Падение царского режима. Том 4/III. 1. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 1
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[157]
III.
Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.
1.

[Взаимные отношения Белецкого, А. Н. Хвостова, Андроникова, Вырубовой и Распутина. Наблюдение за Андрониковым. Борьба его против Сухомлинова. Натянутые отношения Андроникова с Поливановым и борьба против него. Кандидатура Волжина на пост обер-прокурора св. синода. Обед у кн. Андроникова с Распутиным и беседа с Джунковским о Самарине. Отношение Распутина к «имябожцам». Согласие Распутина поддерживать кандидатуру Волжина. Дело еп. Варнавы и его ликвидация. (24 июня.)]

Жена оказалась права. Но назначение уже состоялось, уйти, под видом болезни, как умоляла меня жена, я не мог, так как это повлекло бы за собой опалу ко мне, под влиянием интриг всесильного в ту пору кн. Андроникова, для которого моральные побуждения подобного рода были непонятны; болезни моей, конечно, никто не поверил бы, да я и сам в ту пору так был одержим стремлением к работе и власти, что на исполнение этой просьбы не пошел и за время нахождения в должности товарища министра из горячих просьб жены не сближаться с Распутиным исполнил только одну — перестал бывать у него на квартире и при выработке совместного с кн. Андрониковым и А. Хвостовым плана личных отношений к Распутину учел необходимость не афишировать себя подчеркиванием публично своей к нему близости, — посещением, кроме квартиры кн. Андроникова, тех домов, где он бывал, что я делал впоследствии. Знакомства я с ним не отрицал, так как этому и не поверили бы, но объяснял его тем, что высочайше возложенная на министра внутренних дел охрана Распутина ставит меня в необходимость знать его лично и входить по этому поводу в соприкосновение с условиями его жизни. Своих посещений А. А. Вырубовой я не отрицал, так как это являлось логическим выводом из знакомства с Распутиным, создавая мне положение человека «в милости» и близкого к влиятельным сферам; это я не подчеркивал, правда, но никто и за этот и за последующие периоды не скажет, чтобы я, имея сложившийся годами разнородный круг [158]знакомых среди лиц различных положений, взглядов и политических направлений и, будучи даже связан с некоторыми членами Государственной Думы, по старым, еще до Петрограда возникшим отношениям, семейным знакомством, подыгрываясь под ясно в то время выразившееся общественное негодование против влияния Распутина, позволил себе полунамеками, многозначительным молчанием или ироническою улыбкой задеть честь Вырубовой как женщины.

В конце показания я дал[*] свою обрисовку А. А. Вырубовой и ее роли в государственной жизни России с этого или до последнего момента, как я понимаю. Теперь буду последовательным в дальнейшем ходе событий. Сейчас же, по опубликовании о Хвостове, а затем и обо мне указов о назначении, были получены сведения о выезде из Покровского Распутина, и между кн. Андрониковым, А. Н. Хвостовым и мною состоялась выработка плана наших отношений и связи с Распутиным; план потом видоизменился с его приездом, так как оказалось, что никто из нас, даже кн. Андроников, тесно с ним сблизившийся, а впоследствии и владыка Варнава с приближенными к нему лицами из духовенства тобольской епархии не учли многих сторон натуры Распутана и силы его влияния. Нами было предположено, что эти сношения с Распутиным, охраняя наше официальное положение и семейную жизнь, должен был взять на себя кн. Андроников, который будет передавать нам для исполнения все те ходатайства, которые будут исходить от Распутана, и будет принимать просителей, имеющих дела по министерству внутренних дел и обращающихся к Распутину, чтобы избежать появления этих лиц с письмами в наших приемных или в квартирах наших. Затем, чтобы избавить Распутина от необходимости брать с просителей, в чем кн. Андроников нас уверил, и чего Распутин впоследствии не отрицал, кн. Андроников должен был выдавать ему определенную сумму в 1.500 рублей, которые мы (решено, что я) будем давать ему, кн. Андроникову, а он будет частями передавать Распутину при свиданиях с целью этим путем заставить Распутина иметь более частые с ним свидания, на предмет влияния на него. Кроме того, было предположено приставить своего человека на квартиру к Распутину, чтобы знать в подробностях внутреннюю жизнь его и понемногу отдалять от него нежелательный элемент.

Выбор, в силу доминирующей роли кн. Андроникова в деле сношений с Распутиным, остановился на друге его, Андроникова: нашей (т,-е. моей и Хвостова) общей знакомой Н. И. Червинской, родственнице по первому мужу Сухомлиновой — немолодой уже даме, много видевшей, умной, не верившей, как и кн. Андроников, в чары Распутина и уже познакомившейся с А. А. Вырубовой. Червинская в это время разошлась с Сухомлиновыми из-за переменившихся отношений Сухомлиновых к Андроникову и много помогала кн. Андроникову в деле его борьбы с Сухомлиновым. [159]Наши свидания с Распутиным намечено было установить на квартире кн. Андроникова, путем приглашения Распутина на обеды в самом тесном кружке своих лиц, чтобы, не стесняясь, иметь возможность влиять на Распутина по тем вопросам, по коим нужно было А. Н. Хвостову подготовить благоприятную почву наверху. Все расходы по устройству этих обедов мы предложили кн. Андроникову взять на себя, но он, обидевшись, отказался. Вместе с тем, кн. Андроников предложил А. Н. Хвостову, для проведения его начинаний и поддержки его, свою газету «Голос Руси», намеченную им к изданию с нового года; по мысли кн. Андроникова, орган этот должен был заменить собой «Гражданина» кн. Мещерского и на страницах этого органа кн. Андроников предполагал не только затрагивать и освещать программные вопросы с точки зрения желательной председателю совета и тем министрам, с которыми у него были прочно сложившиеся отношения, но и вести, главным образом, кампанию против тех членов кабинета, сановников и других лиц, кои ему или кому-нибудь из близких к нему лиц, были по тем или другим соображениям или лично неприятны или неудобны в политической игре.

Эта газета с большим запозданием вышла в 1916 году. На столбцах ее, помимо статей указанного мною направления, помещались заметки по делам коммерческого характера, им проводимым, а в период времени появления в некоторых органах большой прессы и в думских и придворных сферах опасений, не является ли кн. Андроников агентом Германии, где действительно со времени гр. Витте он имел в влиятельных придворных кругах широкие знакомства и пред культурой которой всегда преклонялся, за что его родной брат,[*] полковник одного из гвардейских полков, упрекал его, кн. Андроников дал за своей подписью статьи, направленные в патриотических тонах против Германии.

За кн. Андрониковым в первый год войны и, с некоторыми перерывами впоследствии, как я знаю, ставилось уже наблюдение со стороны Маклакова и при Поливанове от военного контр-шпионажа. При Маклакове (это было после моего ухода и меня предупредил тогда один из офицеров — подполковн. Волков) наблюдение можно объяснить скорее другими целями. Это было первое время разрыва самых тесных отношений между семьей Сухомлинова и кн. Андрониковым, когда последний, зная многое как из интимной жизни Сухомлиновых, так и из его служебного обихода, имея притом и поддерживая даже после разрыва с Сухомлиновыми самые тесные отношения со многими лицами, занимавшими видное положение в военном министерстве (с ген. Беляевым, начальником Азиатской части,[*] с ген. Михневичем и другими, в том числе и с ген. Секретевым), вел усиленную против Сухомлинова кампанию, пользуясь всякими средствами вплоть до рассылки шаржей пасквильного свойства на жену Сухомлинова, [160]чтобы подорвать влияние в сферах Сухомлинова и доверие к нему. Эту кампанию кн. Андроников продолжал вести против Сухомлинова и после падения последнего, и даже состоявшееся затем свидание Сухомлинова с Андрониковым, устроенное ушедшим при Поливанове начальником канцелярии военного министерства, ставленником Сухомлинова,[*] не повлияло на ослабление этой интриги против Сухомлинова. В ту пору ген. Сухомлинов настаивал даже на высылке Андроникова, а путем установленного наблюдения имел в виду скорее не государственные соображения, а выяснение того, кто из военных бывает у Андроникова и может давать ему сведения против него. Параллельно с этим в домашнюю жизнь Андроникова, чтобы ознакомиться с некоторыми ее интимностями, проникли поставленные г-жей Сухомлиновою служившие в доме ее двое слуг, которых Андроников взял, чтобы от них получить сведения о г-же Сухомлиновой, которая, по словам этих слуг, незаслуженно их уволила; впоследствии же, как установила Червинская, выяснилась истинная цель их поступления к князю, и они были последним уволены. Затем этот период времени совпадает с знакомством Андроникова с Распутиным и посещениями квартиры Андроникова Распутиным, которого сопровождали всюду филеры охранного отделения. Когда я, прекратив на некоторое время посещение кн. Андроникова, выясняя цель наблюдения, и спросил у него, не кроется ли здесь более серьезных оснований, то он, хотя и был удивлен постановкой наблюдения, но отнесся к этому совершенно спокойно. На мой вопрос, остаются ли у него по-прежнему хорошие отношения с генералами Михневичем и Беляевым, Андроников показал мне целую серию писем последних к нему за этот период, в ответ на его просьбы, написанных не официально, а лично, как это обыкновенно делается в отношении лиц или высокопоставленных, или с коими поддерживаются очень хорошие отношения, причем тон писем и содержание их, указывавшее на быстрое исполнение его просьб, мне, как человеку, знающему форму служебных сношений с частными лицами по служебным делам и понимающему розыск, показывали, что у означенных генералов оснований к подозрению Андроникова в шпионстве не было, так как эти лица, даже в интересах конспирации, могли с успехом на просьбы Андроникова ограничиться в крайнем случае посылкой официального письма справочного характера или сообщением по телефону.

Затем как дворцовый комендант, так и председатель совета и министры, у коих бывал Андроников, продолжали свои близкие сношения с ним. С Поливановым у Андроникова отношения как-то не наладились, хотя попытки со стороны Андроникова были, но ген. Поливанов, кажется, не ответил на поздравительное письмо князя по поводу назначения его на пост, и свидание не состоялось, хотя ген. Поливанов с кн. Андрониковым и был [161]знаком. Это нервировало князя; затем уже когда гр. Коковцов, по словам князя, предложил ему устроить примирение с ген. Поливановым и это же предлагала при мне г-жа Червинская, которая была в хороших отношениях с Поливановым, то князь отказался и повел против него кампанию.

Через некоторое после этого время, как я узнал от полк. Ерандакова, за кн. Андрониковым было установлено наблюдение со стороны органов контр-шпионажа, но из предыдущего я вынес впечатление, что ничего, видимо, серьезного нет, так как обстановка была та же и тот же тон указанных выше переписок; разве только могло прибавиться одно, — что при своих деловых, коммерческого и комиссионерского характера, сношениях он мог попасть в сферу наблюдений. Тогда я у него редко бывал, так как совершал большой свой объезд по губерниям, входивших в мой район как главноуполномоченного комитета вел. кн. Марии Павловны, а потом семейное несчастие и выезд с семьею на Кавказ прервали мои сношения с князем. Но г-жу Червинскую я предупредил, чтобы она все-таки поостереглась от частных посещений кн. Андроникова. В дальнейшем по мере изложения, я буду касаться, поскольку я знаю, этого вопроса в отношении Андроникова.

Посвятив г-жу Червинскую в наш план и получив от нее согласие, мы с А. Н. Хвостовым убедились из разговоров как с ней, так и с кн. Андрониковым в том, что Распутин действительно близок к ней и что, благодаря массе оказанных ему с ее стороны знаков внимания (подарками, посылками пирогов-тортов, фруктов и проч.), она достигла того, что он ценит ее советы и прислушивается к ее мнению в оценке тех или других лиц, стремящихся к более интимному с ним сближению, за что А. А. Вырубова к ней благоволит.

Как только приехал Распутин, на другой же день в квартире кн. Андроникова был устроен обед, и состоялось наше с ним свидание. Не только я, который к этому времени его недостаточно изучил, и А. Н. Хвостов, который хотя с ним и был знаком с Нижнего-Новгорода, но затем долгий промежуток времени его не видел, но даже Андроников и Червинская были поражены некоторою в нем переменою: в нем было более апломба и уверенности в себе. Из первых же слов Распутин дал понять, что он несколько недоволен тем, что наше назначение состоялось в его отсутствие, и это подчеркнул князю, считая его в том виновным. Затем уже, когда мы возвращались с А. Н. Хвостовым от князя, мне Алексей Николаевич сказал, что этого именно он и хотел, почему кн. Андроников и принял все к этому меры. Кн. Андроников предчувствовал, что это обстоятельство Распутину не понравится; будучи к этому подготовленным, он довольно умело отпарировал этот упрек, как бы не поняв его, особо трогательным приемом, — [162]изъявлением чувства радости по случаю его приезда и благодарности за его поддержку в нашем назначении, — дал понять Распутину, что и он и мы особо это ценим и не забудем, что его приезд именно теперь, на первых шагах нашего вступления в должность и его советы и поддержка во дворце сразу нас поставят на правильный путь и охранят от ошибок, которые могут быть неблагоприятно учтены наверху и т. п., сейчас же, пригласив к столу, начал усиленно потчевать его, подчеркивая особое к нему внимание и уважение.

Мало-по-малу первая неловкость и шероховатость встречи исчезли, Распутин оживился, и незаметно беседа наладилась… Из разговоров за столом мне стало ясно, что наши назначения Распутину были известны и что он против нас ничего теперь не имеет, но что он, видимо, хотел, чтобы мы получили назначение, как бы из его рук. Затем, поздравляя нас и уже искренно, судя по тону его, желая нам служебных успехов, Распутин все-таки не преминул упрекнуть А. Н. Хвостова в том, что когда он к нему приезжал еще в Нижний-Новгород, чтобы его посмотреть, то Хвостов даже не дал ему поесть, а у него, Распутина, в кармане тогда было всего 3 рубля; при этом добавил, что напрасно Хвостов тогда (это было после убийства П. А. Столыпина в Киеве) с ним не вошел в близкие сношения, так как его тогда посылал государь «посмотреть на Хвостова» и тот давно уже мог бы быть министром. А. Н. Хвостов ответил, что он не знал обо всем этом и что ему, Распутину, следовало бы прямо сказать о своем тогдашнем материальном затруднении и что, конечно, этого теперь не будет, и перевел разговор на прием его, Хвостова, государыней и государем и добавил, что теперь Распутин может быть спокойным в смысле охраны его.

Тут Распутин уже мне высказал упрек за прошлое соглядатайство за ним и сообщил, что об этом ему говорил сам царь, и упомянул почему-то о 30 сыщиках, которых я за ним поставил в свое время для наблюдения (их в действительности было гораздо меньше — не больше 8—10 человек). Я на это Распутину возразил, что все-таки при мне не было на него покушения, потому что я наблюдал и за ним и за Илиодором, устроившим при ген. Джунковском на него покушение, и сразу перевел его внимание на последнего. Это отвлекло Распутина от разговоров обо мне, но сразу из перемены его тона, выражения глаз, лица и нервности можно было видеть, что это человек, не способный забывать наносимых ему ударов. Тогда Распутин рассказал об «обиде», ему причиненной Джунковским жалобой на его поведение в Москве; добродушно сознался, что был грех (но в чем именно не сказал, я понял, что в опьянении), но затем уже гневно закончил словами: «Я ему этого не прощу». Пользуясь таким настроением Распутина я ему рассказал неизвестный ему еще в ту пору факт выпуска заграницу гражданской жены Илиодора с архивом [163]последнего вследствие того, что, несмотря на донесение и несколько телеграмм в департамент полиции от начальника саратовского управления полк. Комиссарова (который имел близкую к жене Илиодора агентуру) и саратовского губернатора на имя Джунковского с просьбой о разрешении задержать и обыскать жену Илиодора, с указанием времени ее отъезда, разрешение было дано тогда, когда она уже выехала и благополучно проехала границу. Это Распутина сразу ко мне расположило тем более, что я провел в рассказе ту мысль, что в архиве могли быть и остальные письма, касающиеся близких Распутину лиц, и материал о нем. Это имело свое значение в будущем, так как об этом я затем подтвердил и А. А. Вырубовой. О Джунковском, как о человеке не правых убеждений, сказал тут же несколько слов и А. Н. Хвостов. Затем зашла речь о Самарине и о владыке Варнаве и, действительно, предположения епископа Варнавы оказались правильными, так как Распутин сразу принял сторону Варнавы и распалился против Самарина, которого никто из нас не защищал, а, наоборот, мы старались оттенить, что это человек, близкий августейшей сестре государыни, отнюдь не сторонник государыни и личный враг его, Распутина. Но разговор особенно не муссировали, чтобы не внедрить в Распутина мысль о заместителе Самарина, а больше говорили о том, как бы сгладить в синоде происшедшие осложнения в деле открытия мощей в Тобольске.

Затем когда перешли в гостиную, я оставил Распутина с А. Н. Хвостовым и, пройдя с князем Андрониковым в кабинет, передал князю 1.500 рублей, из которых он при мне взял несколько сотенных бумажек (не припомню сколько: не то — три, не то пять) и, когда я вышел в залу, он вызвал Распутина в кабинет, а затем отвел его в свою спальню и там их ему отдал; они сейчас же вышли, и Распутин, я видел, засовывал деньги в карман.

Спальня князя помещалась рядом с кабинетом, и в ней в правом углу, кроме висевших икон, стояло большое распятие; здесь у князя, при возвращении А. Н. Хвостова с первого всеподдальнейшего доклада, когда он докладывал обо мне и когда я его сопровождал в автомобиле в Царское Село, по случаю назначения было отслужено первое молебствие. Это было настояние князя, для нас неожиданное; заехали же мы к нему потому, что князь об этом накануне нас просил; молебствие служил случайно в ту пору находившийся у князя архимандрит Августин, прибывший за новостями от владыки Варнавы из Москвы и привезший тогда от владыки прошение в синод с свидетельством о болезни и с просьбой об отпуске.

Распутин после обеда уехал, расцеловавшись со всеми нами, а мы остались, чтобы обменяться впечатлениями от свидания с ним, не особенно всех нас удовлетворявшего. Из свидания мы вынесли убеждение о трудности, без соответствующей подготовки [164]почвы, проведения при нем намеченной уже на пост обер-прокурора св. синода кандидатуры свойственника А. Н. Хвостова директора департамента общих дел Волжина.[*] Князь против этой кандидатуры ничего не имел, потому что А. Н. Хвостов обещал князю не только оставление его в ведомстве св. синода, но и установление хороших отношений между ним и Волжиным.

С Волжиным я лично был знаком ранее, и мы взаимно друг к другу хорошо относились; я знал Волжина еще в Киеве, когда я был в канцелярии генерал-губернатора при гр. Игнатьеве и Драгомирове, и Волжин в ту пору был предводителем дворянства по назначению; затем уже в Петрограде я имел с Волжиным неоднократные служебные свидания, когда он был губернатором в Царстве Польском, а потом в Холмской губернии. Волжин был лично известен государю; его сыновей, служивших в гвардейских частях Петрограда, знал отлично государь; Волжин имел придворные связи и хорошие знакомства в петроградском обществе. Волжин — человек верующий, любитель старого церковного напева и церковной старины. С Распутиным он не был знаком в этот период времени. Мы понимали с А. Н. Хвостовым, что уход Самарина, против которого также шел и Горемыкин, не без воздействия кн. Андроникова, безусловно взволнует не одну Москву, где любили и знали Самарина, заденет и обидит не одно дворянство, где Самарин пользовался крупным весом и влиянием, и не одну Государственную Думу, приветствовавшую его назначение, а общественное мнение России и те круги православного духовенства, которые, во главе с митрополитом Владимиром, видели в его назначении начало новой эры в деле церковного управления. Вместе с тем мы знали, что Саблер-Десятовский уже делал попытки примирения с Распутиным и был у него, как мне было известно, несколько раз и что если Распутин не мог еще забыть ему дела имябожцев,[*] которых он всецело поддерживал, по вполне бескорыстным побуждениям (дело это проходило при мне при министре Маклакове и Джунковском), то не было уверенности в том, что такое примирение не может последовать, так как Саблер хорошо знал Распутина, по моим сведениям, собирался его посетить (он еще не переезжал тогда с дачи в Ораниенбауме в Петроград) и знал что Распутин в кн. Андроникове имел человека верного и преданного ему.

Поэтому, убедив кн. Андроникова в политическом значении, с точки зрения настроения широких кругов русского общества, вопроса о заместительстве Самарина, с чем он согласился, решено было выставить ее доминирующей как во дворце, где заслуг Самарина в прошлом и в особенности по устройству церковных торжеств в юбилейном путешествии августейшей семьи в 1913 г. не забывали и всегда вспоминали о нем с теплотой, так и внедрить ее в сознание Распутина. [165]

В выборе Волжина А. Н. Хвостов преследовал свою цель помимо родственных отношений, о чем мне впоследствии он и сказал, хотя он, как и я, конечно, понимали, что Волжин не подготовлен к этой должности, но это было чистое имя, и его назначение особого раздражения не могло внести. Сам Волжин, с которым я говорил по-дружески по этому вопросу, хотя и был доволен служебному своему движению, но с большою охотою взял бы какой-либо другой министерский портфель, чем этот, так как он считался с приведенными выше соображениями и умолял меня только об одном — устроить так, чтобы отклонить всякое его не только сближение, но и знакомство с Распутиным, что я, по мере моего влияния в будущем на Распутина, и исполнил. В этих последних соображениях Волжин пошел на сближение с кн. Андрониковым, с которым тогда он и познакомился, и в будущем в отношении кн. Андроникова выполнил то, что обещал князю А. Хвостов. Те же соображения были высказаны А. А. Вырубовой, с которыми она не могла не согласиться.

Для более сильного влияния на Распутина решено было немедленно же вызвать из Москвы епископа Варнаву. Затем на одном из ближайших обедов у кн. Андроникова с Распутиным я навел разговор на тему об имябожцах и восстановил в воспоминании Распутина некоторые тяжелые картины гонений на них в связи с поездкой ревизора св. синода, члена государственного совета архиепископа Никона, которые мне были известны, и связал это с ролью Саблера, имя этим в виду указать затем общими силами Распутину на неприемлемость кандидатуры Саблера теперь, так как еще вопрос об имябожцах не получил своего окончательного в ту пору решения, согласно положений последних; кроме того, меня самого лично интересовала точка зрения на имябожцев Распутина; мне хотелось выяснить, не было ли каких-либо влияний на Распутина со стороны какого-либо кружка, занимающегося церковными вопросами, или интриги против Саблера, говорило ли в нем чувство жалости, когда он лично видел прибывших (в мою пору — директорства) тайно в Петроград вместе с Булатовичем этих монахов преклонного возраста (многие из них были в схиме) с обрезанными бородами в надетом на них штатском платье, и когда он отвозил их в таком виде напоказ во дворец.

(Примечание: Этого Саблер не знал, и об этом я ему не говорил, так как отношение ревизора к имябожцам на меня, когда я узнал о подробностях, произвело тяжелое впечатление; и даже тогда, зная, где жил в Петрограде иеросхимонах Булатович, которого Саблер разыскивал, не сказал ему; об этом знает С. С. Хрипунов, с детства знакомый с Булатовичем.)[*]

Я лично думал, что Распутин преследовал какие-либо другие свои цели, так как он имел уже в ту пору личные причины быть [166]недовольным на Саблера; Саблер за последнее время, считая свое положение укрепившимся, изменил свои отношения к некоторым из чинов обер-прокурорского синодального надзора, принадлежавших к числу друзей Распутина, — своему товарищу, покойному Доманскому,[*] Скворцову, Мудролюбову и некоторым другим — и попал под влияние директора канцелярии Яцкевича, к которому Распутин, хотя Яцкевич с ним впоследствии и познакомился, относился подозрительно и сдержанно; особенно глубоко задет был Распутин, когда Саблер хотел расстаться с Доманским. Распутин ценил в Доманском, как и в покойном сенаторе Мамонтове, то, что Доманский всегда давал ему хорошие советы, исполнял его просьбы, предоставляя ему свою квартиру в ту пору, когда Распутин бывал в Петрограде наездами, по вызовам А. А. Вырубовой, и был всегда с ним искренен. В свою очередь Распутин до конца жизни Доманского был ему верным другом: он не только добился тогда оставления Доманского на посту путем просьбы за него у государя, но Доманский был удостоен от августейших особ пожалования портретов и, когда заболел нервным расстройством, ему были даны средства и продолжительный отпуск; потом, когда болезнь была признана неизлечимой, он был служебно и материально хорошо устроен, и когда умер, то на его гроб от высочайших особ был возложен венок. Доманский считался во дворце своим человеком.

Затронутая мною на обеде у Андроникова тема об имябожцах оживила Распутина и из его слов: объясления мне существа разномыслия[1], происшедшего в среде монашества на Афоне, и из его горячей поддержки их мнения мне было очевидно, что он сам был сторонником этого течения в монашеской среде; при этом, когда я ему поставил прямо вопрос, верует ли он так же как и они, он мне прямо ответил утвердительно и добавил, что не только на Афоне монахи придерживаются этого толкования имени божьего, но и в других старых монастырях, которые он посещал, и что спор этот давний. Затем впоследствии, как я уже говорил, Распутин все время отстаивал имябожцев, и появившиеся назадолго до его смерти статьи в «Колоколе» Скворцова, в том числе и лично Скворцовым написанные, вызвавшие в среде нашего духовенства живой обмен мыслями на эту тему и причинившие Скворцову большие осложнения с синодом и разрыв его связей с некоторыми иерархами, были продиктованы побуждением Скворцова, не [167]оставлявшего мечты вернуться к активной деятельности в синоде в роли товарища обер-прокурора и угодить Распутину, который эти статьи, затем, представил высшим сферам, отстаивая это учение.

Этот разговор, перешедший сейчас же на Саблера, оставшегося противником имябожцев и после своего ухода, в связи с общими соображениями, приведенными мною выше, был достаточным для того, чтобы получить от Распутина утвердительный ответ, что он не будет «ни за что» поддерживать кандидатуру Саблера. Когда же приехал владыка Варнава и лично познакомился с Волжиным, на которого произвел хорошее впечатление, поддержанное пред этим нашей характеристикой епископа Варнавы, тогда общими силами нам удалось добиться согласия Распутина на назначение Волжина и на поддержку в сферах, причем Распутин даже согласился на первых порах предварительно не видеться с Волжиным, чтобы избежать излишних разговоров; хотя должен сказать, что к этому Распутин отнесся несколько подозрительно, но ничего прямо не высказал и был доволен тем, что Волжин обещал ликвидировать инцидент епископа Варнавы по поводу открытия мощей, по плану, мною предложенному и всеми принятому, в том числе и Волжиным. План этот был одобрен также и А. А. Вырубовой, и о нем было доложено государыне и получено ее одобрение.

Сущность инцидента с епископом Варнавой заключалась в том, что, так как возбужденный им вопрос об открытии мощей св. Иоанна тобольского, хотя и был решон св. синодом в положительном смысле, и состоялся уже всеподданейший по этому поводу доклад, но св. синод замедлил исполнением установленных при таких случаях за последний период правил, после коих, только по новом заслушании дела, установления дня почитания, выработки послания синода и молитвословий в честь святителя и после высочайшего доклада, следовало всенародное объявление синодом канонизации святого. Епископ Варнава, предполагая в оттяжке св. синодом окончательного разрешения этого дела, направленную против него синодальную интригу, обратился непосредственно к государю и государыне с просьбой по этому предмету, опираясь на древние святоотеческие правила, по коим епископам предоставлено было право даже открытия мощей св. угодников, и получив от государя из ставки телеграмму о разрешении «прославления», а не канонизации, т.-е. открытия для народного почитания, объявил в епархиальных ведомостях по епархии о дне совершения им соборне на месте успокоения святителя канона тому святому, имя коего носил почивший святитель. Для народной массы Западной Сибири, чтившей и давно уже считавшей святыми останки почившего, эта тонкость не была понята, и она учла это торжественное богослужение, как акт открытия св. мощей. [168]

Св. синод об этих телеграфных сношениях еп. Варнавой не был поставлен в известность и узнал только из краткого донесения епископа Варнавы о совершении им указанного мною выше богослужения. Епископ Варнава, понимая, что св. синод не обойдет молчанием такой его поступок, не спрашивая разрешения на приезд, приехал в Петроград с целью прибегнуть к монаршему милосердию; но приезд его состоялся уже во время обер-прокурора Самарина, который, при первых объяснениях с владыкой, а затем и в синоде, также не знал о телеграфной переписке еп. Варнавы с высокими особами. Атмосфера объяснений сгустилась; дело получило широкую огласку через прессу в несколько неточном его освещении; государя в ту пору здесь не было; в виду этого епископ Варнава вынужден был доложить св. синоду о телеграмме государя. Государь, это я знаю хорошо, относился к Самарину сердечно, он его уважал, и это чувство крепло годами, особенно оно прочно установилось после торжеств 1912 и 1913 г.г., на которых государь неоднократно публично подчеркивал сове особое внимание к Самарину, и поэтому приглашение Самарина в состав кабинета исходило лично от его величества без всяких побочных влияний. Но с другой стороны, какя в этом убедился впоследствии и на себе, государь не любил ни частых выступлений в прессе министров, ни тех или иных разоблачений, ни даже слухов о предстоящих переменах, чем многие пользовались для сведения своих личных счетов с кем-либо. В особенности, государь, как человек верующий, всегда отрицательно относился к огласке тех или других неприятных происшествий в сфере церковной администрации. Вот почему была уверенность не только у нас, но и во многих лицах, знающих характер государя, что Самарин не может остаться на своем посту.

Когда таким образом все было подготовлено, А. Н. Хвостов в одном из ближайших своих докладов, после того, когда уже Распутин был принят государем и поддержал Варнаву, умело и тонко, касаясь вопроса об общественных настроениях, провел мысль о Волжине. Волжин был вызван государем, был милостиво принят, удостоен приглашения на вечернее богослужение в домашнюю церковь, где была уже государыня, и государь одобрил план, о котором я говорил выше, ликвидирования через некоторое время дела епископа Варнавы путем проведения его через св. синод в новом составе. План этот заключался в том, чтобы, когда шум около этого дела заглохнет, был командирован в Тобольск один из членов синода для исполнения обычного, предшествующего открытию по указа синода св. мощей, церковного обследования, что впоследствии и было соблюдено. Туда был командирован архиепископ литовский и виленский, член синода, скромный иерарх, незнавший Распутина, мой давнишний знакомый, преосвященный Тихон. [169]Открытие мощей, по исполнении всех установленных на сей предмет обрядностей, состоялось только летом 1916 года, почти накануне ухода Волжина. Распутин на открытии не присутствовал, А. А. Вырубова тоже не выезжала, а из близких к Распутину лиц ездила М. Головина и В. М. Скворцов, давший ряд своих очерков путевых впечатлений на страницах «Колокола», где было сказано несколько слов о личности старца Распутина. Все эти номера были, конечно, посланы им и А. А. Вырубовой, и Распутину.


Примечания[править]

  1. Вопрос об имени имеет свою большую литературу богословскую, на последнее время, для понимания его в том виде, как высказал св. синод, требуется богословская подготовка, а подавляющее число имябожцев — люди, вышедшие из простой среды, глубоко-верующие, но богословски необразованные.