Падение царского режима. Том 4/III. 12. Показания С. П. Белецкого от 24 июня

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску

Падение царского режима. Том 4
 — Показания С. П. Белецкого от 24 июня. Часть 12
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1925. — Т. 4.



[306]
12.
[Влияние на государыню Белецкого и Хвостова через Распутина. Возобновление поездок царицы по лазаретам. Выезды наследника в ставку. Вырубова и Распутин. Тревога царицы в случае длительных отлучек государя. Частые письма царицы и наезды ее в ставку. Распутин и его возможные конкуренты из мира юродивых. Давление на прессу для пресечения разоблачений Распутина в «Биржевых Ведомостях». Пьеса о Распутине. Меры, предпринятые к ее обезврежению и снятие ее с репертуара. Издание книги панегирического характера о Распутине.]

Я уже упомянул, как Распутин дорожил теми советами, которые мы давали ему при свидании, если они могли закрепить его значение у государя. Когда эту черту его характера мы узнали, то, при одном из наших свиданий на нашей конспиративной квартире, я ему высказал сожаление о том, что государыня прекратила свои выезды по лазаретам в Петрограде и в провинциальные города, а между тем, такие поездки могут только подчеркнуть как раненым, так и народу ее заботы о жертвах войны, в особенности если эти поездки будут совершаться в простой обстановке, которая могла бы дать возможность государыне воочию показать всем ее милосердное отношение к раненым. Это Распутину понравилось и последствием его советов был ряд выездов государыни в ближайшие Петрограду губернии и объезды петроградских лазаретов. То же вначале впечатление на него произвело и наше внушение о желательности, как эта разлука ни тяжела для государыни, сопровождения наследником государя при выездах в ставку. В этом отношении мы следовали общему желанию удалить, по возможности, наследника от сферы влияния на него Распутина. Эту точку зрения разделил и Воейков, как лично, так и передавая нам настроения армии. Затем, по возвращении после одного из первых своих выездов с докладом государю в ставку, А. Н. Хвостов передал мне, а затем и А. А. Вырубовой, свой разговор с государем относительно жизни его величества в Могилеве. В этом разговоре государь подчеркнул, что единственным для него утешением служит наследник, с которым он проводит свои досуги, и что за это он глубоко благодарен государыне. После этого на время прекратились разговоры и А. А. Вырубовой и Распутина [307]относительно выездов наследника в ставку с государем, и Распутин передавал, что государь был ему благодарен за его советы брать иногда наследника в ставку.

Но затем время пребывания наследника и государя в ставке начало затягиваться, и как А. А. Вырубова, так и Распутин, несмотря на наши указания, что это объясняется ходом военных операций, начали подозрительно относиться к этим долговременным пребываниям наследника в ставке. Вместе с тем и императрица, несмотря на просьбы наследника, в интересах непрерывного хода его занятий, снова начала высказываться против выездов наследника с государем, в чем ей стал также помогать и Распутин, так как, когда государь выезжал один, то он старался возможно скорее вернуться в Царское Село, постоянно находясь в тревоге за здоровье наследника. Особенно, как передавал Распутин, настойчиво пришлось ему убеждать государя пред поездкой для объезда армии юго-западного фронта и даже вызвать этим на себя гнев государя. Так как в этот раз ни просьбы императрицы, ни убеждения Распутина не подействовали на государя, и его величество отбыл с наследником, по намеченному маршруту, то настроение Распутина и А. А. Вырубовой было подавленное и нервное. Но во время этой поездки, не доезжая станции Бахман, у наследника, смотревшего в окно вагона, близко прижавшись лицом к стеклу, при переходе поезда на стрелках от сотрясения открылось кровотечение из носа, что служило, всегда для августейших родителей предметом постоянной боязни их за жизнь наследника, так как его высочество страдал сложной формой гемофилии (кровоточивости). Государь взволновался и, после принятых медицинских к остановке кровотечения мер, приказал немедленно сделать распоряжение об обратном срочном возвращении в Царское Село и по приезде вечером по телефону было сообщено Распутину о болезни наследника с просьбой приехать. Но он в тот день не поехал и, как потом передавал, сделал это сознательно, чтобы «помучился» государь и только по телефону передал, чтобы положили наследника в кровать, а выехал на следующий день утром. Приехал он оттуда в торжествующем настроении и заявил, что теперь государь будет слушаться его советов. После этого, действительно не только увеличилось значение его влияния во дворце, но на время приостановились и выезды наследника в ставку.

Вообще всякий выезд государя в ставку являлся событием, волновавшим как А. А. Вырубову, так и Распутина, а затянувшееся там пребывание государя давало повод для всяких опасений возможности влияния на государя в отношении императрицы и Распутина. В силу этого, как мне объяснил Распутин, государыня каждый день почти писала государю, а впоследствии, по совету Распутина, наезжала в ставку. Сам Распутин несколько раз [308]порывался выехать в ставку, но в этом отношении я его от этой мысли всегда останавливал, как и во время службы, так и впоследствии; то же отношение проявляла и А. А. Вырубова, но телеграммы государю в духе и стиле изданных его «размышлений» он посылал государю.

Чтобы показать, насколько нервно и злобно относился Распутин к тем, кого он подозревал в тайных замыслах подорвать его значение в августейшей семье, я, дабы не возвращаться потом, закончу характеристику позднейших отношений Распутина к епископу Варнаве, а затем в доказательство приведу другой пример, не менее яркий. Затянувшееся, по нашей скорее вине, пребывание в Петрограде епископа Варнавы и участие его, по нашей же просьбе, в проведении некоторых назначений, возбудили, как я уже отметил, не без некоторых влияний со стороны отца Мартемиана,[*] Мануйлова и Осипенко, начавшееся у Распутина чувство подозрительности к епископу Варнаве. Поэтому Распутин приложил все усилия к тому чтобы воспрепятствовать дальнейшим приглашениям епископа Варнавы во дворец, всячески отдалял приемы его у А. А. Вырубовой, несколько охладил отношение к нему владыки митрополита и, наконец, добился того, что епископу Варнаве, в виду предстоявшего выезда следственной синодальной комиссии, дано было понять о желательности его отъезда из Петрограда. Но владыка и сам почувствовал начавшееся охлаждение к нему и начал готовиться в выезду из Петрограда, делая прощальные визиты. Хотя это и успокоило Распутина, тем не менее он, почти накануне отъезда владыки, находясь в опьянении, вызвал его к телефону и, с тоном насмешки, сказал ему в роде того, что «довольно накатались на автомобилях, теперь пожалуйте на своих и к себе; нечего здесь прохлаждаться» (владыка ездил на предоставленном ему мною автомобиле, и хотя я завел впоследствии и для Распутина от охранного отделения автомобиль, но это не давало ему покоя).

На другой день, когда владыка, обидевшись, сделал ему замечание, Распутин просил извинить его; затем Распутин добился перемены награды при праздновании открытия мощей св. Иоанна, причем мне характерно объяснил это тем, что пусть он, владыка, любящий говорить о небесном, смотря на данную ему звезду, забудет земное и подумает о небесных звездах, и, наконец, в лице епископа Исидора, назначенного, по его желанию, настоятелем тюменского монастыря, подготовлял заместителя епископу Варнаве на тобольскую кафедру.

Если отношения Распутина были таковы к епископу Варнаве, с которым у него была старая связь, то в отношении к иноку Мардарию, воспитаннику петроградской духовной академии, славянину, он был беспощаден. В одном из свиданий А. А. Вырубова просила меня собрать сведения об этом монахе, так как [309]Распутин постояно о нем говорит, и поездки Мардария в Царское Село не дают ему покоя.

С этим иноком я не был знаком. Собирая о нем сведения, я поручил А. А. Кону, познакомившись с ним, дать мне его характеристику. А. А. Кон с отцом Мардарием сошелся довольно близко, увлекся им и начал мне внушать, что это особенный человек, начиная с внешности и кончая складом его духовного мировоззрения. Лично мое впечатление от знакомства с отцом Мардарием и полученные мною о нем сведения несколько иначе рисовали облик этого монаха, строго обдумывавшего свой каждый шаг. Затем я знал, что отец Мардарий принимал деятельное участие в кружке гр. Игнатьевой и был принят во многих других салонах, возбуждая к себе большой интерес. Вместе с тем, в эту пору я получил имевшиеся в генеральном штабе сведения о том, что ряд сделанных этим иноком объездов по лагерям военнопленных солдат внушает опасение, в силу разговоров, которые вел с ними Мардарий, в обслуживании Мардарием интересов неприятельской (в данном случае речь шла об Австрии) воюющей с нами державы. Сведения эти были сообщены в академию обер-прокурором, доложены и мною и обер-прокурором владыке митрополиту; сделались они впоследствии известны и Мардарию. Хотя наблюдение за ним и поверка не подтвердили правильности вывода генерального штаба, но, тем не менее, я сообщил об этом А. А. Вырубовой, Воейкову и Распутину, чем доставил Распутину видимое удовольствие, так как поездки к знакомым в Царское Село отец Мардарий должен был прекратить. Затем отец Мардарий, когда я уже ушел, по мысли Кона, желавшего примирить Распутина с Мардарием, несколько раз с ним виделся у Кона и, несмотря на все старания, которые Мардарий принимал к примирению с ним Распутина, последний не только не пошел этому навстречу, но грубо (это было один раз в моем присутствии), не стесняясь сидевших за столом, обрывал отца Мардария и потом мне передал, что если Кон не перестанет приглашать Мардария, то он прекратит к нему ездить. Затем, когда Мардарий окончил академию и, не имея возможности, в виду военных действий, выехать на родину, не желая прерывать связей с Петроградом, нашел себе законоучительские занятия в славянской гимназии проф. Грибовского, Распутин настоял у владыки Питирима на назначении Мардария на Кавказ, несмотря на все просьбы некоторых близких к Распутину дам, потребовал выезда Мардария из Петрограда и успокоился тогда, когда Мардарий уехал из Петрограда, что, не указывая причин, я ему посоветовал сделать, когда он явился ко мне за поддержкой у митрополита об оставлении его в Петрограде.

Ту же нервность обнаружил Распутин, когда я передал ему и А. А. Вырубовой полученные мною сведения о появлении в [310]Царском Селе юродивого босоножки Олега, скрываемого в одном из домов для представления его затем, как можно было предполагать, высочайшей особе. Распутин и Вырубова были особенно признательны за это сообщение, которое я затем, по указанию А. А. Вырубовой, передал Воейкову, ничего об этом не знавшему. Старец Олег потом поспешил уехать из Петрограда. Другое отношение Распутин проявлял к старцу Василию босоножке, стоявшему всегда в монашеском полукафтане на паперти Казанского собора, с значком союза русского народа, без шапки, и с жалованным посохом и собиравшему подаяния на построение храмов, причем этот старец раздавал открытки с изображением его во весь рост и церкви, построенной на его сборы.

Об этом старце была по департаменту полиций большая переписка с архиепископом ставропольским,[*] который разоблачил его жизнь и его корыстные побуждения по сбору пожертвований, идущие, по словам владыки, в небольшой доле на прямое назначение, и требовал отобрания от него книжки для сбора, снятия монашеского одеяния и препровождения на родину. Но этот старец пользовался покровительством Распутина и не выходил из его подчинения, вследствие чего не было возможности привести в исполнение требование в отношении его епархиального начальства, хотя, кроме этого, он и был на учете полиции, по некоторым другим неблагопристойным, если не ошибаюсь, поступкам.

Если мы, понимая значение публичных разоблачений личности и степени влияния Распутина на высочайших особ, с точки зрения охраны династических интересов монархии, сознательно принимали меры к недопущению выступлений против него в прессе, то покровительствующие Распутину лица видели в этом вмешательство в сферу их личной жизни и стремление опорочить того, кто им был дорог.

До нашего вступления в должность, в «Биржевых Ведомостях» был помещен ряд корреспонденций с места по поводу покушения в селе Покровском — месте родины Распутина — на жизнь Распутина. Покушение это было организовано Илиодором, и по особому распоряжению, следствие об этом велось под непосредственным наблюдением бывшего министра юстиции Щегловитова, державшего высочайших особ в курсе получаемых им сведений. По вступлении моем в должность, я, до издания нами, за подписью министра, общего распоряжения, воспрещающего помещать в прессе статьи и заметки, связанные с именем Распутана, обратился к редактору «Биржевых Ведомостей» М. М. Гакебушу, которому я впоследствии оказал содействие в деле перемены им этой фамилии на «Горелова», с просьбой прекратить эти фельетоны и от него узнал, что материалы для этих статей дает им, сотрудникам, Давидсон, случайно бывший в это время в с. Покровском и познакомившийся с семьею Распутина под видом жениха [311]старшей дочери Распутина. Давидсона я знал еще ранее, когда я был директором, со времени прибытия его из Вильны, для журнальной работы в Петроград и, по просьбе А. А. Кона, помогал ему на первых порах закрепиться в газетах, давая ему от поры до времени какие-нибудь интересные сведения и содействовал его сестре, не имевшей права жительства в Петрограде, иметь пребывание в этом городе. Так как Давидсон, с которым Распутин и семья прекратили знакомство после статей о Распутине, тем не менее, продолжал звонить по телефону в дом Распутина, то А. А. Вырубова просила меня положить предел преследованию Давидсона старшей дочери Распутина и была обеспокоена возможностью дальнейших его газетных выступлений о Распутине. Собрав о Давидсоне ряд сведений последнего времени, дававших мне возможность откровенных с ним разговоров, я получил от него, при письме желаемого мною содержания, его архив, не представлявший для меня особой ценности, с его набросками на отрывных для памяти листах планов дальнейших статей о Распутине и, в виду болезненного его состояния, помог ему материально, выдав ему на излечение двумя приемами 600 руб. из секретного фонда.

Печатание фельетонов в «Биржевых Ведомостях» о Распутине было приостановлено, а письмо и получение мною материалов от Давидсона вполне успокоили и А. А. Вырубову, и Распутина. Давидсон, после моего ухода, не знаю, по каким соображениям, был временно арестован, а потом, как я слышал, перешел в организацию печати к Гурлянду. После смерти Распутина, Давидсон хотел было поместить в «Биржевых Ведомостях» ряд сенсационных сведений, явившись в редакцию газеты с одной молодой особой, называя ее дочерью Распутина, но был разоблачен редактором Бонди, который мне об этом передавал. Затем, когда до меня дошли сведения, в первые недели вступления моего в должность, о предстоящем выпуске в Москве книги, разоблачающей интимность отношения Распутина к его почитательницам и о его радениях в бане в с. Покровском, с портретом Распутина в монашеском одеянии и в клобуке, то я, ознакомившись с корректурным оттиском, доложил А. А. Вырубовой и, показав только ей этот экземпляр и передав ей в сдержанных выражениях содержание книги, по ее убедительной просьбе, приказал, с ведома А. Н. Хвостова, не только не пропускать этого издания, но и задержать весь подготовленный к выпуску типографией материал. Распутин, которому я об этой книге рассказал, был этим распоряжением вполне удовлетворен, но высказал свое сожаление о том, что я показал эту книгу А. А. Вырубовой, и успокоился, узнав, что я книги для прочтения А. А. Вырубовой не оставлял.

Особую нервность, как А. А. Вырубова, так и Распутин проявили в деле постановки артисткой Яворской, по мужу кн. [312]Барятинской, в ее театре пропущенной театральной цензурой пьесы, не помню фамилии автора, где был выведен Распутин[*] и кружок его почитательниц. Когда до меня дошли сведения об этом, то я, немедленно доложив А. Н, Хвостову, предупредил А. А. Вырубову, и она просила в настойчивой форме не допускать к постановке эту пьесу. Переговорив с градоначальником, я узнал, что, в виду последовавшего пропуска этого произведения театральной цензурою, администрация разрешила выпуск афиш, представление назначено в день наших переговоров, и Яворская, в виду стесненных своих средств, возлагает все свои надежды на эту пьесу, которая пойдет в этот сезон исключительно в Петрограде, а затем будет совершен ее труппою ряд провинциальных объездов для ознакомления с этим произведением провинциальной публики. К этому градоначальник добавил свое соображение, что снятие этой пьесы в день спектакля, бесспорно, не только вызовет интерес к ней, но даст пищу для многих разговоров и что, по его мнению, было бы более целесообразным, приняв меры к недопущению соответствующего, дающего облик Распутина, грима главного действующего лица, допустить к постановке эту пьесу тем более, что на генеральном представлении[*] был пропустивший ее цензор и никаких замечаний Яворской не сделал. Признавая вескость приведенных соображений градоначальника, я передал об этом А. Н. Хвостову, но и он, хотя и разделил их, тем не менее, присутствуя на моем докладе по этому поводу А. А. Вырубовой, видел, какое особое значение она ему придала, и решил, что во всех отношениях будет осторожнее снять на сегодня эту пьесу, а затем согласно моему заключению, поступить в дальнейшем в зависимости от переговоров с Яворской относительно допуска пьесы с соответствующими исправлениями этого театрального произведения, если только на это согласятся А. А. Вырубова и Распутин. Пьеса эта была снята, а прибывшей ко мне для переговоров госпоже Яворской я указал на общие причины, заставляющие нас класть преграду всяким публичным выступлениям, связанным с именем Распутина. Затем, выслушав от нее подробности ее материального положения, затрат, понесенных ею в связи с постановкой этой пьесы, и надежд, которые она и труппа возлагали на нее, и получив ее уверение в том, что автор и она пойдут охотно на все наши требования об изменении тех мест, которые я признаю необходимым переделать, и что она примет все предосторожности, чтобы никто из действующих лиц не напоминал ни Распутина, ни кого-либо из кружка Распутина, я, не обнадеживая ее, обещал обо всем этом доложить военному министру; при этом когда она выразила свое желание обратиться к Распутину с просьбой по этому делу, я ее отговорил, указав ей, что мы в данном вопросе стоим на принципиальной точке зрения, вне охраны интересов Распутина. Не знаю, была ли Яворская у Распутина [313]или y Вырубовой или нет, но когда мы передали А. А. Вырубовой все те условия, на которые согласилась Яворская, и добавили, что по поводу запрещения этой пьесы пошли по редакциям и в публике всякого рода нежелательные разговоры, которые можно пресечь допущением к постановке этого произведения, исправив его по нашим указаниям таким образом, что публика сама разочаруется в своих ожиданиях, она с большой неохотой, как бы уступая нам, согласилась, но просила, заранее до разрешения постановки пьесы, исправленный экземпляр дать ей на просмотр и потом проследить как за гримом действующих лиц, так и за тем, чтобы не было никаких на сцене отступлений от подлинника.

Переговорив с Яворской я, не давая ей категорического обещания, получил от нее пропущенный цензурой подлинник, вызвал к себе С. Е. Виссарионова, сложившего уже в эту пору обязанности по цензуре, рассказал ему о всех перипетиях дела и попросил его внимательно прочитать это произведение и, приняв во внимание точку зрения А. А. Вырубовой, отметить сцены, мысли и отдельные выражения, которые необходимо исправить в целях полного разочарования публики путем затушевания личности Распутина, дав главному действующему лицу несколько иную, в смысле большей интеллигентности, обрисовку.

Когда С. Е. Виссарионов исполнил возложенную мною на него задачу и мы с ним вдвоем еще раз обсудили подлежащее переделке места этого произведения, то я переговорил с Яворской, пришедшей ко мне по этому поводу вместе с автором, затем, получив от меня переработанный по нашим указаниям экземпляр и просмотрев его с С. Е. Виссарионовым и градоначальником, представил его А. А. Вырубовой и, по ее одобрении и с ее ведома, передал эту пьесу для рассмотрения новому театральному цензору; после ему же я предложил, поставив его в курс наших требований, иметь соответствующее наблюдение за постановкой этой пьесы как на генеральной репетиции, так и, в особенности, на первом представлении, уполномочив его, в случае если Яворская или артисты сделают какую-либо попытку дать намек на выведенное в пьесе лицо, не допустить ее к постановке мерами полиции, которой, по моему поручению, дал надлежащие инструкции градоначальник кн. Оболенский. Кроме того, дав через председателя центрального комитета Левицкого[*] надлежащие указания о цензуре театральных рецензий по постановке этой пьесы, я, познакомив своего секретаря Н. Н. Михайлова с положением этого дела, просил его присутствовать в публике как на первом, так и последующих представлениях и держать меня в курсе тех или других затруднений, которые встретят цензор, администрация театра или полиция. Действительно, если, с одной стороны, мы своим вмешательством в это дело, создали рекламу этой пьесе, вызвав к ней огромный интерес публики и обеспечили [314]Яворской неожиданный ею материальный успех, то переделкой пьесы в духе наших требований достигли разочарований публики в ее ожиданиях.

Доложив об этом А. А. Вырубовой и успокоив Распутина, я и А. Н. Хвостов были уверены, что далее нам в это дело не придется вмешиваться. Но оказалось, что Распутин все время следил за постановкой этой пьесы и, как я потом выяснил агентурным путем, на каждое представление посылал кого-либо из близких к нему дам, которые, подыгрываясь под его настроение или боясь, чтобы кто-либо из действующих лиц не вывел их путем грима в этой пьесе, так настроили его против этого произведения, что А. А. Вырубова передала А. Н. Хвостову в категорической форме ее пожелание, чтобы представления этой пьесы как в столицах, так и в провинции был воспрещены и чтобы мы, в предупреждение возможности повторения подобных случаев в будущем, установили более бдительный надзор за театральной цензурой. В виду этого, воспользовавшись тем, что в одном из последующих представлений этой пьесы артист, изображавший главное действующее лицо, загримировался Распутиным и только вмешательство цензора и полициймейстера заставило его переменить грим, я указал Яворской на то, что она не исполнила данных ею обязательств и приказал градоначальнику, именем министра, воспретить дальнейшую постановку этой пьесы вообще в Петрограде; затем по империи был дан за подписью Хвостова соответствующий воспретительный об этой пьесе циркуляр. Кроме того, допустивший к постановке эту пьесу театральный цензор был заменен другим лицом, которого А. А. Вырубова знала, а весь порядок просмотра театральных произведений как в деле их пропуска через цензуру, так и наблюдения за постановкой их на сцене, был изменен и преподан к точному исполнению главному управлению по делам печати.

Совершенно другое отношение проявила А. А. Вырубова к печатному труду совершавшего ей массаж больных ног военного фельдшера (фамилии не помню), посвященному описанию личности и добрых дел Распутина. О подобного рода издании Распутин давно мечтал, в особенности после вышедшей в свет (еще до моего вступления в должность), с его ведома книги «Размышлений Распутина», снабженной собственноручным его автографом. Когда Распутин ознакомился с трудом означенного автора, ему понравившимся, то он непосредственно и через А. А. Вырубову старался повлиять на скорейшее издание этой книги, представленной на пропуск в цензуру. Еще до меня как Распутин, так и А. А. Вырубова, познакомившись, при посредстве сына нижегородского архиепископа Левицкого, служившего в цензурном комитете, с бывшим в то время председателем комитета С. Е. Виссарионовым, просили его ускорить получение этого [315]разрешения, а затем, узнав от него, что, в виду военного времени, выдача разрешения зависит от ген. Адабаша, который и задержал пропуск этого печатного труда, обращались и к Адабашу, который вначале дал обещание выдать это разрешение, а затем приостановил пропуск этой книги. Когда А. А. Вырубова обратилась ко мне с просьбой повлиять на ген. Адабаша в этом деле, а затем, познакомив меня с автором, прислала его ко мне с письмом по тому же предмету, то я, предварительно обращения к Адабашу, пригласил к себе Виссарионова с корректурным оттиском означенного печатного произведения и от него узнал, что он подробно обсуждал с ген. Адабашем вопрос о выпуске этого издания, но они оба пришли к тому заключению, что выход в свет этой книги, которую А. А. Вырубова предполагала широко распространить среди простого народа, произведет обратное действие тому, на что она рассчитывает, так как автор, слабо владея пером, придал очерку Распутина один только хвалебный тон, без необходимого фактического материала и в силу этого, при выпуске книги, дает возможность, литературной критике, коснувшись этого издания, попутно осветить в обратных тонах личность и деятельность Распутина, а это поставит цензурное учреждение в более затруднительное положение, чем теперь. Затем С. Е. Виссарионов ознакомил меня подробно с этим трудом и остановил мое внимание на некоторых местах и выражениях, которые, действительно, ясно подчеркивали тенденциозность этого издания.

Когда с оттиском в руках я сообщил А. А. Вырубовой только что приведенные мною соображения, то она, отказавшись от мысли о широкой популяризации имени Распутина, убедительно стала меня просить о выдаче разрешения на выпуск небольшого числа этого издания для раздачи в среде лиц, хорошо к Распутину относящихся, с условием переработки автором книги отмеченных мною мест. В виду этого я, переговорив с автором, направил его с письмом к С. Е. Виссарионову, а последнему, несмотря на вторично повторенные им те же соображения, по телефону передал пожелание А. А. Вырубовой и попросил его помочь автору советом по поводу надлежащих исправлений его труда, а затем передать мою просьбу ген. Адабашу о выдаче разрешения на это издание хотя бы в форме «на правах рукописи». Несмотря на все эти усилия, мною приложенные к удовлетворению желания А. А. Вырубовой, ген. Адабаш оттягивал выдачу пропускного свидетельства, и А. А. Вырубова еще раз об этом деле мне напомнила, а я в свою очередь через С. Е. Виссарионова ген. Адабашу; в этих переговорах время затянулось, и я не знаю, была ли выпущена после моего ухода эта книга или нет; что же касается автора, то, по просьбе А. А. Вырубовой, мне пришлось еще раз с ним встретиться по поводу его жалобы на чинов полиции за [316]проявленное явленное ими в отношении его недостаточно корректное поведение при составлении, по его требованию, протокола по делу, имевшему для него личный интерес. Передав об этом А. А. Вырубовой и сказав ему, что мною будут приняты соответствующие меры воздействия, я, узнав от чинов полиции обстановку этого происшествия, признал свое дальнейшее вмешательство в это дело неудобным.