Существует предание, что Петру I, во время одного из его походов к Азовскому морю, казаки из окрестностей города Лисичанска, как диковинку, преподнесли кусок каменного угля. „Этот черный камень, — говорили казаки, — горит лучше кизяка, и мы отапливаем им свои хаты и используем при ковке железа“.
Тогда император промолвил: „Минерал этот, если не для нас, то для потомков наших будет полезен“.
Но Петр I не оставил мысли о черном камне, который горит лучше кизяка. Черным камнем казаки пользуются при ковке железа. А железо — это пушки, ядра, ружья, пули, крайне необходимые ему для широкой колонизаторской политики.
Энергично Петр берется за дело. 23 декабря 1722 года он издает приказ: „На Дон, в казачьи городки, в „Оленьи горы“ и в Воронежскую губернию к селу Белогорью для копки каменного угля и руды“ — об’явил поддьячий Капустин — „из берг-коллегии послать нарочного и в тех местах того каменного угля сажня на три и больше, и накопавши пудов по пять, привести в берг-коллегию: и исследовать, а чтобы легче было копать уголь и руду, губернатору Измайлову послать указ“.
Петр не только ищет уголь и руду на Дону; посылает „нарочных“ на Днепр „для осмотра и поисков каменного угля“. А немного спустя 23 сентября 1724 года выписывает из Англии мастера для разведочных работ „буравами щупать глубину“. Между тем, эти первые практические работы не привели ни к чему.
Начатое Петром дело энергично продолжал Потемкин. Он сам бывает в тех местностях, где найден уголь, отпускает средства для разведочных работ и поощряет тех, кто принимается за разработку угля.
Хотя у Потемкина звучит иной мотив, чем у „богопомазанного“ Петра, мол, в Новороссийском крае совсем нет лесов, но основания для такого энергичного, даже жадного изыскания угля и руды среди пустой степи у первого и у второго одни и те же: — поживиться богатством завоеванного края, закрепить его за собой, не отдать никому.
Нюх у Потемкина, как мы видим, утонченный. Он напоминает пса на охоте, который после выстрела своего хозяина охотника, высунув язык, бешено мчится за убитым селезнем, так как знает, что ему — псу, во время сытого ужина перепадет кусок вкусного поджаренного на масле сизогрудого неудачника. И лично затраченной энергии и даже истраченных собственных средств жалеть нечего. Все сторицей оплатится.
Потемким рассчитывал, что из всего богатства, найденного им в Новороссии, получит по крайней мере „львиную долю“. А богатства лежали так близко, стоило только протянуть руку. Чиновники донесли Потемкину о неисчислимых богатствах Новороссийского края. В скором времени князь после осмотра южной границы, снарядил профессора Леванидова, который, возвращаясь, ему — князю „столь лестное мнение подал“ о богатствах гор, расположенных вблизи Донца; тут по его словам, есть золото, серебро, железо, черный уголь, мрамор и другие камни…“
Потемкину также не повезло, как и Петру. Он умер, не дождавшись результатов изысканий богатств. Но умер полный мысли, что в завоеванном его собственными руками крае найдены в самом деле неисчерпаемые богатства.
Сообщение профессора Леванидова сразу взбудоражило дремлющий край. Степной ветер от усадьбы к усадьбе понес неожиданное известие о богатствах.
Зашевелились местные помещики. На некоторое время они перестали сосать длинные, окованные золотом и серебром чубуки — щедрые дары Екатерины Великой.
В скорости там, где бушевали ветры по бесконечным степям, колыхая ковыль, где паслись уныло блея стада овечек, где единственным голосом человека была тоскливая песнь пастуха над своей убогой долей, громадными грибами выросли курени и загоны.
Но техническая неграмотность пионеров каменноугольного дела, и невозможность в тогдашних экономических условиях закрепощенной России организовать рыночный сбыт угля, прекратили на время угольную горячку.
Патриархальные дедовские средства, применяемые помещиками для обработки своих необ’ятных полей, были совсем непригодны для такого нового дела, как разработка каменного угля. Помещики наседали на крепостных, на даровую рабочую силу, но крепостные, не будучи заинтересованы, не подняли целины, под которой веками скрывались неисчислимые богатства края.
Однако Запорожье, а после уничтожения Сечи, „Новороссийский край“ постепенно населялся.
Одаренные щедрой рукой Екатерины, князья (Потемкин, Прозоровский, Вяземский и друг. получили по 100.000 десятин) основали на новых землях поместья, переводили сюда крепостных из своих великорусских вотчин.
Вслед за большими вельможами, за верную службу, получило наделы офицерство по 1000 десятин, фельдфебели и унтеры по 500 десятин.
За семь лет, от 1775 по 1782 „пожаловано“ около 4 ½ миллионов десятин и переселено крестьян из средней России около 100 тысяч душ.
Еще до этого в Новороссию царское правительство пригласило сербов, которые оселившись основали так называемые „роты“. По предположению самодержавия сербы должны были выполнять специальные задания: охранять край от набегов турок и татар, а при случае и усмирять непокорных коренных жителей — запорожцев.
Позже, из южно-славянских земель царское правительство приглашает немцев и крымских готов, называвших себя греками, и румын. Всем переселенцам обещали бесплатную землю, лес для построек и даже деньги.
Переход Запорожья от военного положения к мирному вызвал новую волну переселенцев из густо заселенных губерний — Полтавской и Черниговской. Но этих не приглашали на новые земли, как приглашали вежливо сербов и немцев, а просто погнали в Новороссию. Правда, землю переселенцам обещали дать бесплатно.
Потянулись длинные ряды подвод и людей. Беднота шла пешком с малыми детьми на руках, с легкими сумками нищенских пожитков за утомленными плечами. Богатеи ехали на возах. Вслед за возами на привязи — коровы. В тучах пыли, понурив в землю голову, плелись собаки. Верста за верстой передвигался молчаливый обоз.
— Воды, кушать, — уже не плакали, не просили, а умоляли детские глаза полные отчаяния.
Много могил, больших и маленьких, едва прикрытых комьями сухой земли, оставили на своем пути переселенцы.
Обещанные земли встретили их безлюдьем, пустотой голой степи, ветрами суховеями и потрескавшимся от зноя плодородным черноземом.
С большими трудностями заселялся теперешний Горловский район украинцами, русскими группами, молдаванами, сербами, болгарами, черногорцами, албанцами, кроатами, поляками, белоруссами. Кого приглашая, обманывая обещаниями, а кого кнутом загоняя, заселяло царское самодержавие Бахмутский уезд, куда входили теперешние Горловка, Никитовка и другие города.
Болезни от перемены климата и воды, от скученности в хатах, а бывало и от отсутствия каких-либо помещений, массами погибали новоприбывшие. Немало погибло их от крымских и ногайских татар, опустошивших в 1762 году Бахмутскую провинцию. Все это привело к тому, что попытка колонизировать край иностранцами не имела успеха. Но переселенцы положили начало некоторым селениям. Селения росли, расширялись. Урожайная степная земля и широкие сочные пастбища привлекали переселенцев.
_(page_4_crop).jpg)
Так называемая кандидатская школа на шахте „Артем“, где до 1905 года собирались рабочие, и где их обучали политике.
Приблизительно около 1806 года крестьяне Щербиновских хуторов и крестьяне села Железного почти одновременно открыли на своих землях залежи каменного угля.
Черный плотный массив угля спокойно лежал почти на поверхности земли. Постепенно один за другим подходили крестьяне, ласкали его шершавыми ладонями и корявыми пальцами, растирали в пыль комочки угля. То лежала крестьянская радость. Черная, какая-то необычайная, но радость. Радость реальная, которую они могли ласкать, ощупывать руками. В глазах, в уголках рта играла улыбка удовлетворения.
Находка угля не была для них неожиданностью. Только что оселившись на новых местах, они уже знали, что в недрах их земель лежит уголь.
Сегодня крестьяне увидели уголь собственными глазами. Теперь они еще крепче будут держаться за свою землю. Даже сугубая нищета неспособна будет оторвать такого мелкого собственника от ничтожного кусочка своей земли.
Крестьяне не представляли себе как следует, что они будут делать с накопанным углем. Может быть будут отапливать хаты им вместо кизяка. Но соседи помещики и казна уже давно добывают уголь и где-то сбывают его.
И вспомнили крестьяне — приехали к ним какие-то государственные люди, чиновники, осматривают землю и расспрашивают об угле. Все это не спроста. Тогда чего же ждать? Нужно сразу брать в руки свое счастье. Потом поздно будет.
Немедленно пригласили попа, отслужили молебен. Пласт угля так неожиданно вскрытый весеннею водой и ветрами, подкопали с краев, украсили снопами пшеничной соломы. На соломе лежали заступы, кирки. Ближе к попу стояла артель. Все богатеи — в праздничных поддевках, белых рубашках. Поп щедро окропил святой уголь и инструменты. К кресту первым подошел хозяин, на земле которого найден уголь. Потом, поплевав на ладони, взял кирку и с размаха рубанул пласт угля, никем еще не начатый. То же самое сделали и другие члены артели. А на следующий день „шахта“ уже работала.
При помощи вырытых на поверхности земли ям спускались к открытому пласту угля и рубили его кирками. Вырубанный уголь вытаскивали на поверхность ручными коловоротами. Ствол такой шахты выкапывали не всегда вертикальный, а боковых стен не крепили. Поэтому очень часто земля обваливалась и добывать уголь становилось не безопасно. Если же воды, особенно весной, и земли заливали и засыпали ствол и ход, то такую шахту оставляли на произвол судьбы, начинали копать другую на новом месте. Поэтому ни одного пласта угля не только не разрабатывали, а на некоторых шахтах только успевали начать. О том, чтобы отвести воду никто и не думал, на это умения не хватало" — так описывает технику труда на Щербиновских шахтах Валкович.
Подобных шахт, „где кроме казны в каменноугольном деле работали помещики и даже крестьяне“ — второй царский чиновник Ковалевский в 1828 насчитывает 23, преимущественно в Бахмутском и Славяно-сербском уездах.
Добытый таким примитивным способом уголь крестьяне или сами отвозили на соляные промыслы, или за бесценок продавали помещикам. Последние имея и своих лошадей и крепостных, отвозили и свой и скупленный уголь тоже на соляные промыслы и только незначительную часть угля оставляют себе для домашнего употребления.
Круг потребителей угля, как видим, узкий, одни только местные соляные промыслы и сомкнутый в пределах исключительно своих окрестностей. А тем временем постепенно вырастают горы добытого и не проданного угля.
Чтобы спасти себя от неминуемого кризиса, помещики и артели богатых крестьян делают попытку завоевания рынков в пределах своих окрестностей. Они делают попытку внедрить среди крестьян пользование углем для отопления хат. Но эта попытка встретила неожиданный и решительный отпор от традиционных кизяков. Поражение настолько жестокое, насколько и неожиданное. Осталась еще одна и кажется последняя и единственная попытка, — захватить соседние окрестности. Только соседние, не дальше. Так как дальше не хватит ни ресурсов, ни транспорта. Но захватить соседние окраины тоже не удалось. Соседи шахтовладельцы были настроены также воинственно, они и сами лелеяли подобную мысль и безусловно дали решительный отпор „колонизаторам“.
Десятки лет продолжалась эта незаметная с первого взгляда мелкая, но упорная борьба за потребителя, за рынки сбыта. Бахмутский район стремился подчинить себе Славяно-сербский и наоборот.
Отсутствие рынков сбыта сильно тормозило развитие каменноугольного дела, но рост шатх не прекращался. Если в 1828 году в Бахмутском и Славяно-сербском уездах насчитывали 23 шахты, то теперь на одних только землях щербиновских и железнянских крестьян их больше сотни._(page_7_crop).jpg)
Остатки старой Горловки. „Базарная“ улица.
Реформа 1861 года выбросила из села на рынок тысячные кадры самой дешевой рабочей силы. Голод и нищета гнали людей в поисках заработков.
Придя на рудники, крестьяне почти за кусок хлеба нанимаются к новым панам — шахтовладельцам. Не пугает их непривычная и даже не безопасная для жизни работа в шахте.
Условия жизни и работы шахтеров того времени описал корреспондент „Горного журнала“ Филькнер: „Ветер, сырость и мороз — вот три обстоятельства, с которыми приходилось бороться закаленному здоровью их. Поистине следует признать, что только одна русская натура без стонов и упреков, без сетований и ропота имеет возможность перенести эти невзгоды. Может быть потому только, что русские рабочие не видели лучшего оборудования, они, так сказать, в силу привычки утратили чувство опасности и, вылив в горло добрую рюмку водки, с веселой песней, на ветхом канатике спускаются в обледеневшую шахту, между тем как в глазах немца она кажется вечной могилой.
Прозрачные капли росы засверкали далекими отблесками солнца и постепенно покрыли всю степь. С шумом, напоминающим далекий невыразительный шелест, проснулась степь — так шумит под ветром трава, сожженная солнцем. Красный круг неожиданно выкатился на небо и напомнил чумакам, что время двигаться. Догорал костер. Утренний ветер раздувал последние искорки. Волы лениво поднимались с земли, пережевывая жвачку. Они также знали время, когда нужно подставлять в ярмо шею. День будет горячий, душный. Нужно двигаться.
Медленно закивали длинными рогами волы. Медленно двинулись с места и заскрипели возы длинного чумацкого обоза. Ветер сорвал с возов тучи черной пыли, запылил и без того черные полотняные рубашки и лица чумаков.
„Гей, іде чумак, волів понукає,
Витре сльозу, долю згадає.
Везуть до Криму пшениченьку.
Безрідні чумаки, усіх сім...“
Идут безродные чумаки, погоняют волов, но везут не пшеницу, не соль, а каменный уголь, добытый на Щербиновских крестьянских шахтах.
Длинный путь лежит перед чумацким обозом — от Щербиновки до Севастополя. На кнутовище у проводника обоза, воз которого впереди всех, уже четыре пометки — четыре дня. Сегодня проводник надрезал пятую. Пятый день идет степью обоз.
Не первый год возят чумаки уголь. Несколько лет они доставляли уголь для Севастопольского адмиралтейства._(page_9_crop).jpg)
Группа старых членов РСДРП и землянка подпольных собраний 1905 года на Щербиновке.
А во время Крымской кампании подряд на уголь взял Гаврилов — отец Бахмутского предводителя дворянства. Сколько Гаврилов положил в карман денег за подряд угля — неизвестно. Также неизвестно сколько платил он чумакам за извоз. Но зная, что за доставку хлеба из южной части Бахмутского уезда в Мариуполь (120 верст) чумаки получали по 3 рубля с четверика, можно с уверенностью сказать, что за доставку угля чумаки получали значительно меньше.Кроме Севастополя чумаки с углем бывали в Славянске, Харькове, Екатеринославе. Чумацкие обозы с углем в Севастополь, Славянск, Харьков и Екатеринослав — это первая стычка только народившегося капитализма с отечественным бездорожьем.
Отсутствие дорог, которыми можно было бы легко и дешево сбывать добытый уголь, остро чувствуется с начала зарождения каменноугольной промышленности. Уголь находили везде, охотников разрабатывать его было много, но более или менее нормально работали шахты только там, где потребители угля были по соседству — например, соляные промыслы и казенные заводы.
Предприниматели в продолжении десятилетий сами энергично ищут путей для сбыта угля. На заре каменноугольного дела они обратили внимание на чумацкие обозы. Отважились и снарядили несколько обозов. Нет, перевозка волами очень дорога. Водный транспорт — вот что кажется забыли предприниматели. Но и рек они не забывали. Только река Северный Донец могла иметь более или менее серьезное значение, но и она была непригодна для судоходства. Первые попытки в конце 30-х годов регулярно сплавлять уголь Северным Донцом встретились с большими препятствиями на этой реке: мелководье, корни деревьев, мельницы, плотины“.
И водные пути безжалостно разрушили мечты предпринимателей. Осталось одно, что до сих пор они так упрямо обходили и даже не хотели напоминать себе — это железная дорога.
Железная дорога не обманет надежд на наживу, она и потребитель угля, она и поставщик. Большие надежды возлагали углепромышленники на железную дорогу.
Уголь к этому времени как следует зарекомендовал себя в глазах русских чиновников. Не флегматичные волны, а быстроходная железная дорога должна доставлять его заводам, работающим на вооружение русской армии. Железная дорога крепким железным поясом навсегда привяжет завоеванный край великой России. Железная дорога будет быстро перебрасывать армию на юг к морям.
В 1868 году петербургские чиновники долго думали: кому отдать концессию на сооружение железной дороги. Запрашивали и первопрестольный град Москву: может она знает кандидата? Такого кандидата нашла Москва. Это был миллионер Поляков, один из близких людей московского генерал-губернатора великого князя Сергея. После короткой беседы между Поляковым и князем Сергеем дело было почти решено. Через несколько дней кандидатуру Полякова обсуждали петербургские чиновники, а еще через несколько дней концессию „высочайше“ разрешил Александр II—„освободитель“. Передача концессии еврею Полякову хотя немного и удивила чиновников, знавших Александра II, как отъявленного антисемита, но Поляков оказался и их старым приятелем и другом.
— А, Самуил Соломонович? Знаем, — говорили в один голос чиновники. — Это же старый и добросовестный интендантский поставщик. Самуил Соломонович — золотое дно. С ним не пропадешь. Не таковский, — потирали руки чиновники.
В салонах тоже тепло вспоминали имя Самуила Соломоновича и шепотом передавали один другому последнюю новость гениальной изворотливости коммерческого ума Полякова. Когда великий князь Сергей выгонял евреев из Москвы в „черту оседлости“, то Поляков додумался заработать и на несчастьи своих единоверцев. Евреи, желавшие остаться в Москве торговать, записывались к Полякову в приказчики — этих поляковских приказчиков было несколько сот. Не один десяток тысяч положил Поляков себе в карман за счет этих приказчиков.
Условия концессии были следующие. На пути будущей железной дороги Поляков должен был соорудить рельсовый завод и шахты. Т. е. линия железной дороги должна быть выложена своими отечественными рельсами, а шахты должны обслуживать железную дорогу своим углем. В концессии, между прочим, было сказано, что земли, необходимые на сооружение шахт и завода, даются безвозмездно из земель государства.
Условия необычные, даже неосуществимые. Кроме того, были назначены слишком короткие сроки для постройки железной дороги. Но Поляков согласился на все. Жизнь научила его понимать, что законы русские чиновники пишут совсем не для того, чтобы их выполнять. Это особого рода хитро сплетенное кружево пышных фраз, которые следует и нужно осторожно обходить. Поляков не впервые маневрировал в обходе законов. Он изучил эту несложную науку и делал это открыто у всех на глазах, обворовывая интендантство поставкой недоброкачественного товара.
Но на этот раз его простейшим образом обманули, обошли. Только взявшись за дело, Поляков выяснил, что земель на линии будущей железной дороги, необходимых для сооружения завода и шахт в фонде государственных имуществ не было ни одного участка.
Поляков обиделся. Мошенники чиновники хотят обмануть его — комерции советника, старого зубра! Посмотрим. Смеется тот, кто смеется последним.
И не теряя времени, он скупает на правах отчуждения землю у крестьян Щербиновки, Железного и Никитовки. Быстро принимается Поляков и за основную работу — сооружение железной дороги.
Еще перед началом работ Поляков впервые встречается с Горловым, молодым и скромным инженером, приглашенным в качестве консультанта каменноугольного дела вместе с другими специалистами. Это он и посоветовал приобрести земли щербиновских и железнянских крестьян и отбирать участки наиболее пригодные, по его мнению, для будущей шахты.
Железная дорога для того времени была построена чрезвычайно быстро. Проложено 763 версты полотна меньше, чем за год. Из всех условий, под которыми Поляков подписался в концессии, он выполнил только одно — быстро построил железную дорогу. Такие бешеные темпы, каких до сих пор не видели царские чиновники, окончательно вскружили им голову. Они не досмотрели, что Поляков не только не построил завода и не заложил ни одной шахты, а даже проложил линию не отечественными рельсами, а обыкновенными дешевыми английскими.
Восторг был огромный. Восторгались все. Захлебывалась патриотическая пресса, помогая Полякову взобраться на отечественный щит и стать рядом с „истинно русскими“ капиталистами.
Поляков радовался. Концессия принесла ему огромную прибыль. Шахтовладельцы, особенно те, шахты которых находились вблизи железной дороги, радовались больше всего. В сиянии розовых надежд на неожиданное счастье, которое принесет им железная дорога, они осмеливались по приятельски пожимать руку Самуилу Соломоновичу, называя его на „ты“. Восторгались и чиновники, откопавшие такого темпераментного дельца. Теперь им было не до отечественных рельс. Чорт с ними. Чьи бы ни были рельсы, лишь бы была железная дорога. Ведь факт на лицо, — 763 версты линии построены и построены меньше, чем за год. Российскому самодержавию тоже безразлично по каким рельсам будут ходить паровозы. Ведь победа Полякова — это победа и самого самодержавия. Проложив железную дорогу, самодержавие, этим самым, навсегда закрепляет за собой завоеванный край с его неисчерпаемыми богатствами.
„К нам на юг налетело множество мотыльков-предпринимателей, которые со своими, а кое-кто и с чужими деньгами, стремглав бросились в объятия каменноугольного дела, обожгли на нем свои нежные крылышки или, выражаясь вульгарным языком, понесли громадные убытки, разорились и в большинстве прекратили свою деятельность“.
Так красноречиво описывает каменноугольную горячку, вспыхнувшую с невиданной силой после открытия Поляковым железной дороги — очевидец Мевиус.
Мевиус издевается над неудачниками предпринимателями, злорадно хихикает. Не они старожилы — настоящие наследники угля, не его родственники и друзья обожгли свои нежные крылышки, а те, которые налетели к нам.
Еще до постройки железных дорог, как только пронесся слух о концессии, крупные и мелкие предприниматели Донецкого края навострили уши, забеспокоились. К этим старожилам, монополистам — такими по крайней мере считали себя те, кто уже имел шахты — в скором времени присоединились и мотыльки, которых занес ветер наживы с далекого севера… Из Петербурга, из Москвы, — на юг, на уголь. Не заметили и мотыльки украинские — харьковские, екатеринославские.
В один прекрасный день, когда весна, окончательно оформившись, оплодотворила деревья, поблекли бледно-розовые лепестки цветов, проснулись заспанные улицы Екатеринослава. Миниатюрные, модные тогда в имперском стиле (в подражание Петербургу), выстроенные особняки крупных и мелких господ как-то по-новому выглядели сквозь бирюзовую листву, как будто горделивее подняли головы, стройнее подбоченились имперскими с позолоченными шапками колоннами. Чаще, чем когда-либо, открывались ворота и выезжали тяжёлые рыдваны, мягко уползая в пыли и выбоинах немощеных улиц, разгоняя своим движением коз и кур.
На обширной площади с посаженными под шнур деревьями, напоминавшими чем-то шеренгу солдат, застывших после громовой команды фельдфебеля, — расположилось единственное здание присутствия в стиле генерала в парадной форме с выточенной грудью колоннад, украшенных золочеными орлами.
Сегодня возле присутствия остановилось сразу несколько рыдванов.
Полицейский, взявшись за ручку дверей присутствия, чтобы пропустить важного, неуклюжего на вид барина, сразу заметил нахальную свинью, которая, опережая барина, пыталась проскочить в открытую дверь.
— Минутку подождите, ваше благородие… Сказано, свинья необразованная, — и полицейский дав хорошего тумака свинье под бок, — прогремел:
— Аччу… Прошу — открыл тяжелую дверь.
Свинья визжа пробежала несколько шагов, остановилась возле одной из колонн и долго уныло чесала ушибленный бок.
— Нашествие какое-то, — сердился полицейский, пропуская господ и следя зоркими глазами за свиньями, которые услышав визгливый голос подруги одна за одной вылезали из луж.
Пока в присутствии шло совещание, кучера в ливреях под непосредственным надзором полицейского в дверях присутствия, отважно охотились на свиней.
Через некоторое время дверь присутствия открылась и выпустила шумную и веселую толпу господ всех сортов и рангов. Последним вышел важный неуклюжий барин с мечтательными влажными глазами. Он остановился на крыльце и долго всматривался куда-то вдаль через низенькие незаметные среди зеленых бугорков хатки. Когда глазам стало больно от солнечного блеска, щедро разлитого на горизонте, перевел взор на площадь. Заметил свой, теперь одинокий, рыдван и черную грязь лужи, где ворочались громадные колоды свиней, хрюкая от удовольствия и быстро поводя пятачками.
— И этот славный прекрасный град великой Екатерины я должен оставить. Этот родной пейзаж, это величавое здание присутствия, свою усадьбу, все… все должен оставить.
На этот раз рыдван не перепугал мирных посетителей лужи. Неуклюжий барин дремал на мягком удобном сидении рыдвана, все далее оставляя за собой родной пейзаж на площади присутствия. Панок уже мечтал о Донецком крае, об угле, о шахтах. Он лично не знал Полякова, но несколько лет сряду слыхал о нем. Теперь же была надежда при помощи своих крупных связей познакомиться с ним лично. Такое знакомство не помешает. Потом панок совершенно переключил свои мысли на географическое и геологическое изучение Донецкого края, где через несколько дней должен был поселиться там на довольно продолжительное время. Похож ли тот неведомый край на его родной Екатеринослав? Есть ли там площади с величавыми зданиями присутствия? — И невольно представлял себе лужу среди площади. А через минуту удовлетворенно улыбался. Случай с свиньей в дверях присутствия рассмешил его и одновременно обрадовал. Это хорошее предзнаменование. Это к счастью. Оно и тогда еще в образе добродушной свиньи бежало за ним, хотело опередить его. И Донецкий край, и уголь — будущее счастье барина — также представлялось ему в образе лужи и свиней, нежившихся в ней.
Нет более легкого способа разбогатеть, как иметь те горы угля, которые прут на поверхность из недр земли. Бери заступ, загребай его, вези железной дорогой, которую вот-вот выстроит Поляков и богатей. Только одно немного беспокоило панка — это слово шахта. Он сегодня несколько раз слышал его из уст своих коллег. А спросить, что такое шахта, не решался. Неудобно. Не мог же он, извините, показать перед всеми свою неграмотность и неосведомленность в каменноугольном деле. Шахта — это наверно название местности, где добывают уголь, — успокоил себя барин. С богом, в новый путь, на шахты — нежно пробормотал, когда рыдван остановился во дворе усадьбы.
Между тем Поляков не медлил. Он уже скупал у щербиновских и железнянских крестьян земли и одновременно развернул земляные работы.
Сначала никто не верил, что это уже начало настоящей работы, что срытые бугры — это уже линия будущей железной дороги.
— А рельсы? — спрашивали скептики.
— Пусть еще Поляков построит завод.
— Тут работы на несколько лет, не меньше. Предприниматели не могли и не хотели верить, — как можно построить за год железную дорогу. Они привыкли к темпам чумацких обозов, они были свидетелями, когда по году, по два строили какие-то соляные промыслы, не то что железные дороги. Смешно! Поляков хочет надуть мыльный пузырь. Но он неминуемо лопнет.
И только, когда Поляков через несколько недель начал подвозить рельсы, в постройку железной дороги поверили и скептики.
Теперь на строительство приезжали соседние помещики и местные предприниматели.
Возле балки остановился рыдван, запряженный четверкой вороных лошадей. Медленно вылезала из рыдвана тяжелая фигура знакомого нам неуклюжего панка из Екатеринослава и тяжело ступив несколько шагов, остановилась. Ее сопровождал моложавый панок, пропорционально подвижной по сравнению с малоподвижным существом барина. Несколько минут молча смотрели на строительство железной дороги.
— Три версты до железной дороги. Это же рукой подать. Допустим, если даже горстями носить уголь и то можно заработать. Вы счастливец, что судьба предназначила вам купить землю именно здесь. Я советую не терять времени, приступать к разведочным работам. Пока по полотну пойдет первый паровоз, а мы уже будем иметь чем подкормить его.
Другие тузы приезжали издалека. Этим судьба предназначила оселиться за 30—40 верст от железной дороги. Они с завистью называли имена тех землевладельцев, земля которых лежала по соседству магической линии.
— Но и эти не унывали. Со временем можно будет проложить к магистрали ветку. А теперь все надежды возлагали на эту железную дорогу, которая день и ночь шаг за шагом отвоевывала у степи целину, срезывала бугры, засыпала и выравнивала балки и двумя черными змеями бежала все вперед и вперед.
Большинство предпринимателей, хоть и очень хотелось им завернуть на строительство железной дороги, должны были объезжать ее и как можно скорее спешить в ближайшие села. Их приезжало в села иногда по несколько человек в один день.
Ставили крестьянам могоричи, с азартом дипломатов доказывали им нерентабельность с несколькими гривенниками в кармане сооружать шахты. Потом спорили и больно били по рукам.
— Берешь 75! — Нет, простите, за 75 не будем кумами.
Отдохнув, снова пили по рюмке и снова с жаром хлопали ладони. Крестьянин клялся, что земля богата, ой как богата углем. И предприниматели должны были набавлять.
Торговали и арендовали земли в большинстве сел Донецкого края, там где только находили какие-либо признаки присутствия угля. Цены росли с каждым днем. С 20— 25 рублей за десятинну, они за несколько месяцев возросли до громадной по тому времени цифры — 100 и больше рублей. Ни продавец, ни покупатель не интересовались, имеет ли та земля, которую так рьяно торговали, уголь, или не имеет. Торговались в слепую. Товар некогда было рассматривать, щупать. Единственное желание подстегивало покупателей — купить землю обязательно сегодня, так как завтра ее купит кто-то другой.
Как мотыльки на огонь, так спекулянты, маклеры налетели на наживу. Эти спекулянты наживались исключительно на покупке и перепродаже земельных участков. Пусть себе предприниматели потеют в поисках угля. Будет ли он еще годен на что-нибудь, если даже найдут его. А маклер, между тем, не волнуясь и не забивая себе головы, наживет изрядный капитал. Они будут только слезно просить милосердного творца как можно больше продолжить время такого урожая.
Как сгоряча покупали и арендовали земли, точно так же сгоряча принимались и за разведывательные работы. Как только находили какие-нибудь признаки угля, сразу же закладывали шахту.
Происходило своеобразное состязание угля с железной дорогой. Железная дорога неимоверными темпами шагала вперед к финишу, предприниматели неимоверными темпами искали уголь, закладывали шахты.
Кто раньше? Кто раньше продаст железной дороге первые пуды добытого угля?
Вихрем шумела каменноугольная горячка. Помещики, крестьяне, свои и чужие предприниматели — все охвачены этой горячкой. С севера, с юга, с востока и с запада слетались „мотыльки“. Люди принадлежали к разнообразнейшим социальным слоям и рангам — все они искали уголь и жаждали наживы.
И все это бушевало вокруг постройки железной дороги, вокруг монолитной фигуры миллионера, подрядчика мошенника и представителя самодержавия Самуила Соломоновича Полякова.
Неуклюжему барину из Екатеринослава по фамилии Терещенко „чертовски везло“. Это был обыкновенный среднего размаха помещик с деньгами, который благословил свои капиталы на „служение“ отечественной промышленности. Землю он купил к удивлению всех предпринимателей дешево и почти рядом с железной дорогой.
Разведочными работами Терещенко руководил лично. Его тяжелая фигура не раз неутомимо обходила весь участок. Иногда останавливался на каком-либо месте. Земля на этом месте казалась отличной от той, где производят разведочные работы. Тут она как будто чернее, жирнее. Сразу брал в руки заступ и выкапывал ком земли. Долго мял в руках, рассматривал, нюхал. Казалось, будто слышит запах угля. Он должен быть тут… Тут… На этом месте. Бежал к рабочим и приказывал начинать работы на новом месте. Но и на новом месте не находили никаких признаков угля.
Три месяца Терещенко добросовестно ищет уголь. Никому не доверяет, сам ищет. Ночью прилежно бьет поклоны и выводит баланс расходов. Цифра округлялась, стала внушительной, доходила до четырех тысяч.
Терещенко ужаснулся, схватился за голову. Это был самый трагический момент в его жизни. Меркла надежда найти уголь, а с нею погибала надежда и на прибыль.
С тяжелым сердцем поднялся утром Терещенко, но это утро принесло ему радость. Нашли уголь. Первый кусочек угля бережно спрятал в шкатулку. Он должен служить ему талисманом в дальнейшей работе.
Этот талисман Терещенко показывал соседям. Но те встретили известие о найденном угле безразлично.
— Так может быть вы уже и шахту будете закладывать? — спрашивали соседи.
— Конечно. Через неделю думаю начать работы.
— Ну, закладывайте, бог на помощь.
Особенно советовали как можно скорее закладывать шахту Шейерман и Летуновский, недавно только заарендовавшие прекрасный уголь щербиновских крестьян.
Эти, превознося свой уголь, высказывали мнение, что и уголь, найденный Терещенко, будет такого же высокого качества. Ведь их участки принадлежат к одним залежам, хоть их и отделяет семь-восемь верст.
За радостью не досмотрел Терещенко хитрых улыбок Шейермана и Летуновского и злорадных огоньков в глазах других соседей.
— Завидуют, — радовался Терещенко и справлялся как подвигается постройка железной дороги.
— Еще не скоро. И вряд ли ваш уголь будет необходим железной дороге.
— Говорите…
— Нет, нет, — говорили Терещенко — не пугайтесь, мы — шутим.
Через некоторое время на земле Терещенко выросла шахта. Начали проходку. Тонкий, мизерный пласт угля как будто издевался над мощными усилиями Терещенко. Несколько саженей пласт шел полого и сразу круто пошел вниз, почти вертикально. Для разработок такой пласт угля не годился.
В отчаянии Терещенко приказал проходить ствол глубже и продолжал рыть дальше хода первого горизонта. Это была последняя агония полусумасшедшего и почти разоренного предпринимателя.
— Искать и искать. Я найду, должен найти, — часто шептал про себя похудевший Терещенко.
Не хватало денег, пришлось заложить половину имения.
А Терещенко рыл и рыл землю, как крот зарывался все глубже и глубже. Нашел второй пласт угля, но еще более тонкий, еще более мизерный. А однажды, когда работы были приостановлены из-за отсутствия средств, он склонился над стволом шахты и долго смотрел вглубь.
Воздух разрезал гудок паровоза. Терещенко вздрогнул. То по вновь выстроенной линии бежал первый длинный состав, нагруженный углем. И Терещенко вспомнил, что вчера Шейерман и Летуновский грузили вагоны прекрасным щербиновским углем.
Очевидец Мевиус такими словами подытоживает каменноугольную горячку.
„Предприниматели полагались только на научные и не всегда верные указания, точных и предварительных исследований угля они избегали, а рассчитывали исключительно на сказочные блага от Азовской железной дороги.
И совершенно закономерно, что горячка постепенно ослабевала, пока не наступила реакция, как неизбежный результат очень больших неудач. И общественное мнение начинает относиться к угольным предприятиям не только осторожно, но и с большим недоверием“.
ПРИМЕЧАНИЕ: На землях железнянских крестьян сооружены шахты № 1 и № 5. На землях щербиновских крестьян была построена шахта Центральная (теперь Дзержинка).