да, всё это я знаю, — без церемонии прервал я болтовню лавочника. — А не расскажете ли вы лучше о том, как крестились здешние татары? Давно ли? И почему и когда они отпали от православия?
— Отчего же, извольте-с!.. Когда наши татаришки крестились — этого я вам доподлинно обсказать не могу: не то при императоре Николае, не то ещё раньше — не могу сказать… Чего не знаю — так не знаю. Врать-с не стану. Давно только… Тогда ведь с этим татарьём много не церемонились, крестили без разговоров — и больше ничего!.. Крестись, такой-сякой, не то в солдаты на 25 лет, да и там всё равно окрестят… Хе-хе-хе!.. Ну, таким манером и приводили их, значит, в нашу веру… в российскую то есть… Окрестили это его, шельму, да и ладно! Начальство прежде было покладистое: погонит это татарьё в церкву, а потом получает, что следует, и плюнет на всё… А татаришки и рады! Батюшка тоже в то время у них был человек расхожий — частенько его домой приволакивали в ненатуральном виде… Пригрозит он им придти с молебном или перевенчать всех. Ну, татарьё живым манером натащат ему масла, яиц, баранов там и прочего — только, пожалуйста, оставь в покое! Писай там, в книге, что хошь, а нас не трогай!.. Ну, долго ли — коротко ли это у них так продолжалось — не знаю, но только прослышали они, что в Казани все крещёные татары опять в свою веру перемахнулись… Взбеленились и наши сяплашки; какой-то у них пророк быдто тоже проявился на ту пору, из уфимских башкир… Смутьянит их, подуськивает… Галдят наши татаришки и от работ совсем отбились. Писарь мне рассказывал, что время яровое сеять пришло, а татарьё и сох даже не налаживает… Ходят гурьбой, талалакают — сговариваются всё… Наконец, вскочили раз все на коней — и марш верхом в село, куда приходом были… Подъехали к поповскому дому, кричат: Эй, бачка! Выходи, бачка!.. Ну, тот очухался, вышел. Чего надо? — спрашивает. А то, — отвечают, что мы больше в церкву ходить не желаем, а молиться будем опять по-своему, как наши деды молились — в мечети… Вот тебе и весь сказ. Повернули коней — и были таковы. Думают, дурачьё, что и кончено всё… Ну, известно, им это даром не прошло. Не-эт!.. Хе-хе-хе!.. Сейчас, конечно, начальству донесли. Наскакали исправник, прокурор, чины всякие… Что такое? Как смели? Где пророк?.. В тюрьму его, бестию! Вы что? Бунтовать? Не хотите православными быть? — Ррозог!… Дуй их, таких-сяких, каналий!.. Ну, что? Будете по-своему верить?.. Будем!.. — Ага! Ещё подсыпь!.. Ну, однако, пороли-пороли… Солдат вызывали. Солдатики эти не то что куриц или баранов, а почитай, и коров-то всех переели… Ничего неймётся! Уперлись, подлецы, стоят на своём: мы мухаметанской веры — и больше никаких!… Много тогда господа начальники из-за них беспокойства приняли, а поделать так ничего и не могли. Так ведь и отступились от проклятых!..
Последние слова лавочник произнёс с видимым сожалением.
— Ну, я теперь и дразню их: погодите, мол, сяплашки вы этакие, свайки, вилки капустные! Вот, ужо приведут вас опять в православную веру, так уж не отбояритесь!.. Не терпят они этого, свиные уши! Хе-хе-хе! Не ндравится это им!
В это время в избу вошёл степенный худощавый татарин с серьёзными карими глазами и подбритой на щеках чёрной бородкой. Приложив руку к сердцу, он красиво поклонился мне и бережно взял обеими ладонями мою протянутую руку.
— Ибрагим Ишмонов… — произнёс он.
— Это, ваше скородие, грамотей-то ихний, заместо муллы-то который, — пояснил лавочник.
— Какой мулла?.. Нит! — скромно ответил вошедший, с достоинством садясь, по моему приглашению, на скамейку. Грамота мала-мала знаем… по-татарски… Прусят когда наша — молитвы ситаем… Баранчук (мальчишек) усим мала-мала…
За Ибрагимом вошла ещё толпа татар. Среди них было несколько стариков патриархального вида, с седыми бородами, в халатах и с посохами в руках.
— Саламаликам… Будь здоров… — говорили они, входя. — Насчёт какой дела будѝшь? Землямер будишь? Насчёт земли?..
— Да, насчёт вот одворичных мест…
— Одворицы поверять? Миря̀ть?.. Шулай, шулай! (Так, так). А место для мисеть миря̀ть будишь?
— Но ведь вам мечеть не позволяют строить?
— То-то нилза!.. Не позволя̀ть… Ми думал — землямер приехал — разрешенье вышло… Наша просьбу писал… Мнуга писал бумажка… давно уж посылал… псе нисего нит, псе нит!.. Эка, бида! А-яй, плуха̀ дела!..
Татары вздыхали и сокрушённо покачивали головами.
— Так вам и дозволят, дожидайтесь, — вступился сердито лавочник. — Э-эх, салма бестолковая! По-твоему как же выходит, чья вера-то настоящая — наша или ваша?
— Вера разной Бог один! — тихо и вразумительно проговорил Ибрагим. — Деревья псякий, лес один… Какой стороной на гору пошёл псё одно вверху будишь…
— Так твои дурацкие рассуждения и станут слушать! — презрительно ответил лавочник. — Эка что выдумал: сравнил свою веру с нашей!.. Наша вера настоящая, как есть правильная, потому она и называется пра-вос-лав-ной… правильной то есть… Понял?
— Твоя слова бульно умна! — тонко усмехнулся Ибрагим.
— Разумеется, „умна“! — поняв иронию, разгорячился лавочник. — „Твоя“, „моя“ — говорить-то как следует по человечески не умеете, а туда же!.. Вы нешто теперь люди? Вы так и прозываетесь — отпавшие… Без всякой веры, значит… И никакого закона для вас не полагается: женился ты — не женился — все беззаконно… и ребята ваши все вроде как приблудны… У тебя, вот, и имени-то два — русское и татарское, — а которое настоящее — неизвестно! Нешто это порядок? И выходит, что ты не человек, а вроде скотины…
— Послушайте! — остановил я расходившегося лавочника. — Не лучше ли вам будет помолчать. Мне нужно поговорить с ними о деле…
— Можем и помолчать-с, — обиженно сказал он — А только что дозволить, как нашу веру хают, тоже нельзя-с…
— Ладна! Пускай его… Верно он калякает: наша закон нит… биз закон живом, — с горечью усмехнулся опять Ибрагим.
— Эх, какой ты… — с укором обратился к лавочнику один из стариков, тряся белой бородой. — Бульно твоя сердца злой… За што наша лаишь? Чем тиба наша обидел? Чем наша миша̀ть?.. Мало наша и без того терпел?.. Ой-ой! Коли бы рассказать псё…
— Когда же вы крестились, не можете ли мне сказать? — обратился я к этому старику.
— Давно это было… деды ещё… Сначала один бабай (домохозяин) крестился… в солдаты бульно страшно было… не ходил… так надо сказать, правду надо сказать — в солдаты не хотел… Потом другой бабай крестили… Сило̀м крестили… Вот, так… надо сказать…
— Что же вы и в церковь ходили, крестились и исполняли все обряды?
— Йок! Нит!.. Бачка гуля̀т — наша ему мала-мала даёт… бачка — айда мимо, другой изба!.. там опять мала-мала биро́м… Псех кунсял — айда домой!.. Вот, так… Правду скажѝм.
— Каким же образом и когда вы задумали отпасть совсем?
— А так… другие калякали — Казан тоже своя вера держать стала… ну, и мы…
— Да… Казан тоже… калякали… — зашамкал, вмешиваясь в разговор, другой старик — и мы тоже… Наша вера ми псе держал… тиконько… и молитва своя, и ураза (пост), и коран… псе держал… как наша вера велит… как старики верили — деды наши…
— Мало ль что „деды“! А не крестись! — не утерпел вставить лавочник. — А крестился, так уж шалишь, брат! Крепко!.. Вера-то не лапоть, чтобы её менять…
— Ой, трудно было! А-яй мнуга наша за веру терпел… — не обратив на него внимания, вздыхали татары. — У-у! Солдаты, начальники… Что было!
— Да, немало перетерпели, — с сочувствием подтвердил добродушный хозяин квартиры, до этого времени молчавший. — На моей памятѐ и всё это было… Сколько розог-то одних измочалили… А всё ни к чему! Силой нешто заставить можно?.. Не такое это дело, так по-моему…
Я уже сложил мензулу. Один из низеньких, коренастых татар бережно положил её на своё плечо. Захватили цепь, алидаду, буссоль и, выйдя из дому, направились вдоль по улице.
Печальна и уныла показалась мне деревня после всего слышанного. Какой-то заброшенностью, пришибленностью веяло от её невзрачных избёнок, унылый вид которых не могло смягчить и солнце, которое, опускаясь, золотило их своими лучами… Встречные татары казались запуганными, робкими. Некрещёный татарин держится всегда самоуверенно и независимо, чутко сознавая и охраняя своё достоинство, „отпавшие“ же, встречаясь с нами, уже издали стаскивали свои малахаи и шляпёнки и униженно кланялись своими круглыми головами в невыразимо замасленных „сяплашках“. Даже ребятишки, которые у татар вдвое подвижнее и экспансивнее, чем русские дети, не говоря уже о вялых и худосочных вотских ребятах, — здесь держали себя как-то особенно пугливо и тихо. Завидя нас, они не окружали нас живой, шумной, щебечущей стаей, а тревожно озирались и старались куда-нибудь спрятаться…
Мелодично позвякивая, тащилась цепь по земле. Проворные татары шли быстро, так что следовавшие за нами старики изрядно запыхались, стараясь не отставать. Работа спорилась. Снимая и записывая что нужно, почти машинально, по привычке, — я шёл ровным „землемерским“ шагом, весь отдавшись своим думам…
— Так нилза мисеть-то ставить? а?.. — доносится до моего уха смиренное тихое шамканье запыхавшегося сторожа, который старается поспеть за мной на своих трясущихся ногах. — Сапсим нилза? а?.. А в сукманскую мисеть гулять можна? Бога молѝть?..
— Я не знаю… Это не моё дело… — бормочу я.
— А может скажешь, та́к думаем… Вот мулла сукманский калякал, что праздникам можна Бога молить, в мисеть гулять?.. а?.. Ни знаешь?…
— Нет, не знаю, не знаю! — мучительно вырывается наконец у меня.
Между тем, мы подошли к большой высокой избе с крыльцом, стоявшей отдельно от других строений, посреди просторного двора, который зеленел бархатной травкой. Кругом избы правильным хороводом росли беленькие, стройненькие берёзки, что-то тихо лепетавшие своими листочками. Эти свежие, серебристые листочки приникали к самым стёклам окон, как бы заглядывая внутрь избы…
— Вот, наша моленный дом… — с благоговением в голосе, негромко сказал кто-то возле меня.
Я остановился, сложив записную книжку. Остановилась в молчании и вся толпа татар.
Старая, уже посеревшая и даже слегка покачнувшаяся изба смотрела на нас с какой-то строгой печалью. Несмотря на её простоту и даже убогость, от неё веяло чем-то молитвенным, полным глубокого значения…
Примечания
[править]- ↑ Значение этого «счёта» и его величины будет ясно, если мы приведём здесь «вопрос и ответ» из «Церковного Вестн.» за прошлый год, на которые указывают «С.-Пет. Вед.» (№ 40, 1902 г.). Вопрос: «Который из двух священников может получить орден св. Анны 3 ст. по статуту — склонивший к присоединению к православию более 100 раскольников или же только совершивший над ними обряд присоединения?» Ответ: «Ни тот, ни другой, так как этот орден по статуту оного даётся лишь за обращение в православную веру 100 язычников». После этого, конечно, понятно стремление каждого миссионера увеличить свой «счёт» елико возможно, заботясь лишь о количестве «обращённых»…
- ↑ „Истор. Вест.“ сентябрь, 1895 г.
- ↑ «Жизнь» № 12, 1900 г.
- ↑ Т. е. после суда уже.
- ↑ Что «отпавшие» по-прежнему продолжают существовать, видно хотя бы из корреспонденции «Нов. Вр.» (10 февраля 1902 г. № 9317), где сообщается, что некрещёными и крещёными черемисами Яранского и Уфимского уездов и ныне совершаются грандиозные моления с жертвоприношениями, причём последние оправдываются черемисами примером Авраама и древностью авраамовой веры пред христианской. В названии веры — авраамовой слышится явный отголосок учения «кугу-сортинцев»…