Пастушка и трубочист (Андерсен/Ганзен)/ДО

Материал из Викитеки — свободной библиотеки
Перейти к навигации Перейти к поиску
Yat-round-icon1.jpg

Пастушка и трубочистъ
авторъ Гансъ Христіанъ Андерсенъ (1805—1875), пер. А. В. Ганзенъ (1869—1942)
Языкъ оригинала: датскій. Названіе въ оригиналѣ: Hyrdinden og Skorsteensfeieren, 1845. — Источникъ: Собраніе сочиненій Андерсена въ четырехъ томахъ. — 2-e изд.. — СПб., 1899. — Т. 1.. Пастушка и трубочист (Андерсен/Ганзен)/ДО въ новой орѳографіи



[287]

Видали-ли вы когда-нибудь старинный-старинный шкафъ, почернѣвшій отъ времени и весь изукрашенный рѣзьбою въ видѣ разныхъ завитушекъ, цвѣтовъ и листьевъ? Такой вотъ точно шкафъ—наслѣдство послѣ прабабушки—и стоялъ въ комнатѣ. Онъ былъ весь покрытъ рѣзьбой—розами, тюльпанами и самыми причудливыми завитушками. Между ними высовывались маленькія оленьи головы съ вѣтвистыми рогами, а по самой серединѣ былъ вырѣзанъ цѣлый человѣчекъ. На него невозможно было глядѣть безъ смѣха, да и самъ онъ преуморительно скалилъ зубы,—такую гримасу ужъ никакъ не назовешь улыбкою! У него были козлиныя ноги, маленькіе рожки на лбу и длинная борода. Дѣти звали его „оберъ-унтеръ-генералъ-комиссаръ-сержантъ Козлоногъ“! Трудно и выговорить такое имя, и немногіе-то удостаиваются подобнаго титула, зато и вырѣзать такую фигуру стоило немалаго труда. Ну, да все-таки вырѣзали! Онъ вѣчно глядѣлъ на подзеркальный столикъ, гдѣ стояла прелестная фарфоровая пастушка. Башмачки на ней были вызолоченные, платьице слегка приподнято и подколото алой розой, на головкѣ красовалась золотая шляпа, а въ рукахъ пастушій посохъ. Ну, просто прелесть! Рядомъ съ нею стоялъ трубочистикъ, черный какъ уголь, но, впрочемъ, тоже изъ фарфора и самъ по себѣ такой же чистенькій и миленькій, какъ всякая фарфоровая статуетка; онъ, вѣдь, только представлялъ трубочиста, и мастеръ точно также могъ бы сдѣлать изъ него принца,—все равно!

Онъ премило держалъ въ рукахъ свою лѣстницу; личико у него было бѣлое, а щеки розовыя, какъ у барышни, и это было немножко неправильно, слѣдовало бы ему быть почернѣе. Онъ стоялъ рядомъ съ пастушкой; такъ ихъ поставили, такъ они и стояли; стояли, стояли, да и обручились: они были отличною парочкой, оба молоды, оба изъ одинаковаго фарфора, и оба одинаково хрупки.

Тутъ же стояла и еще одна кукла, въ три раза больше ихъ. Это былъ старый китаецъ съ кивающею головой. Онъ былъ [288]тоже фарфоровый и называлъ себя дѣдушкой маленькой пастушки, но доказать этого, кажется, не могъ. Онъ утверждалъ, что имѣетъ надъ ней власть и потому кивалъ головою оберъ-унтеръ-генералъ-комиссаръ-сержанту Козлоногу, который сватался за пастушку.

— Вотъ такъ мужъ у тебя будетъ!—сказалъ старый китаецъ пастушкѣ.—Я думаю даже, что онъ изъ краснаго дерева! Онъ сдѣлаетъ тебя оберъ-унтеръ-генералъ-комиссаръ-сержантшей! И у него цѣлый шкафъ серебра, не говоря уже о томъ, что лежитъ въ потаенныхъ ящичкахъ!

— Я не хочу въ темный шкафъ!—сказала пастушка.—Говорятъ, у него тамъ одиннадцать фарфоровыхъ женъ!

— Такъ ты будешь двѣнадцатой!—отвѣчалъ китаецъ.—Ночью, какъ только въ старомъ шкафу треснетъ, мы сыграемъ вашу свадьбу! Да, да, не будь я китайцемъ!

Тутъ онъ кивнулъ головой и заснулъ.

Пастушка плакала и смотрѣла на своего милаго.

— Право, я попрошу тебя,—сказала она:—бѣжать со мной, куда глаза глядятъ. Тутъ намъ нельзя оставаться!

— Твои желанія—мои!—отвѣтилъ трубочистикъ. Пойдемъ же скорѣе! Я думаю, что смогу прокормить тебя своимъ ремесломъ!

— Только бы намъ удалось спуститься со столика!—сказала она.—Я не успокоюсь, пока мы не будемъ далеко-далеко отсюда!

— Трубочистикъ успокоивалъ ее и указывалъ, куда лучше ступать ножкой, на какой выступъ или золоченую завитушку рѣзныхъ ножекъ стола. Лѣстница его тоже сослужила имъ немалую службу; такимъ образомъ, они благополучно спустились на полъ. Но, взглянувъ на старый шкафъ, они увидѣли тамъ страшный переполохъ. Рѣзные олени далеко-далеко вытянули впередъ головы съ рогами и мотали ими, а оберъ-унтеръ-генералъ-комиссаръ-сержантъ Козлоногъ высоко подпрыгнулъ и закричалъ старому китайцу:

— Бѣгутъ! Бѣгутъ!

Бѣглецы испугались немножко и поскорѣе шмыгнули въ ящикъ передоконнаго возвышенія[1]. [289]

Тутъ лежали три-четыре неполныя колоды картъ и кукольный театръ; онъ былъ кое-какъ уставленъ и на сценѣ шло представленіе. Всѣ дамы: и бубновыя, и червонныя, и трефовыя, и пиковыя сидѣли въ первомъ ряду и обмахивались своими тюльпанами. Позади ихъ стояли валеты и старались показать, что они о двухъ головахъ—какъ и всѣ карты. Въ пьесѣ изображались страданія влюбленной парочки, которую разлучали. Пастушка заплакала: это была, вѣдь, точь-въ-точь ихъ собственная исторія.

— Нѣтъ, я не вынесу!—сказала она трубочисту.—Уйдемъ отсюда!

Но очутившись опять на полу, они увидали, что старый китаецъ проснулся и весь качался изъ стороны въ сторону,—внутри его катался свинцовый шарикъ.

— Ай, старый китаецъ идетъ къ намъ!—закричала пастушка и въ отчаяніи упала на свои тонкія фарфоровыя колѣнки.

— Стой, мнѣ пришла въ голову мысль!—сказалъ трубочистъ.—Видишь вонъ тамъ, въ углу, большую вазу съ сушеными душистыми травами и цвѣтами? Влѣземъ въ нее! Тамъ мы будемъ лежать на розахъ и лавандѣ, а если китаецъ подойдетъ къ намъ, засыплемъ ему глаза солью.

— Нѣтъ, это не годится!—сказала она.—Я знаю, что старый китаецъ и ваза были когда-то помолвлены, а въ такихъ случаяхъ всегда, вѣдь, сохраняются добрыя отношенія! Нѣтъ, намъ остается только пуститься по бѣлу-свѣту, куда глаза глядятъ!

— А хватитъ-ли у тебя мужества идти за мною всюду?—спросилъ трубочистъ.—Подумала-ли ты, какъ великъ свѣтъ? Подумала-ли о томъ, что намъ уже нельзя будетъ вернуться назадъ?

— Да, да!—отвѣчала она.

Трубочистъ пристально посмотрѣлъ на нее и сказалъ:

— Моя дорога идетъ черезъ дымовую трубу! Хватитъ-ли у тебя мужества вскарабкаться со мной въ печку и пробраться по колѣнчатымъ переходамъ трубы? Тамъ-то ужъ я знаю, что мнѣ дѣлать! Мы заберемся такъ высоко, что насъ не достанутъ! Въ самомъ же верху есть дыра, черезъ нее можно выбраться на бѣлый свѣтъ!

И онъ повелъ ее къ печкѣ.

— Какъ тутъ черно!—сказала она, но все-таки полѣзла за нимъ въ печку и въ трубу, гдѣ было темно, какъ ночью.

— Ну, вотъ мы и въ трубѣ!—сказалъ онъ.—Смотри, смотри! Прямо надъ нами сіяетъ чудесная звѣздочка! [290]

На небѣ и въ самомъ дѣлѣ сіяла звѣзда, точно указывая имъ дорогу. А они все лѣзли и лѣзли, выше да выше! Дорога была ужасная! Но трубочистъ поддерживалъ пастушку и указывалъ, куда ей удобнѣе и лучше ставить фарфоровыя ножки. Наконецъ, они достигли края трубы и усѣлись на нее,—они очень устали, и было отъ чего!

Небо, усѣянное звѣздами, было надъ ними, а всѣ домовыя крыши подъ ними. Съ этой высоты глазамъ ихъ открывалось огромное пространство. Бѣдная пастушка никакъ не думала, чтобы свѣтъ былъ такъ великъ. Она склонилась головкою къ плечу трубочистика и заплакала; слезы катились ей на грудь и разомъ смыли всю позолоту съ ея пояса.

— Нѣтъ, это ужъ слишкомъ!—сказала она.—Я не вынесу! Свѣтъ слишкомъ великъ! Ахъ, если бы я опять стояла на подзеркальномъ столикѣ! Я не успокоюсь, пока не вернусь туда! Я пошла за тобой, куда глаза глядятъ, теперь проводи же меня обратно, если любишь меня!

Трубочистъ сталъ ее уговаривать, напоминалъ ей о старомъ китайцѣ и объ оберъ-унтеръ-генералъ-комиссаръ-сержантѣ Козлоногѣ, но она только рыдала и крѣпко цѣловала своего милаго. Что ему оставалось дѣлать? Пришлось уступить, хотя и не слѣдовало.

И вотъ, они съ большимъ трудомъ спустились по трубѣ обратно внизъ; не легко это было! Очутившись опять въ темной печкѣ, они сначала постояли нѣсколько минутъ за дверцами, желая услышать, что творится въ комнатѣ. Тамъ было тихо, и они выглянули—ахъ! На полу валялся старый китаецъ: онъ свалился со стола, собираясь пуститься за ними въ догонку, и разбился на три части; спина такъ вся и отлетѣла прочь, а голова закатилась въ уголъ. Оберъ-унтеръ-генералъ-комиссаръ-сержантъ Козлоногъ стоялъ, какъ всегда, на своемъ мѣстѣ и раздумывалъ.

— Ахъ, какой ужасъ!—воскликнула пастушка.—Старый дѣдушка разбился въ куски, и мы всему виною! Ахъ, я не переживу этого!

И она заломила свои крошечныя ручки.

— Его можно починить!—сказалъ трубочистъ.—Его отлично можно починить! Только не горячись! Ему приклеятъ спину, а въ затылокъ забьютъ хорошую заклепку—онъ будетъ совсѣмъ какъ новый и успѣетъ еще надѣлать намъ много непріятностей. [291]

— Ты думаешь?—спросила она.

И они опять вскарабкались на столикъ, гдѣ стояли прежде.

— Вотъ куда мы ушли!—сказалъ трубочистъ.—Стоило безпокоиться!

— Только бы дѣдушку починили!—сказала пастушка.—Или это очень дорого обойдется?

И дѣдушку починили: приклеили ему спину и забили хорошую заклепку въ шею; онъ сталъ какъ новый, только кивать головой больше не могъ.

— Вы что-то загордились съ тѣхъ поръ, какъ разбились!—сказалъ ему оберъ-унтеръ-генералъ-комиссаръ-сержантъ Козлоногъ.—А мнѣ кажется, тутъ нечѣмъ особенно гордиться! Что же, отдадутъ ее за меня или нѣтъ?

Трубочистъ и пастушка съ мольбой взглянули на стараго китайца,—они такъ боялись, что онъ кивнетъ, но онъ не могъ, хоть и не хотѣлъ въ этомъ признаться: не очень-то пріятно разсказывать всѣмъ и каждому, что у тебя въ затылкѣ заклепка! Такъ фарфоровая парочка и осталась стоять рядышкомъ. Пастушка и трубочистъ благословляли дѣдушкину заклепку и любили другъ друга, пока не разбились.

Примѣчанія.

  1. Въ Даніи окна обыкновенно помѣщаются довольно высоко отъ пола, поэтому передъ однимъ изъ нихъ устраивается иногда, для любителей смотрѣть на уличное движеніе, невысокій деревянный помостъ, на который и ставится стулъ. Примѣч. перев.