Под игом (Вазов)/Часть 1/ДО

Подъ игомъ, Часть 1
авторъ Иван Вазов, переводчикъ неизвѣстенъ

Оригинал: болг. Под игото, опубл.: 1887-1888 (журн.); 1894 (отд.). — Изъ сборника «журнал Мир божий, 1896 год, №№01-06». Источникъ: Индекс в Викитеке

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.
Гость.

Въ прохладный майскій вечеръ чорбаджи^[1] Марко, съ непокрытой головой, въ халатѣ, сидѣлъ со своими домочадцами за ужиномъ во дворѣ.

Хозяйскій ужинъ, по обыкновенію, былъ накрытъ подъ большой вьющейся виноградною лозою, между быстрымъ холоднымъ ручейкомъ, который, какъ ласточка, и днемъ и ночью напѣвалъ свою веселую пѣсенку, и высокимъ, вѣтвистымъ, вѣчно зеленымъ буковымъ деревомъ, темнѣющимъ подлѣ каменнаго забора. На одной изъ вѣтокъ сирени, привѣтливо наклонявшей кисти своихъ душистыхъ цвѣтовъ надъ головами членовъ семейства хаджи^[2] Марка, былъ подвѣшенъ фонарь, освѣщавшій всѣхъ домочадцевъ.

Цѣлый рой дѣтей, большихъ и малыхъ, кишѣлъ за столомъ по обѣ стороны Марка, его старой матери и жены; вооруженныя ножами и вилками, дѣти мгновенно опустошали всѣ подаваемыя блюда.

Отецъ время отъ времени бросалъ добродушные взгляды на запыхавшихся, острозубыхъ тружениковъ, съ несокрушимыми жерновами, улыбался и весело приговаривалъ: «Ѣшьте, дѣтки, да повыростайте! Пена, налей-ка еще чашу». И служанка шла къ ручейку, въ которомъ стыло доброе «руйно вино», наливала и опять приносила глубокую фарфоровую чашу, полную до краевъ. Бай^[3] Марко подносилъ ее дѣтямъ, благодушно приговаривая:

— Пейте же, шельмецы!

И чаша обходила кругомъ стола. Глаза у дѣтей послѣ этого разгорались, щеки рдѣли, они съ наслажденіемъ облизывали губы. Тутъ Марко обращался въ женѣ, которая хмурила неодобрительно брови, и строго говорилъ ей:

— Пусть пьютъ при мнѣ, чтобъ не привыкли набрасываться на вино; я не хочу, чтобъ изъ нихъ, когда выростутъ, вышли пьяницы!

Марко имѣлъ свой практическій взглядъ на воспитаніе. Человѣкъ старозавѣтный, малообразованный, онъ природнымъ здравымъ смысломъ отлично понималъ человѣческую натуру и зналъ, что запретный плодъ всегда болѣе сладокъ и обаятеленъ. Поэтому, чтобъ удержать дѣтей отъ наклонности къ воровству, онъ часто довѣрялъ имъ ключи отъ своего сундука съ деньгами.

— Гочо! сходи, отомкни пихтовый сундукъ и принеси мнѣ оттуда кошелекъ съ мелочью, — приказывалъ онъ сыну; или: — возьми-ка, сынокъ, ключъ, отсчитай мнѣ 20 червонцевъ и не забудь дать мнѣ, когда я вернусь. — И уходилъ самъ на цѣлый день изъ дому.

Вопреки обычаю большинства отцовъ того времени, заставлявшихъ своихъ дѣтей стоять, пока взрослые обѣдаютъ, чтобы пріучить ихъ такимъ образомъ къ почтительности къ старшимъ, Марко своихъ дѣтей всегда сажалъ съ собою за столъ. Отъ этого правила онъ не отступалъ и при гостяхъ.

— Пусть учатся приличному обхожденію, — объяснялъ онъ, — чтобы не были такими дикарями, какъ Анко Распопче.

Анко Распопче сгоралъ со стыда, какъ только сталкивался съ человѣкомъ въ черныхъ, суконныхъ брюкахъ.

Марко, вѣчно занятый торговыми дѣлами, только за столомъ и видѣлъ своихъ домочадцевъ, собранныхъ воедино, а потому только тутъ и занимался воспитаніемъ на свой, довольно оригинальный, манеръ.

— Димитрій, не наваливайся передъ бабушкой на столъ, не будь такимъ фармазономъ.

— Илья, не держи ножъ, какъ мясникъ, не коли, а рѣжь хлѣбъ по человѣчески.

— Гочо! Опять разстегнулся, какъ ахіевскій турокъ^[4]. Да не забывай снимать фесъ, когда садишься за столъ. У тебя волосы отросли, какъ у тутраканца, сходи къ Гинкѣ, остригись, да по казачьи!

— Аврамъ! Ты встаешь изъ-за стола, не перекрестившись. Протестантъ! — Но это только, когда Марко бывалъ въ хорошемъ расположеніи духа, за столомъ велись подобнаго рода бесѣды; если же онъ былъ чѣмъ-нибудь разстроенъ, — обѣдъ проходилъ въ глубокомъ молчаніи.

Глубоко набожный и благочестивый, Марко употреблялъ много стараній, чтобъ вдохнуть и дѣтямъ религіозное чувство. Всякій вечеръ старшіе члены семьи были обязаны присутствовать при чтеніи вечернихъ молитвъ передъ домашнимъ кіотомъ. Настанетъ воскресенье, праздникъ, — всѣ до единаго должны были идти въ церковь. Это былъ законъ непреложный, его нарушеніе вызывало бурныя сцены. Какъ-то, въ одинъ изъ великихъ постовъ, онъ велѣлъ Киру идти исповѣдываться, такъ какъ на другой день онъ долженъ былъ пріобщиться. Киръ вернулся изъ церкви подозрительно скоро: онъ даже и не понюхалъ священника.

— Исповѣдывался? — недовѣрчиво спросилъ отецъ.

— Исповѣдывался, — отвѣтилъ сынъ.

— У какого попа?

Киръ смутился, однако, самоувѣренно отвѣтилъ:

— У попа Ени, — и совралъ, потому что попъ Еня былъ еще молодой попъ и не исповѣдывалъ (въ Болгаріи молодые священники не исповѣдуютъ).

Марко сразу догадался, что тотъ вретъ, съ гнѣвомъ вскочилъ, схватилъ сына за ухо и выволокъ его такимъ образомъ на улицу. Потомъ дошелъ съ нимъ до самой церкви, гдѣ и передалъ его исповѣднику, попу Ставри, со словами: «Отче духовниче, исповѣдуйте этого осла!» И, сѣвъ въ сторонѣ на скамейку, ждалъ до самаго конца исповѣди.

Еще строже относился Марко къ тѣмъ, которые бросали учиться. Самъ ничему не учившись, онъ любилъ ученыхъ и ученіе. Онъ былъ одинъ изъ того множества народолюбцевъ, страстныхъ ревнителей новаго умственнаго движенія, стараніями которыхъ въ самое короткое время вся Болгарія была усѣяна училищами. Марко имѣлъ смутное понятіе о благахъ, которыя могли бы принести знанія народу, состоящему изъ земледѣльцевъ, ремесленниковъ и торговцевъ. Онъ съ грустью замѣчалъ, какъ мало жизнь заботилась о тѣхъ, которые кончали училища, какъ не давала имъ ни занятій, ни хлѣба. Но онъ чувствовалъ, понималъ сердцемъ, что въ ученіи сокрыта какая-то невѣдомая таинственная сила, которая рано или поздно перевернетъ весь мірь. Онъ вѣрилъ въ науку, какъ вѣрилъ въ Бога, безъ разсужденій. Поэтому и старался всегда быть ей полезнымъ, насколько позволяли ему силы. У него было одно честолюбіе: быть избраннымъ въ училищные попечители. И его всегда избирали, такъ какъ онъ пользовался всеобщимъ довѣріемъ и почетомъ. На этой скромной общественной должности Марко не щадилъ ни трудовъ, ни времени и всегда избѣгалъ всякихъ другихъ, часто сопряженныхъ съ властью и выгодами, должностей, въ особенности, въ конакѣ^[5].

Когда убрали столъ, Марко всталъ. Это былъ человѣкъ лѣтъ пятидесяти, высокаго, даже исполинскаго роста, немного согнувшійся, но все еще стройный. Румяное его лицо, загорѣлое и загрубѣлое отъ солнца и вѣтровъ въ частых путешествіяхъ по полямъ и ярмаркамъ, было серьезно, почти холодно, даже когда онъ улыбался. Густыя, нависшія надъ сѣрыми глазами, брови еще болѣе усиливали строгость выраженія лица. Но неуловимое добродушіе, искренность и честность, разлитыя во всѣхъ его чертахъ, дѣлали ихъ крайне симпатичными, и вызывали къ нему невольное уваженіе.

Марко присѣлъ на покрытый краснымъ мохнатымъ коврикомъ диванчикъ, прятавшійся между кудрявыхъ буксовъ, и закурилъ трубку. Домочадцы свободно расположились на другомъ коврѣ, подлѣ шумящаго ручейка. Служанка принесла кофе.

В описываемый вечер Марко былъ въ отличномъ расположеніи духа. Онъ съ любопытствомъ слѣдилъ за играми своихъ наѣвшихся краснощекихъ ребятъ, оглашавшихъ воздухъ звонкимъ смѣхомъ. Всякую минуту дѣти образовывали живописную группу, откуда съ шумомъ вырывались громкіе крики, сердитые возгласы, сдавленное хихиканье: они походили на стаю птичекъ, разыгравшихся въ вѣткахъ дерева. Но эта невинно-веселая игра постепенно приняла болѣе воинственный характеръ: руки заработали живѣе, кое кто пустилъ въ ходъ кулаки, послышались угрожающіе крики… и вокругъ поднялся невообразимый шумъ и гамъ: концертъ птичекъ превратился въ сраженіе. Побѣдители и побѣжденные, — бросились къ отцу, кто съ жалобой, кто съ оправданіемъ. Одинъ выставлялъ защитникомъ бабушку; другой указывалъ на мать, какъ на прокурора. Теперь Марко изъ безпристрастнаго зрителя долженъ превратиться въ судью. Судья, по праву и по обязанности, является вершителемъ судебъ. Но онъ, вопреки судебнымъ обычаямъ, не хочетъ слушать ни обвиненій, ни оправданій, а прямо объявляетъ приговоръ: одного погладилъ по головѣ, другого потянулъ за ухо, а самыхъ маленькихъ, т. е. обиженныхъ, расцѣловалъ, и все успокоилось.

Но теперь самый маленькій изъ всѣхъ, все время спокойно спавшій на рукахъ бабушки Иваницы, разбуженный всеобщимъ гамонъ, расплакался.

— Спи, бабино дитятко, спи, а то прійдуть турки и тебя унесутъ, —  говорила бабушка, укачивая ребенка на своихъ колѣняхъ.

Марко поморщился.

— Будетъ тебѣ, мать, пугать его турками, — сказалъ онъ, — еще съ дѣтства страхъ заполнитъ всю его душу.

— Эхъ, я знаю! — отвѣчала старая Иваница. И насъ все турками пугали… Страшилище и есть, порази ихъ Богъ. Мнѣ уже подъ восемьдесять лѣтъ, а умру съ открытыми на то же глазами: не дождаться избавленія.

— Бабушка, когда я выросту, и брать Василь, я брать Георгій, мы возьмемь нашу саблю и переколемъ всѣхъ турокъ! — воскликнулъ Петарго.

— Оставьте хоть одного въ живыхъ, бабины!

— Что Асѣнь? — спросилъ Марко у выходившей изъ комнаты жены.

— Жаръ прошель, спить теперь, — отвѣтила она.

— И зачѣмъ ему было гладѣть на такія дѣла? — безпокойно проговорила бабушка; — теперь воть и захворалъ.

Марко опять поморщился, но ничего не возразилъ. Нужно замѣтить, что сегодня Асѣнь захворалъ, неожиданно увидавъ изъ оконъ училища, въ церковномъ дворѣ, обезглавленнаго ребенка Генча Бокдулева, найденнаго въ полѣ, недалеко отъ города.

Марко поспѣшилъ перемѣнить разговоръ и весело обратился къ дѣтямъ:

— Смирно теперь, послушайте-ка, что разскажет вамъ старшій брать, а потомъ всѣ вмѣстѣ споете пѣсенку. Василь! А ну-ка растолкуй намъ, что вам сегодня преподавалъ учитель?

— Урокъ по всеобщей исторіи.

— Хорошо, — разскажи намъ изъ исторіи. О чемъ же?

— О войне за наслѣдство на испанскій престолъ.

— О шпаньолахъ? — оставь ихъ, они не касаются нашего дѣла; скажи что-нибудь о Россіи.

— О чемъ же? — спросиль Василь.

— Ну, напримѣръ, объ Иванѣ Грозномъ, о Бонапартѣ, какъ онъ сжегъ Москву и…

Марко не кончилъ своей фразы. Что-то взалилось во дворъ, съ навѣса забора съ шумомъ скатились черепицы. Вспугнутыя куры и цыплята раскудахтались и разлетѣлись по всему двору. Служанка, сбиравшая у забора вывѣшенное бѣлье, закричала отчаяннымъ голосомъ:

— Разбойники! разбойники!

На дворѣ поднялась страшная суматоха. Въ одинъ мигъ дѣтей какъ не бывало; женщины также спрятались, а Марко, отличавшійся храбростью и рѣшимостью, бросивъ быстрый, пытливый взглядъ во мракъ, откуда донесся шумъ, исчезъ въ ближайшую дверь и чрезъ мгновеніе выскочилъ изъ другой, съ пистолетами въ рукахъ. Его поступокъ, въ равной мѣрѣ и рѣшительный, и неблагоразумный, свершился такъ быстро, что Марковицѣ не осталось даже времени, догадаться задержать мужа. Когда онъ былъ уже на дворѣ, послышался прерывающійся отчаянный вопль, сливавшійся съ грознымъ рычаніемъ собаки, которая отъ страху уперлась въ стѣну и не двигалась съ мѣста.

Дѣйствительно, кто-то притаился въ темнотѣ между курятникомъ и конюшней, но мракъ былъ до того непроницаемъ, что ничего нельзя было разобрать. Для Марка же, быстро перешедшаго изъ свѣта въ ночную темень, мракъ былъ еще непроницаемѣе.

Безъ шуму, на цыпочкахъ вошелъ онь въ конюшню, погладить коня, чтобы успокоить его, и выглянуль сквозь рѣшетку конюшеннаго окна. Глазь его нѣсколько свыкся съ темнотой и ему померещилось, будто в углу, возлѣ самаго окошка, было что-то длинное, какъ человѣческая фигура, и совершенно неподвижное.

Марко поднялъ пистолетъ, прицѣлился и страшно крикнул:

— Давранма!^[6]

Онъ ждалъ одну секенду, съ пальцемъ у собачки.

— Бай Марко — прошепталъ голосъ.

— Кто здѣсь? — спросилъ Марко по болгарски.

— Бай Марко… не бойтесь… я вашъ! — И неизвѣстный сталь окошка.

Марко ясно различилъ его тѣнь.

— Кто ты? — спросилъ онъ недовѣрчиво, медленно опуская пистолетъ.

— Иванъ, дѣда Манала Кралича сынъ, изъ Видина.

— Я не могу тебя здѣсь распознать… Какъ ты попалъ сюда?

— Я вамъ все разскажу послѣ, бай Марко, — отвѣтилъ гость, понижая голосъ.

— Я тебя не вижу… Откуда идешь?

— Я расскажу, бай Марко… Издалека!..

— Откуда издалека?

— Изъ большого далека, бай Марко, — еще тише проговорилъ гость.

— Откуда?

— Из Діарбекира^[7], — прошепталъ онъ.

Это слово какъ молнія освѣтило все въ памяти Марка. Онъ вспомнихъ, что у дѣда Манала былъ сынъ въ тюрьмѣ, въ Діарбекирѣ. Дѣдъ Маналъ былъ его старинный пріятель, оказавшій ему не мало услугъ по торговлѣ.

Быстро выйдя изъ конюшни, Марко подошелъ въ темнотѣ къ своему ночному гостю, схватилъ его за руку и повелъ черезъ конюшню на сѣноваль.

— Иванъ, ты-ли это? — взволнованно шепталъ Марко, — я тебя помню вотъ какимъ маленькимъ… ты переночуешь сегодня тутъ, а завтра посмотримъ.

— Спасибо, бай Марко… кромѣ васъ никого здѣсь не знаю, — говорилъ Краличь.

— Есть тутъ о чемъ толковать! У твоего отца нѣтъ большаго пріятеля, чѣмъ я. Ты здѣсь въ своемъ домѣ. Видѣлъ тебя кто-нибудь?

— Нѣтъ, кажется, никого не было на улицѣ, когда я входилъ.

— Входилъ? Развѣ такъ, сыновъ, входять? Черезъ крышу, на ура! Ну, не бѣда! Сынъ дѣда Манала мой дорогой гость всегда, а тѣмъ болѣе, когда онъ идетъ изъ такого далекаго мѣста. Не голоденъ-ли, Иванчо?

— Благодарю васъ, бай Марко, нѣтъ.

— Не говори, ты долженъ перекусить. Я пойду, успокою домашнихъ, и потомъ вернусь… тогда поговоримъ. А, сохрани тебя Богъ, какихъ бѣдъ я чуть не надѣлалъ! — и Марко осторожно спустилъ курокъ пистолета.

— Прости, бай Марко, я учинилъ порядочную глупость.

— Подожди, сейчась вернусь. И Марко вышелъ, заперевъ за собою дверь конюшни,

Онъ засталъ жену и старуху мать полумертвыми отъ страха; какъ только онѣ увидѣли его здоровымъ и невредимымъ, обѣ вскрикнули, схватили его за руки, какъ будто боясь, что онъ опять уйдеть, опять оставить ихъ однѣхъ.

Марко притворился спокойнымъ и успѣлъ провести ихъ: онъ ихъ увѣрялъ, что во дворѣ нѣтъ ничего подозрительнаго, что, вѣроятно, какая-нибудь кошка или собака толкнула черепицу, а глупая Пена подняла суматоху.

— Только растревожили всю улицу, — сказалъ онъ, пряча пистолеть, въ кабуры, висѣвшія на стѣнѣ.

Домашніе успокоились. Бабушка крикнула служанкѣ:

— Ей, Пена, чтобъ тебѣ пусто было, перепугала всѣхъ на смерть! Скорѣе выводи дѣтей и поставь ихъ на камень^[8]. Знаешь?

Но туть послышался громкій стукъ въ ворота. Марко вышелъ во дворъ.

— Кто стучить? — спросилъ онъ.

— Чорбаджи, отвори! — крикнули ему по турецки.

— Онбаши!..^[9] — безпокойно прошепталъ Марко. — Надо его спрятать въ другое мѣсто! — И не обращая бо лѣе внимания на новый, усиленный стукъ, побѣжалъ въ конюшню.

— Иванъ! — крикнулъ онъ въ сѣноваль.

Никто не отвѣтилъ.

— Заснуль. Иванчо — позвалъ онъ громче. Никто не отозвался. — Ахъ, должно быть, убѣжалъ, сердечный! — Марко только сейчасъ замѣтилъ, что дверь въ конюшню была отворена.

— Что станется теперь съ парнемъ?

На всякій случай онъ окликнуль его еще нѣсколько разъ; не получивъ никакого отвѣта, Марко вернулся къ воротамъ, въ которыя ломились съ такою силою, что, казалось, они готовы были разлетѣться.

---

II.
Буря

При первыхъ же ударахъ въ ворота, не помня и не зная какъ, Иванъ Краличъ выбѣжалъ изъ сарая, съ силой перебросился черезъ заборъ и свалихся на улицу. Нѣсколько мгновеній онъ лежалъ оглушенный.

Придя въ себя, онъ внимательно осмотрѣлся, но кромѣ непроницаемой тьмы, ничего не увидѣлъ.

Черныя грозовыя тучи застлали все небо; вечернюю прохладу смѣнилъ холодный вѣтеръ, жалобно за вывавшій въ пустынной улицѣ. Кра личъ двинулся по первому же переулку, бывшему на его пути, держась заборовъ и спотыкаясь въ лужахъ. Всѣ ворота, калитки и окна были наглухо затворены. Ни малѣйщаго свѣта въ щелвахъ, ни призна ка жизни. Городокъ замеръ еще да леко до полуночи, какъ и всѣ про винціальные городки. Краличъ, думая выйти куда-нибудь на окраину, шелъ все по одному направленію довольно долго. Вкругъ онъ вздрогнулъ, и, не подвижно, какъ вкопанный, вытянулся подъ навѣсомъ далеко высту пившей крыши. Невдалекѣ отъ себя онъ замѣтилъ нѣсколько темныхъ фигуръ. Онъ прижался къ стѣнѣ и притаиль дыханіе. Рычаніе, потомъ бѣшеный лай заставили его отскочить отъ стѣны: онъ разбудилъ дворовую собаку, спавшую по ту сторону забора. Это движеніе и лай собаки выдали Кралича: ночной дозорь двинулся впередъ, послышался звонъ оружія, и турецкое «стой» огласило спящую улицу. Въ минуты неизбѣжныхъ опасностей разсудокъ коварно оставляетъ человѣка, и только одинъ слѣпой инстинктъ самосохраненія замѣщаетъ всѣ его духовныя силы. Тогда у него, такъ сказать, нѣтъ головы; остаются только руки для сопротивленія и ноги для бѣга. Достаточно было Краличу повернуть обратно, чтобъ мракъ тотчасъ же воздвигъ между нимъ и стражей непроницаемую стѣну. Но Краличъ махнуль прямо на нихъ, вихрень пронесся между полицейскими и очутился впереди. Всѣ стражники пустились за нимъ, и улица застонала отъ топота и рева. Между другими криками слышался різкій голось пандурина^[10] болгарина:

— Стой, молодець, стрѣлять будемъ!

Краличъ бѣжаль, не оборачиваясь. Раздалось нѣсколько выстрѣловъ, но темнота спасла Кралича, — они его не задѣли. Но, видно, нашлись болѣе быстроногіе, чѣмъ онъ; Краличъ почувствовалъ, что его схватили за рукава. Онъ рванулся и, сбросивъ съ себя одежду, оставилъ ее въ рукахъ своихъ гонителей. Ему вслѣдъ были пущены еще два выстрѣла… Не думая куда, Краличъ все бѣжалъ; у него захватывало духъ; отъ усталости ноги заплетались и подкашивались; Hа каждом шагу ему казадось, что онъ готовъ упасть. Вдруг снеркнула ослѣпительная молнія и тутъ только Краличъ увидалъ, что онъ уже въ полѣ, никѣмъ не преслѣдуемый. Онъ, какъ снопъ, повалился подъ ближайшее орѣховое дерево, едва дыша.

Между тѣмъ, горный вѣтеръ все крѣпчалъ и свѣдѣлъ; шумъ деревьевъ сливался съ ударами и глухими раскатами далекаго грома, который все приближался, и, вдругъ, разразившись страшнымъ ударомъ надъ головою бѣглеца, глухо раскатился по безпредѣльному пространству. Короткій отдыхъ и свѣжій воздухъ вернули силы Краличу; онъ увидѣлъ, что будетъ дождь, и сильный, поэтому быстро тронулся въ путь, высматривая какую-нибудь защиту отъ надвигающейся бури. Кругомъ плачевно шумѣли деревья; высокіе вязы гвулись подъ напоромъ бурнаго вѣтра; травы и бурьяны глухо шуршали, вся природа, какъ бы встревоженная, пугливо перекликалась. Крупныя капли дождя забарабанили о сухую землю, какъ дробь. Время отъ времени ослѣпительная молнія ярко освѣщала гребни Балкановъ, и каждый разъ по небу раскатывался ужасающій ударь грома, точно собиравшійся растерзать всю вселенную. Разразился ливень; взбѣсившаяся вьюга крутила имъ по всѣмъ направленіямъ; молнія все чаще и чаще бороздила ночной мракъ и нависшія черныя облака; ея блѣдно-синеватый свѣтъ придавалъ фантастическія очертанія деревьямъ и громадамъ горъ. Мгновенныя волшебныя картины, тотчасъ же сменявшіяся глубокимъ мракомъ, походили на чудную фантастически страшную феєрію; была какая-то дивная прелесть въ этой борьбѣ стихій, въ этомъ разговорѣ безконечныхъ пространствъ, въ поразительной иллюминацій безднъ и горизонтовъ! Мокрый до нитки, ослѣпляемый молніей, оглушаемый раскатами грома, Краличъ шелъ впередъ по полямъ и рощамъ, не находи никакой защиты отъ разыгравшихся стихій.

Но вотъ ухо Кралича уловило посреди всеобщаго шума звуки падающей съ высоты воды. Невдалекѣ была мельница; вновь блеснувшая молнія освѣтила ея крышу, притаившуюся среди вѣтвистыхъ вербъ. Краличъ пустился къ ней бѣгомъ; наконецъ, онъ могъ укрыться подтъ навѣсомъ ея крыши. Очутившись возлѣ стѣны и самою нащупавъ дверь, онъ попробовалъ ее отворить; дверь подалась, и Краличъ вошелъ въ мельницу. Внутри было глухо и темно.

На дворѣ буря утихала; дождь и вѣтеръ сразу прекратились, и края плывущихъ разодранныхъ облаковъ уже серебрились луннымъ свѣтомъ. Ночь прояснялась. Такія быстрыя атмосферическія перемѣны свойственны лишь маю мѣсяцу.

Не успѣлъ еще Краличъ порядкомъ осмотрѣться, какъ снаружи послышались шаги. Краличъ быстро спрятался въ тѣсномъ пространствѣ между амбаромъ и стѣной, за кучей мѣшковъ съ пшеницей.

— Гляди, вѣтеръ отворилъ двери, — послышался въ темнотѣ чей-то грубый голось, и мельница тотчасъ же освѣтилась маленькой лампочкой.

Краличь, спрятанный въ своей норѣ, приподнялся и увидѣлъ мельника — стараго, сухощаваго селянина, и рядомъ съ нимъ дѣвочку въ короткомъ домотканномъ сукманѣ^[11], босую, — вѣроятно, дочку мельника. Она запирала дверь, стараясь задвинуть засовъ. Ей было 13-14 лѣтъ, и одѣта она была еще по-дѣтски, но ея стройный станъ, темно-каріе съ длинными рѣсницами глаза, мило и наивно смотрѣвшіе вокругъ, говорили, что въ недалекомъ будущемъ она сформируется въ деревенскую красавицу. Какъ видно, они пришли съ какой-нибудь ближней мельницы, потому что платье на обоихъ было сухо.

Мельникъ продолжалъ:

— Хорошо сдѣлали, что подняли жернова, а то эта буря непремѣнно перепортила бы ихъ. Разсказы дѣда Станча безконечны; добро еще, что никто не забрался къ намъ и не обобралъ. — Онъ оглянулся кругомъ. — Ты, Марійка, иди, ложись. И къ чему только мать послала тебя сюда? Чтобъ натерпѣться изъ-за тебя страху, закончилъ мельникъ, принимаясь заколачивать отодранную отъ коша доску, и затягивая какую-то песенку. Марійка, не ожидая новыхъ приглашеній, отошла въ глубь мельницы, постелила себѣ и отцу, и, сдѣлавъ нѣсколько поклоновъ, юркнула подъ одѣяло и тотчасъ же заснула, вакъ всякая молодая, беззаботная душа.

Краличъ смотрѣлъ на эту простую сцену, съ трепетнымъ любопытствомъ. Загрубѣлое, по добродушное лицо мельника внушало ему довѣріе; не мыслимо было, чтобы такіе честные глаза скрывали предательскую душу. Онъ уже было рѣшилъ выйти къ нему и искать у него совѣта и помощи, но въ это время мельникъ неожиданно прервалъ свою пѣсню, выпрямился и сталъ къ чему-то прислушиваться. Въ дверь сильно постучались.

— Мельникъ! Отворяй! — крикнули снаружи по-турецки.

Въ дверь опять застучали, вновь послышались крики и собачій лай. Мельникъ быстро подошелъ къ две ра, старательно задвинулъ засовъ и обернулся весь блѣдный.

— Охотники, — пробормоталь мельникъ, узнавшій по лаю, что собака гончая. Что они здѣсь, проклятые, будуть дѣлать? Тутъ и Емексить-Пехливанъ!^[12].

Емексить-Пехливанъ, лютый злодѣй дня и ночи, въ послѣднее время навелъ ужасъ на весь округ. За двѣ недѣли до этого онъ зарѣзалъ цѣлое семейство Ганча Даалія въ селѣ Ивановомъ. Не безъ основанія ему же приписывали обезглавленіе ребенка, привезеннаго вчера съ поля въ городъ.

Дверь трещала подъ ударами.

Мельникъ схватилъ себя за голову, очевидно не зная, какое принять рѣшеніе и что дѣлать. На его лбу выступилъ крупный потъ. Вдругъ, нагнувшись подъ пыльную лавочку, онъ быстро схватилъ оттуда топоръ и сталъ съ нимъ у двери, которая, казалось, готова уже была поддаться все усиливавшемуся напору. Но мгновенная рѣшимость сразу оставила мельника, какъ только онъ взглянуль на спящую дочь. Страшное отчаяніе, безнадежность и мука изобразились на его старомъ лицѣ… Отцовское чувство взяло верхъ надъ возмущенною совѣстью. Онъ вспомниль болгарскую пословицу: «преклоненную голову и мечъ не сѣчеть», и рѣшилъ, вмѣсто сопротивленія, просить у немилостивыхъ милости. Бросивъ топоръ ва амбаръ, гдѣ прятался Кралич, старательно закутавъ Марійку, мельникъ пошелъ и отворилъ дверь. На порогѣ показалось двое вооруженныхъ турокъ съ охотничьими сумками за плечами. Одинъ изъ нихъ держалъ на цѣпочкѣ гончую собаку. Стоявшій впереди, который дѣйствительно былъ кровожадный Емексить-Пехливанъ, испытующе оглядѣлъ внутренность мельницы и потомъ вошелъ. Онъ былъ высокаго роста, сутулый, сухощавый и безъ признаковъ растительности на лицѣ. Его физіономія не была такъ страшна, какъ были страшны его имя и дѣла. Одни только сѣрые, маленькіе, безцвѣтные глаза вращались злобно и лукаво, какъ у обезьяны. Его товарищъ, — совсѣмъ въ иномъ родѣ, — мускулистый, хромой, съ скотоподобнымъ лицомъ, на которомъ были написавы жестокость и грубые животные инстинкты, вошелъ за Пехливаномъ, ведя собаку, и притворилъ за собою дверь.

Емекситъ сердито посмотрѣлъ на мельника. Оба турка сбросили съ себя свои мокрыя бурки.

— Отчего не отворялъ, мельникъ? — спросилъ Емекситъ-Пехливанъ.

Мельникъ пробормоталъ какое то невнятное извиненіе, покорно кланяясь до земли и бросая безпокойные взгляды вглубь мельницы, гдѣ спала Марійка.

— Ты одинъ здѣсь? — И Емекситъ обернулся.

— Одинъ, — быстро отвѣчалъ мельникъ, но тутъ же вспомнивъ, что ложь безполезна, прибавил: «и ребенокъ, спитъ тамъ».

Въ это мгновеніе Марійка раскрылась и повернулась личикомъ къ свѣту. Слабый отблескъ лампы заигралъ на ея бѣлой, полной шейкѣ. Турки жадными глазами впились въ спящую дѣвочку. Мельника облилъ холодный потъ. Емекситъ повернулся къ нему съ притворно-равнодушнымъ видомъ.

— Чорбаджи, потрудись, сходи купить бутылку водки.

— Пехливань-ага^[13], теперь полночь и въ городѣ всѣ кабаки заперты, — отвѣчалъ мельникъ, дрожа при одной мысли оставить Марійку одну съ этими людьми.

Хромой вмѣшался.

— Иди, иди, авось для нашей милости найдется гдѣ-нибудь открытая лавочка. Мы хотимъ, чтобы ты насъ поподчивалъ тутъ — такъ завязывается дружба.

Хромой сказалъ все это въ насмѣшку, напередъ увѣренный въ несомнѣнной побѣдѣ. Замѣтивъ, что мельникъ не идетъ, онъ нахмурился, но тотчасъ же снова притворился кроткимъ и добродушно произнесь:

— Чорбаджи, у тебя прехорошенькая дѣвочка, не сглазить бы! Пусть угостить гостей… Ну, отправляйся за водкой, айда, а мы посторожимъ мельницу, — и угрожающе добавилъ: — ты знаешь, кто Емекситъ-Пехливанъ?

Простая честная душа мельника была полна негодованія. Но въ ихъ когтяхъ, одинъ противъ двухъ вооруженныхъ злодѣевъ, — вступать въ борьбу было и безумно, и безполезно. Онъ опять попробовалъ умилостивить душегубовъ мольбою.

— Агаляръ!^[14] сжальтесь надъ больнымъ старикомъ. Я страшно усталъ отъ сегодняшней работы… Позвольте мнѣ лечь спать… не срамите моихъ сѣдинъ!..

Но он говорилъ глухимъ.

— Ну, ну, челяби^[15], — грозно прикрикнулъ хромой, — намъ пить хочется… уже больно ты много языкомъ мелешь! Не даромъ живешь на мельницѣ… Отправляйся за водкой! — И онъ толкнулъ его къ двери.

— Я въ такое время никуда не выхожу изъ мельницы, оставьте меня! — глухо сказалъ мельникъ.

Турки разомъ сбросили маску, и ихъ дикіе глаза впились въ него, какъ стрѣлы.

— А, невѣрная собака! Ты еще оскаливаешь зубы? Видишь? —  крикнулъ Емекситъ, вынимая ятаганъ. Глаза его налились кровью.

— Убейте меня, но я не оставлю ребенка одного! — покорно, но рѣшительно произнесь мельникъ.

— Топалъ^[16] Хасанъ, вытолкай эту собаку вонъ, чтобы не поганить мнѣ ножа.

Хромой кинулся къ мельнику, повалилъ на земь у самой двери, сталь толкать его ногами, чтобы выбросить такимъ образомъ вонъ. Но мельникъ вскочилъ на ноги и стремительно побѣжалъ вглубь мельницы, крича, что есть силы.

— Милости, милости!

Шумъ разбудилъ Марійку; она, перепуганная, приподнялась. Увидавъ ножъ въ рукахъ Емексита, она пронзительно вскрикнула и бросилась къ отцу.

— О, смилуйтесь, агалярь! — кричалъ несчастный отецъ, обнимая голову дочери.

По знаку Емексита сильный Топалъ Хасанъ набросился сзади на мельника, схватилъ его за обѣ руки и скрутилъ ихъ.

— Такъ, такъ, Топалъ Хасань, вяжи старую мельничную крысу. Если ему нравится, пусть остается здѣсь и смотрить; такому болвану, такъ и слѣдуетъ. Онъ постоить у насъ связанный, а когда мы подожжемъ мельницу, полюбуемся и мы.

Оба разбойника, не обращая ника | кого внимания на крики несчастнаго мельника, подтолкнули его къ одному изъ столбовъ и стали прикручивать къ нему веревками.

Мельникъ, обезумѣвшій отъ ужаса, ревѣлъ о помощи, какъ раненый звѣрь; но помощи неоткуда было ждать въ этомъ пустынномъ мѣстѣ. Марійка бросилась къ двери, отворила ее, и, рыдая, стала вопить, но только звонкое эхо откликалось ей.

— Не выходи, мельничиха, — сказалъ Пехливанъ Емекситъ, отводя ее къ Топалъ Хасану въ глубь мельницы.

— Помогите, люди, помогите! Нѣтъ-ли кого? Марійка, помоги, сюда! — раздавался отчаянный годосъ стараго мельница, безсознательно просящаго помощи у слабаго ребенка.

Краличъ до сихъ поръ неподвижно смотрѣлъ на разыгрывавшуюся передъ нимъ драму; ноги его дрожали, волосы встали дыбомъ и крупныя капли пота покрыли все тѣло. Все, что онъ видѣлъ и испыталъ въ этотъ вечер, было такъ неожиданно, необычайно и страшно, и казалось ему тяжелымъ сномъ. Визгъ пуль, раскаты грома — все еще отдавались въ его ушахъ. Мысли его путались. Сначала онъ думаль, что турки пришли слѣдомъ за нимъ, и что судьба его рѣшева. Убѣжденіе въ полной своей безпомощности убило въ немъ всю энергію, — у него ея оставалось лишь настолько, чтобъ добровольно предаться въ руки турокъ и избавить, такимъ образомъ, мельника отъ отвѣтственности. Но когда они разобралъ, наконец, что ему придется быть зрителемъ чего-то гораздо болѣе ужаснаго, когда онъ услышалъ, что мельникъ зоветъ на помощь Марійку, бѣшеный гнѣвъ и отчаяніе зажгли его кровь. Усталости, слабости, колебанія какъ не бывало. Рука машинально протянулась за топоромъ; машинально же выползъ онъ изъ своей норы, такъ же машинально пригнулся, чтобы проползти за мѣшкомъ съ пшеницей… Выпрямившись, блѣдный, какъ мертвецъ, онъ шагнулъ къ Емекситу, стоявшему къ нему сивной, и глубоко всадилъ ему топоръ въ затылокъ…

Все это онъ продѣлалъ, какъ во снѣ. Турокъ грохнулся оземь, не издавъ ни звука, ни вздоха.

Топалъ Хасанъ, увидя неожиданнаго и опаснаго врага, выпустилъ веревку, которою скручиваль мельника, быстро выхватилъ изъ-за пояса пистолеть и разрядилъ его въ Кралича. Мельница наполнилась дымомъ, лампочка погасла, и всѣ очутились въ темнотѣ. Тогда, среди полнаго мрака, началась бѣшеная схватка. Борцы, сначала двое, потомъ трое, катались въ темнотѣ съ дикими криками, рычаніемъ, тяжелыми подавленными вздохами. Отчаянный вой собаки примѣшивался ко всѣмъ этимъ звукамъ. Хромой Хасань, сильный, какъ бывъ, отчаянно сопротивлялся двумъ противникамъ; убить или быть убитымъ, — другого исхода не было для обѣихъ сторонъ.

Когда вновь зажгли лампу, Топалъ Хасанъ судорожно бился на полу въ предсмертной агонія. Въ борьбѣ Краличь случайно нащупалъ его ножъ и всадимъ его турку въ горло по самую рукоять.

Мельникъ поднялся, выпрямился и съ удивленіемъ посмотрѣлъ на незнакомца, свалившагося къ нему на помощь, какъ съ неба.

Передъ нимъ стоялъ высокій парень, смертельно блѣдный, съ черными, глубокими, пронизывающими глазами и длинными кудрявыми, покрытыми пылью, волосами. Рваный пиджакъ, покрытый грязью; разстегнутый жилет безъ пуговицъ, обнаруживавшій голое тѣло, истерзанные брюки, стоптанные сапоги все въ немъ показывало человѣка, или бѣжавшаго только-что изъ тюрьмы, или имѣющаго въ нее попасть. За такого счель его и мельникъ; но онъ посмотрѣлъ на него съ благодарностью и сказаль растроганнымъ голосомъ:

— Господинъ! Не знаю, кто ты, и какъ ты здѣсь… Но пока живъ — не буду въ силахъ отплатить тебѣ! Ты спась меня отъ смерти и еще чего-то, гораздо худшаго… Благослови и награди тебя Богъ. И весь народъ скажеть тебѣ «сполай»^[17]. Знаешь ли ты, кто онъ? (онъ указалъ на Емексита). Это тоть, который закалывалъ дѣтей. Теперь свѣтъ избавился отъ этого звѣря. Здравствуй же, сынъ мой! Краличъ выслушалъ эти простодушныя искреннія слова съ полными слезъ глазами и проговорилъ, съ трудомъ переводя дыхание:

— Не многое я сдѣлалъ, дѣдъ! мы убили двоихъ, а подобныхъ звѣрей тысячи и тысячи… Ты скажи, дѣдушка, гдѣ бы намъ закопать эти тѣла, — не нужно оставлять уликъ.

— Есть у меня готовая могила для этой погани, помоги только вытащить ихъ, — сказалъ старикъ.

И эти два человѣка, навѣки связанные теперь кровавою ночью, выволокли трупы за нельницу въ старой ямѣ въ бузинникѣ, бросили ихъ туда и старательно засыпали землей, чтобы не оставлять никакихъ слѣдовъ.

Когда они съ кайлой и лопатой въ рукахъ подходили къ дверямъ мельницы, что-то бѣлое метнулось передъ ними.

— Ахъ, гончая, — воскликнулъ Краличъ, — она будетъ рыскать тутъ и выдасть насъ. И онъ, прицѣлившись, треснуль ее кайлой по головѣ: собака, жалобно завывъ, поползла на брюхѣ, подлѣ самой воды. Краличъ толкнулъ ее въ животъ и она исчезла подъ водою.

— Нужно было закопать и эту собаку съ другими, — озабоченно замѣтилъ мельникъ.

Вернувшись, они смыли съ своего платья кровь и старательно засыпали пескомъ всѣ лужи.

— О, что это у тебя течеть? — вскрикнулъ мельник, увидавъ, что изъ руки Кралича капала кровь.

— Ничего, укусиль меня, проклятый, когда я схватилъ его за горло.

— Дай, я перевяжу сворѣе, — говорилъ мельникъ, перевязывая рану грязнымъ платкомъ. Окончивъ перевязку, он спросить, глядя ему въ глаза: — Прости, сынъ мой, откуда ты идешь?

— Потомъ скажу, дѣдъ; пока скажу только, что я болгаринъ и добрый болгаринъ. Не сомнѣвайся во мнѣ.

— Упаси Боже! Развѣ я не вижу? Ты народный человѣкъ, господинь, а за такихъ я отдамъ свою жизнь.

— Гдѣ мнѣ теперь, дѣдъ, найти платье, переодѣться и переночевать?

— Пойдемъ въ монастырь, къ дьякону Викентію, онъ мнѣ родня. Сколько добра онъ сдѣлалъ такимъ людямъ… И въ немъ течеть старинная болгарская кровь, господинъ… Пойдемъ, тамъ перепочуемъ всѣ. Хорошо, что никто ничего не видѣлъ. Но мельникъ, дѣдъ Стоянъ, ошибался: въ сторонѣ, у ствола стараго орѣха, мѣсяць освѣтилъ высокую, человѣческую фигуру, бывшую все время неподвижнымъ зрителемъ погребенія двухъ туровъ. Его никто не замѣтилъ.

Полчаса спустя мельникъ, Краличъ и Марійка, которая во время борьбы убѣжала и притаилась подъ ближайшимъ вязомъ, испуганно всхлипывая, приближались къ старому монастырю, высокія стѣны котораго, освѣщенныя блѣднымъ свѣтомъ мѣсяца, бѣлѣли среди темныхъ тополей орѣховъ.

Слѣдомъ за нашими спутниками шелъ и неизвѣстный.

III.
Монастырь

Они перерезали полянку, усѣянную большими каменьями и покрытую вѣтвистыми столѣтними орѣхами, и очутились передъ высокой каменной монастырской оградой. Монастырь, при таинственномъ лунномъ свѣтѣ, похо диль на готическій замокъ съ фантастически очерченными верхушками. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, монастырская ограда гордилась своей исполинской сосной, которая заслоняла мохнатой вершиной, гдѣ гнѣздились и дѣли тысячи птичекъ, древнюю, стараго стиля, церковь. Но буря повалила и вырвала сосну съ корнемъ, а новый игуменъ построилъ новую церковь. Теперь новая церковь, съ своимъ высокимъ, воздвигнутымъ по новому стилю куполомъ, странно противорѣчила остальнымъ строеніямъ, памятникамъ прошлаго, и портила общее впечатлѣніе, какъ лоскуть новой бумаги на старомъ пергаментѣ.

Трое нашихъ знакомцевъ заверну- ли за монастырь и очутились подлѣ задней его стѣны, легчайшей для входа и вмѣстѣ съ тѣмъ ближайшей къ кельѣ дьякона Викентія.

Нужно было кому-нибудь изъ трехъ перескочить черезъ заборъ, чтобы передать изнутри другимъ лѣстницу. Это продѣлалъ Краличъ, начавшій ночь штурмомъ. Скоро перебрались всѣ трое, подвергаясь опасности быть подстрѣленными воинственнымъ игуменомъ, если бы только онъ замѣтилъ ихъ изъ окна. Они очутились на маленькомъ заднемъ дворикѣ, сообщающемся съ большимъ дворомъ черезъ запертыя на ключь ворота. Келья дьякона, находившаяся въ нижнемь этажѣ, глядѣла своими окнами на этотъ дворикъ. Мельникъ подошель къ окошку, въ которомъ еще былъ видѣнъ свѣтъ.

— Викентій читаетъ, — сказаль онъ, приподымаясь на цыпочки и за- глядывая въ келью.

Онъ постучалъ. Окно отворилось и кто-то спросилъ:

— Это ты, дяди Стоянъ, тебѣ нужно что-нибудь?

— Дай-ка, дьяконе, ключъ отъ воротъ, потомъ разскажу. Ты одинъ?

— Одинъ, всѣ спятъ. На, возьми.

Мельникъ вернулся къ Краличу и Марійкѣ и повелъ ихъ во внутренній дворъ, заперевъ за собою ворота,

На большомъ дворѣ было тихо; вода изъ фонтанчиковъ лилась монотонно и усыпляюще, и шумъ ея походилъ на отпѣваніе покойниковъ; черные кипарисы, будто исполинскія привидѣнія, таинственно кивали своими верхушками; мрачный рядъ длинныхъ балконовъ, глухихъ и безжизненныхъ, виднѣлся кругомъ всего двора. Келья дьякона отворилась, и ночные гости вошли.

Дьяконъ, еще юноша, съ выразительнымъ лицом, черными умными глазами и пушистой дѣвственной бородкой, дружески встрѣтилъ Кралича. Дѣдъ Стоянъ наскоро и взволнованно передалъ исторію, разыгравшуюся на мельницѣ, благословляя своего избавителя на каждомъ словѣ.

Висентій, наконецъ, замѣтилъ страшную блѣдность и усталость на лицѣ гостя и предложилъ проводить его въ другую комнату, гдѣ бы онъ переночевалъ и отдохнулъ. Гость съ радостью согласился.

Пройдя цѣлый рядъ коридоровъ и лѣстниць, они, наконецъ, добрались до противоположнаго трехъ-этажного зданія, гдѣ была келья, предназначенная Краличу. Шаги ихъ гулко раздавались кругомъ по дражавшимъ половицамъ, хотя они и старались ступать тихо. Келья, куда они вошли, была печальна и пуста, всю ея мебель составляли лавка съ соломеннымъ тюфякомъ да кувшинъ съ водою; это убѣжище походило болѣе на темницу, но Краличу теперь и не нужно было лучшаго. Поговоривъ, немного о приключеніи на мельницѣ, Викентій собрался уходить.

— Вы разбиты и должны скорѣе отдохнуть, — сказалъ онъ, — не стану мучить вась всякими разспросами, да они совершенно лишни: геройство, которое показали вы въ эту ночь, сказало мнѣ все… Завтра встрѣтимся еще, а пока не безпокойтесь ни о чемъ: дьяконъ Викентій весь въ вашемъ распоряженіи. Спокойной ночи! — и онъ подалъ руку. Краличъ схватилъ ее и, не выпуская, сказалъ:

— Нѣтъ, вы оказали мнѣ гостепріимство, ничего не зная и подвергаясь изъ за меня опасности. Надо же вамъ хоть знать, кто я! Меня зовутъ Иванъ Краличъ.

— Иванъ Краличъ, ссыльный? когда же васъ выпустили? — удивленно спросилъ дьяконъ.

— Выпустили?! Я бѣжалъ изъ Діарбекирской крѣпости…

Викентій крѣпко стиснулъ ему руку:

— Добро пожаловать, бай Краличъ, вы теперь мнѣ еще болѣе дорогой гость и братъ. Болгарія нуждается въ своихъ лучшихъ сынахъ. У насъ теперь много, очень много работы: тиранія турокъ нестерпима, народное негодованіе должно же когда-нибудь прорваться. Надо готовиться… Останьтесь у насъ, господинъ Краличъ, здѣсь насъ никто не знаеть; будемте работать вмѣстѣ, хотите? — Живо болталъ восторженный дьяконокъ.

— И у меня то же намѣреніе, отче Викентій.

— Завтра поговоримъ подробнѣе. Вы здѣсь въ полной безопасности. Въ этой же кельѣ я пряталъ и Левскаго. Здѣсь скорѣе можно встрѣтить привидѣніе, чѣмъ людей. Спокойной ночи! — шутливо закончилъ дьяконъ, уходя.

- Спокойной ночи, отче, — сказалъ Краличъ, запирая за нимъ дверь и принимаясь переодѣваться въ принесенное дьякономъ бѣлье.

Наскоро поужинавъ, онъ легъ и задулъ свѣчу, но долго еще вертѣлся на своей кровати… Тревожныя воспоминания ночи волновали его воображеніе; въ умѣ съ отвратительной и жестокой подробностью проходили всѣ потрясающія сцены и кровавые образы. Это мучительное состояніе тянулось безконечно долгое время. Наконецъ, природа взяла свое: до крайности исчерпанныя физическія и духовныя силы поддались непреодолимой потребности сна, и онъ заснуль. Но вдругъ онъ вздрогнуль и опять открылъ глаза: ему почудилось, что кто-то тяжело и медленно ходить по балкону его кельи; послышалось будто пѣніе, скорѣе впрочемъ, похожее на вой. Шаги приближались и странное пѣніе становилось все слышиѣе и слышнѣе. Оно походило то на заупокойныя молитвы, то на стенанія и плачъ.

Краличъ подумалъ, что, должно быть, звуки идутъ издали, и пустота зданія передаетъ ихъ искаженными. Но, нѣтъ! Шаги на его балконѣ слышались замѣчательно явственно. Вдруг у его окна выпрямилась темная фигура и стала смотрѣть внутрь комнаты. Краличъ, задрожавъ, впериль взоры въ тѣнь и съ ужасомъ замѣтилъ, что она дѣлаетъ ему какіе-то странные знаки рукой, какъ будто зоветь его. Краличъ не сводилъ глазъ съ окошка. Ему начало уже казаться, что таинственная фигура имѣетъ очертанія убитаго Емекситъ Пехливана... «Мнѣ снится», подумалъ онъ, протирая глаза, и опять поглядѣлъ: тѣнь все стояла и глядьла въ келью.

Краличъ не былъ суевѣренъ, но незнакомое мѣсто, это пустое, глухое зданіе и могильная тишина приводили его въ невольный трепеть, съ которымъ онъ не могъ совладать. Ему пришло на умъ шутливое замѣчаніе дьякона о привидѣніяхъ, и ему стало необъяснимо страшно. Но тотчасъ же онъ устыдился. Найдя ощупью револьверъ, онъ всталь, тихонько отворилъ дверь и вышелъ на балконъ. Таинственная высокая фигура ходила и пѣла. Краличъ смѣло приблизился къ ней. Поющій призракъ, вмѣсто того, чтобы стать невидимымъ, какъ это бываеть въ сказкахъ, вдругъ испуганно завопилъ, потому что Краличъ въ своемъ новомъ чистомъ бѣльѣ не менѣе походилъ на призракъ.

- Кто ты? - спросилъ новый призракъ у стараго, схвативъ его за вороть. Но страхъ сковалъ уста несчастнаго: онъ только крестился, безсмысленно пучилъ глаза и крутиль во всѣ стороны головой, какъ помѣшанный. Краличъ понялъ, что онъ имѣетъ дѣло съ подобнымъ субъектомъ, и оставилъ его въ покоѣ.

Викентій забылъ предупредить гостя о ночныхъ привычкахъ кроткаго идіота Мунча, уже нѣсколько лѣтъ жившаго въ этомъ монастырѣ. Онъ-то и былъ тотъ неизвѣстный, который видѣлъ закапываніе труповъ двухъ турокъ.

IV.
Снова въ домѣ Марко.

Когда, наконецъ, Марко, убѣдившись въ исчезновенія Кралича, отомкнуль калитку, онъ столкнулся у по рога съ онбашіемъ и жандармами, которые осторожно одинъ за другимъ вошли во дворъ.

- Что у вась случилось, Марко чорбаджи? - спросилъ, озираясь, онбаши. Марко спокойно объяснилъ, ничего не случилось, а только померещилось пугливой служанкѣ, которая и подняла крикъ. Онбаши удовлетворился подобнымъ объясненіемъ и ушель, радуясь въ душѣ, что не натолкнулся на какую-нибудь непріятную исторію. Не успѣлъ еще хозяинъ запереть за полицейскимъ ворота, какъ съ улицы послышался чей-то голосъ.

— Доброго вечера, бай Марко! Лучше ли Асѣню? — и у воротъ показался какой-то высокій молодецъ.

— А, докторъ! Заходи, заходи выпить кофе.

Марко ввелъ гостя въ гостиную, которая сейчасъ же освѣтилась двумя стеариновыми свѣчами, вставленными въ ярко вычищенные бронзовые подсвѣчники. Это была небольшая, но веселая и уютная комната; стѣны, полъ и два находящіеся въ ней дивана были сплошь покрыты коврами, согласно тогдашнему нехитрому и оригинальному вкусу, и до днесь царящему въ нѣкоторыхъ далекихъ провинціальныхъ городахъ. У одной стѣны стояла желѣзная печка. Противъ печки помѣщался кіотъ съ горѣвшею передъ нимъ лампадкой, подлѣ віота еще иконы и аѳонскія лубочныя изображенія, благочестивый подарокъ паломниковъ. Надъ кіотомъ были воткнуты букетъ изъ васильковъ и вѣтка вербы, приносившіе дому, по завѣренію стариковъ, здоровье и Божье благословеніе. Стана противъ оконъ играла роль картинной галлереи. На ней висѣли шесть литографированныхъ, въ золоченыхъ рамкахъ картинъ, привезенныхъ изъ Румыніи. На одной былъ изображенъ домашній бытъ нѣмцевъ; другой — султан Абдулъ-Меджидъ со всей своей свитой. Всѣ остальныя представляли эпизоды изъ крымской войны: бой при Альнѣ, бой при Евпаторіи, снятіе осады съ Силистріи въ 1852 г. Эта картина носила румынскую подпись «Basboial Silistrice» (бой при Силистріи), а какая-то мудрая голова перевела и подписала внизу по-болгарски: «разбой при Силистрій». Самая крайняя картина представляла русскихъ полководцевъ этой войны, изображенныхъ только до колѣнъ.

Такъ какъ попъ Ставри объясняль это тѣмъ, что бомбы англичан оторвали имъ ноги, то баба Иваница звала ихъ мучениками. — «Кто трогалъ опять мучениковъ?» — сердито обращалась она въ дѣтамъ. Надъ самой картиной мучениковъ висѣли большіе стѣнные часы съ маятникомъ, цѣпи и гири которыхъ доставали до самыхъ подушекъ дивана. Эти часы уже давным-давно отслужили свою службу, и походили на живую развалину, но Марко поддерживалъ ихъ съ большимъ стараніемъ и искусствомъ: онъ ихъ самъ разнималъ, чистилъ перышкомъ, обмакнутымъ въ деревянное масло, сохранялъ ось колесиковъ, обматывая ихъ нитками; и такими усиліями вдыхалъ нихъ душу еще на нѣкоторое время, пока часы опять не станутъ. Марко въ насмѣшку звалъ ихъ: «мой чахоточный», но и онъ, и домашніе до того привыкли къ этому больному, что какъ только его пульсъ, сирѣчь маятникъ, останавливался, въ домѣ становилось пусто и глухо. Когда Марко брался за цѣпи, чтобы поднять гири, этотъ умирающій испускалъ изъ своей больной груди такое громкое и сердитое хрипѣніе, что перепуганная на смерть кошка стремглавъ мчалась изъ комнаты. Два семейныхъ фотографій на этой же стѣнѣ дополняли сокровищницу картинной галлереи, которую древніе часы дѣлали еще и музеемъ. Вокругъ стѣнъ шли еще полки съ фарфоровыми блюдами обязательное украшеніе всякаго дома, считающагося почетнымъ, а въ углахъ стояли трехъ-угольныя полочки съ горшками цвѣтовъ. Такъ была украшена гостиная чорбаджія Марко.

Гость, докторъ Соколовъ, статный молодой человѣкъ, лѣтъ 28, съ блестящими русыми волосами, синеглазый, съ открытымъ и простодушнымъ лицомъ, былъ нрава легкомысленнаго и буйнаго и большой руки чудакъ. Онъ когда то служилъ фельдшеромъ въ одномъ изъ турецкихъ таборовъ на Черногорской границѣ, хорошо усвоиль турецкій языкъ и турецкія привычки, братался съ онбашіемъ за стаканомъ водки, ночью же стрѣляль въ трубу камина, чтобъ напугать его, и для своего удовольствія, дрессироваль молодую медвѣдицу. Чорбаджіи, довѣрявшіе больше лѣкарю греку, косились на Соколова, но молодежь его очень любила за открытый, веселый Характеръ и восторженный патріотизмъ: онъ всегда бывалъ первый пріятельскихъ попойкахъ и въ революціонныхъ конспираціяхъ, — этимъ двумъ вещамъ докторъ посвящалъ все свое время. Соколовъ не окончилъ никакого медицинскаго факультета, но молодежь, желая вознести его выше лѣваря грека, величала его докторомъ, а онъ не считалъ нужнымъ протестовать противъ такой клеветы. Что же касается собственно лѣченія больныхъ, Соколовъ предоставлялъ его больше двумъ своимъ вѣрнымъ помощникамъ: здоровому климату Балканъ и натурѣ паціента. По этой причинѣ онъ рѣдко прибѣгалъ къ фармакопеѣ, въ латинскихъ терминахъ которой онъ плохо оріентировался, и вся его аптека помѣщалась на маленькой полочкѣ. Не мудрено, что онъ очень скоро въ конець подрѣзаль своего соперника грека.

Соколовъ былъ домашнимъ врачемъ Марко и теперь пришелъ навѣстить больного Асѣня.

— Скажи, бай Марко, — проговориль докторъ, спокойно усаживаясь на оданъ изъ диванчиковъ, — нашелъ ли тебя давеча какой-то молодой парень?

— Какой?

— Странный какой-то, очень плохо одѣтый, но съ интеллигентнымъ лицомъ, насколько я могъ замѣтить. Спрашивалъ, гдѣ вашъ домъ?

— Гдѣ ты его видѣлъ? Никто ко мнѣ не приходилъ, — отвѣтиль бай Марко съ видимымъ смущеніемъ, которое, однако, осталось для гостя незамѣченнымъ. Докторъ спокойно продолжал:

— Вь самые сумерки, около розоваго садика хаджи Павлова догоняетъ меня какой-то молодой человѣкъ и вѣжливо спрашиваеть: «не можете ли мнѣ, господинь, указать, гдѣ домъ Марка Иванова? Мнѣ его нужно, а я, говорить, здѣсь впервые». Я случайно шель въ ту же сторону и предложилъ ему идти со мной. Дорогой поглядѣлъ я на него… онъ, бѣдняга, былъ почти голый! Тонкій оборваный пиджачекъ, а самъ отощавшій, слабый, еле на ногахъ держится… а время было студеное. Я не смѣлъ спросить, откуда онъ и почему въ такомъ видѣ, по мнѣ стало тяжело и жаль несчастнаго… Посмотрѣлъ я на свое старое пальто, куда ни шло, думаю себѣ. — Не будете на меня сердиться, сударь, если я вамъ дамъ свое платье? — «Благодарю», говорить и взялъ. Такъ мы дошли до вашего дома и туть я его оставилъ. Вотъ я и хотѣлъ спросить васъ, кто это былъ?

— Странно, право, странно, — задумчиво протянуль докторъ. — Не этотъ ли человѣкъ, бай Марко, разбойникъ, карабкавшійся на вашу крышу? — пошутилъ онъ. — Впрочемъ, нѣтъ! Такихъ людей можно узнать по физіономіи, — немыслимо, чтобы этотъ юноша былъ разбойникъ.

Разговоръ принималъ непріятный оборотъ, и Марко, чтобъ перемѣнить его, обратился къ Соколову:

— Я же вамъ сказалъ, что ко мнѣ никто не приходил.

— Читали, докторъ, газеты? Какъ идеть Герцеговинское возстаніе?

— На ладанъ дышетъ, бай Марко. Этотъ геройскій народъ надѣлалъ чудесь, но что онъ можеть противъ такой силы?

— Господи! Горсть людей, а сколько времени держится. Гдѣ же думать намъ о чем-либо подобномъ?

— А разве мы пытались? Насъ впятеро больше герцеговинцевъ, а мы еще и не пробовали показать свои силы.

— О такихъ вещахъ, докторъ, даже не заикайся: герцеговинцы одно, а мы-другое, мы находимся въ самомъ чревѣ адовомъ — только шевельнись, и насъ переколютъ, какъ овецъ. Ни откуда не жди помощи.

— А я спрашиваю: пытались мы? — повториль докторъ. Чѣмъ болѣе мы смиренствуемъ и покоряемся безмолвно, тѣмъ болѣе насъ бьють. Что имъ сдѣлало бѣлное Ганчово дитя, которое вчера нашли обезглавленнымъ? Насъ заковываютъ, когда мы подумаешь только о протестѣ, а Емекситъ-Пехливанамъ дозволено злодѣйствовать безнаказанно среди бѣла дня. Это ли правда? Может ли эту муку вытерпѣть бездушный? И у рѣшета есть сердце, говорять люди.

Вошла баба Иваница.

— Знаете ли вы, — сказала она, Пена передъ дождемъ слышала выстрѣлы, стрѣляли въ кого-то… Что это такое, Пресвятая Богородица! Опять, должно быть, погубили какую-нибудь христіанскую душу.

Марко вздрогнулъ и весь поблѣднѣлъ; какое-то предчувствіе говорило ему, что случилось что-нибудь съ Краличемъ. Сердце у него заныло отъ скорби, которую онъ не могъ скрыть.

— Что съ вами, бай Марко? — участливо спросилъ докторъ, щупая его пульсъ и глядя въ его искаженное лицо.

— Ничего, отъ бури, должно быть. Теперь пройдет.

Когда дождь пересталъ, гость сталъ прощаться. Послѣдняя новость о выстрѣлахъ смутила его.

— Ба! Это должно быть гдѣ-нибудь и хлопали непривязанные ставни, а служанка опять обманулась. Спокойной ночи!

V.
Арестъ

Дойдя до своего дома, докторъ постучаль у вороть. Ему отворила старая женщина, которую онъ быстро спросилъ:

— Что дѣлаеть Клеопатра?

— Спрашивала о тебѣ, — отвѣтила старуха, усмѣхнувшись.

Пройдя длиннымъ дворомъ, докторъ вощель въ свою комнату. Это была большая, безъ обивки, со шкафами въ стѣпахъ и съ большимъ глубокимъ каминомъ комната. Она служила ему и гостиной, и кабинетомъ, и аптекой, и спальней. Маленькая дверь вела изъ нея въ чуланчикъ. У одной изъ стѣнъ, на маленькой полочкѣ помѣщались всѣ докторскія лѣкарства, а на столѣ — ступка, нѣсколько истерзанныхъ медицинскихъ книгъ и револьверъ. Надъ кроватью виднѣлась двухстволка со всѣми къ ней принадлежностями. Только двѣ картипы украшали комнату доктора — портретъ черногорскаго князя и фотографія какой-то не въ мѣру декольтированной артистки. Все говорило, что это квартира безшабашнаго холостяка: неубрано, неуютно, за то свободно.

Небрежно скинувъ верхнее платье и фесъ, докторъ подошелъ къ двери чулана и крикнул:

— Клеопатра, Клеопатра!

Никто не отозвался.

— Клеопатра, выйди же, голубушка!

Изъ чуланчика послышалось чье-то ворчаніе. Докторъ помѣстился на стулѣ посреди комнаты и позвалъ еще громче.

— Сюда, Клеопатра!

Изъ чуланчика выползъ медвѣдь, вѣрнѣе, медвѣженокъ-самка. Она приблизилась къ доктору, волоча свои широкія лапы по полу и радостно рыча. Приподнявшись, она положила ему переднія лапы на волѣни, широко раскрывъ пасть и показывая свои бѣлые и острые зубы. Она ласкалась, какъ собаченка. Докторъ съ нѣжностью гладилъ ее по пушистой шерсти и давалъ ей лизать руку, которую она брала въ пасть.

Этотъ звѣрь, пойманный на Сред ней Горѣ еще щенкомъ, былъ подаркомъ одного охотника, у котораго Докторъ вылѣчимъ сына отъ опасной болѣзни. Докторъ сильно привязался къ животному и воспитывалъ его съ необычайной заботливостью. Подъ его нѣжной опекой Клеопатра преблагополучно выросла, легко усваивала уроки гимнастики и съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе привязывалась къ своему господину. Она уже умѣла танцовать медвѣжью польку, подавала доктору фесь, служила ему и сторожила его комнату, какъ собака. Это были настоящія медвѣжьи услуги, потому что ея присутствіе въ домѣ отбивало отъ Соколова многихъ больныхъ, но онъ обращалъ на это мало вниманія. Въ разгарѣ своей польки Клеопатра подымала обыкновенно ужасный рекъ, и вся улица тогда знала, что Клеопатра танцуетъ, Вмѣстѣ съ нею танцовалъ и веселый докторь.

Въ этотъ вечеръ Соколовъ былъ особенно расположенъ къ деликатной Клеопатрѣ. Вынувъ изъ шкафа кусокъ мяса, онъ покормилъ ее съ руки. ѣшь, моя голубушка, голодному медвѣлю не до танцевъ, говорять старые люди, а я хочу, чтобы ты танцовала мнѣ сегодня, какъ настоящая принцесса.

Недвѣдица поняла его слова и заревѣла: готова, молъ!

Докторъ схватилъ тазъ, забарабаниль по немъ и весело запѣлъ:

Димитрова, русокудрая дѣвица,
Димитрова, скажи матери своей...

Клеопатра стала на заднія лапы и съ воодушевленіемъ принялась танцовать и ревѣть. Но вдругъ она подбѣжала къ окну и яростно зарычала. Докторъ догадался, что на дворѣ, должно быть, чужіе. Онъ схватился за револьверь.

— Кто тамъ? — спросилъ онъ, толкнувъ Клеопатру въ сторону.

— Докторъ, пожалуйте въ конакъ! — послышалось со двора.

— Это ты, Шерифъ-ага? За коимъ дѣволомъ зовете вы меня теперь въ конакъ? Кто у васъ болень?

— Запри раньше медвѣдицу!

Докторъ сдѣлалъ Клеопатрѣ знает рукой и она ушла въ чуланъ, недовольно ворча.

У насъ есть приказаніе отвести тебя въ конакъ, ты арестованъ! — строго произнес онбаши, войдя въ комнату.

— За что арестованъ? Кто меня арестуетъ?

— Тамъ все узнаешь. Ай-да, идемъ! — и доктора повели. Вслѣдъ послышался душу раздирающій, похожій на настоящій вопль, ревъ Клеопатры…

Въ конакѣ была замѣтна необычайная суета. Доктора привели прямо къ бею. Бей возсѣдалъ на своемъ обыкновенномъ мѣстѣ, въ углу. Рядомъ съ нимъ Киріякъ Стефчовъ и членъ совѣта конава Нечо Пиремнковъ разсматривали какие-то листки. Бей, шестидесятилѣтній старикъ, имѣлъ весьма суровое лицо, но принялъ доктора вѣжливо и пригласил его сѣсть. Докторъ былъ его домашнимъ врачемъ и бей его любилъ; но у турокъ вообще была подобная тактика въ обращеніи съ обвиняемыми, съ цѣлью расположить ихъ къ чистосердечному сознанію.

Докторъ смущенно озирался кругомъ и съ удивленіемъ увидѣлъ на диванчикѣ свое пальто, подаренное имъ Краличу. Это открытіе объяснило ему причину приключенія.

— Докторъ! Это твоя одежда? — спросилъ бей.

Докторъ не могъ, да и не думалъ отказываться отъ такой очевидной вещи. Онъ отвѣтилъ утвердительно.

— А почему же она не у тебя?

— Я ее подарил вечеромъ какому-то бѣдняку.

— Где это?

— Въ Хадши Шадовской улицѣ.

— Въ которомъ часу?

— Около 8 ч. вечера.

— Ты знакомъ съ этимъ бѣднякомъ?

— Нѣтъ, но мнѣ стало жаль его: онъ былъ босъ и голъ.

— Какъ вреть, несчастный! — презрительно сказалъ Нечо.

— Что-жъ, Нечо… кто тонетъ въ морѣ, хватается и за соломенку, — шепнуль ему сосѣдъ.

И бей усмѣхнулся лукаво, какъ бы поймав доктора на очевидной лжи. Онъ былъ теперь твердо убѣжденъ, что пальто было снято съ плечъ самого доктора. Въ этомъ же увѣряла его и ночная стража.

— Киріакъ-ефенди, дай-ка книжки. А эти книжки ты узнаешь?

Докторъ увидѣлъ номеръ газеты «Независимость» и одну революціонную печатную прокламацію. Онъ отъ нихъ отказался.

— Тогда кто-же тебѣ ихъ сунулъ въ кармань?

— Я вам говорить уже, что пальто я подарилъ; можетъ быть, это листки того.

Бей опять усмѣхнулся. Соколовъ увидѣлъ, что дѣло принимаетъ для него дурной оборотъ: въ лучшемъ случаѣ его обвинять въ сношеніи съ бунтовщиками.

— Такъ вотъ кто былъ вчерашній незнакомець! Кабы зналъ, спась бы отъ бѣды и его, и себя — съ сожалѣніемъ думалъ докторъ.

— Приведите раненаго Османа, — приказалъ бей.

Въ комнату вошелъ раненый полицейскій съ перевязанной выше локтя рукой.

Это былъ тотъ самый, который снялъ съ Кралича пальто, причемъ былъ раненъ пулей одного изъ своихъ товарищей. Османъ подошелъ прямо къ доктору.

— Этоть самый, ефендимъ! — увѣренно сказалъ онъ.

-Съ него ты снялъ платье, узнаешь его?

— Онъ самый, ефендимъ, онъ меня и ранил пулей въ Петкончевой улицѣ.

Соколовъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на Османа.

— Этотъ жандармъ безсовѣстно лжетъ! — крикнулъ онъ, вспыхнувъ отъ негодованія при этой неожиданной тяжкой клеветѣ.

— Османь-ага, выйди-ка… Челеби, — опять началъ бей съ серьезнымъ видомъ, — ты отрицаешь все это?

— Все это клевета и ложь! Я никогда не ношу съ собой револьвера и въ этотъ вечеръ я вовсе не проходилъ по Петканчевой улицѣ.

Онбаши приблизился въ свѣчкѣ и сталь осматривать докторскій револьверъ, взятый при арестѣ.

— Четыре пули есть, пятая выпущена, —  многозначительно проговорилъ онбаши. Бей кивнулъ головой.

— Опять повторяю, вы ошибаетесь, —  въ этотъ вечеръ я не носилъ револьвера.

— Гдѣ-же ты былъ, челеби, часовъ въ 9, когда разыгралась вся эта исторія?

Этотъ вопросъ, какъ громомъ поразилъ Соколова. Онъ сильно покраснѣлъ, но самоувѣренно отвѣтилъ:

— Въ 9 часовъ я былъ у Марко Иванова, у котораго боленъ ребенокъ.

— Когда ты входилъ къ чорбаджію Марко, было уже безъ малаго 10 часовъ, мы тогда выходили отъ него, — сказалъ онбаши, который встрѣтилъ доктора, идущаго къ Марко.

Докторъ молчаль, совершенно растерявшись; обстоятельства сложились противъ него и опутали его кругомъ.

— Или лучше скажи намъ вотъ какъ: гдѣ ты былъ съ тѣхъ поръ, какъ отдалъ свое пальто, до того, какъ заходилъ въ Марко Чорбаджи? — хитро повернулъ бей свой вопросъ. На такъ ясно поставленный вопрось, нужно было дать такой же ясный отвѣтъ.

Но докторъ Соколовъ не далъ его. На открытомъ его лицѣ можно было прочесть сильную внутреннюю борьбу и нравственное страданіе. Его смущеніе и молчание были яснѣе всякаго сознанія. Бей видѣлъ передъ собой виноватаго и въ послѣдній разъ спросил его:

— Скажи, гдѣ ты былъ все то время, челеби?

— Не могу сказать! — тихо и рѣшительно сказалъ докторъ.

Такой отвѣтъ поразилъ всѣхъ. Совѣтникъ Нечо иронически подмигнулъ Стефчову, какъ-бы говоря: «попался, бѣдняга, въ ловушку!»

— Говори же челеби, гдѣ ты былъ въ это время?

— Не могу этого сказать никоимъ образомъ… это тайна, которую моя докторская и человѣческая честь не позволяетъ мнѣ открыть

— Но сегодня вечеромъ въ Петканчевой улицѣ я не быль! твердо и настойчиво проговорилъ докторъ.

Бей еще долго настаивалъ, чтобы Соколовъ открылъ все, рисуя ему всѣ грозныя послѣдствія такого упорнаго молчанія. Но докторъ уже смотрѣлъ спокойно, какъ человѣкъ, сказавшій все, что имѣлъ сказать.

— И такь, не скажешь ли еще чего-нибудь? — закончилъ бей.

— Я все сказалъ, ефендимъ.

— Тогда, челеби, ты эту ночь будешь нашимъ гостемъ… Отведите челеби въ тюрьму! — строго приказалъ онъ.

Подавленный такимъ количествомъ уликъ, которыхъ онъ быль не силахъ опровергнуть, какъ онъ заявиль, — онъ никоимъ образомъ не могъ открыть, гдѣ былъ въ 9 часовъ, докторъ Соколовъ понуро вышелъ отъ бея, соправождаемый жандармами.

---

VI.
Письмо

Марко плохо спалъ. Ночныя происшествія лишили его душевнаго покоя. Утромъ овъ вышелъ изъ дому раньше обыкновеннаго, чтобы выпить свое кофе въ кофейнѣ у Ганка. Кафеджій только-что открылъ свое заведение и развелъ огонь. Марко былъ его первымъ посѣтителемъ.

Всѣ кафеджіи словоохотливый народъ, и Ганко послѣ нѣсколькихъ обязательныхъ шуточекъ, которыя онъ отпускалъ всѣмъ, подавая кофе, поторопился сообщить бай Марко о докторскомъ приключеніи въ Петканчевой улицѣ, со всѣми его послѣдствіями, приправивъ свой разсказъ массой безсмысленныхъ И дикихъ басень. Все это Гавко разсказывалъ съ необыкновеннымъ воодушевленіемъ.

Марко не могъ придти въ себя отъ удивленія; съ вечера онъ такъ долго говорилъ съ докторомъ и ни по его лицу, ни по разговору, не замѣтилъ ничего особеннаго, необыкновеннаго.

Да, наконецъ, едва ли докторъ сталь бы скрывать отъ него подобныя вещи.

Появленіе въ кофейнѣ онбашія дало возможность Марко тотчасъ же разобраться. Изъ его разсказовъ онъ увидѣлъ, что докторъ — жертва страшной ошибки полиціи, а также и то что Краличъ избѣжалъ ея когтей. Марко несказанно обрадовался.

— Я даю голову на отсѣченіе, что докторъ невиненъ! — обратился онъ къ онбашію.

— Дай-то Богъ, хотя не знаю, будетъ ли онъ въ силахъ оправдаться, — сказалъ онбашій.

— Будеть, будетъ, лишь бы не извели до тѣхъ поръ человѣка. Когда бей пріѣдетъ въ конакъ?

— Черезъ часъ; онъ всегда рано приходить.

— Вы должны выпустить доктора, я стану за него поручителемъ; заложу для этого домъ и дѣтей, — онъ невиненъ!

Онбашій удивленно посмотрѣлъ на Хаджи Марко.

— Нѣтъ нужды въ поручитель, — сказалъ онъ, — его уже увезли.

— Когда, куда? — вскрикнулъ Марко.

— Еще ночью мы его отправили пѣшкомъ съ жандармами въ Карлово.

Марко вспыхнулъ отъ негодованія, которое не ускользнуло отъ вниманія турка. Онбашій, уважавшій его, дружески, но внушительно сказалъ ему:

— Марко чорбаджій, лучше сдѣ- лаете, если не станете впутываться въ это темное дѣло. На что вамъ? Въ теперешнія времена, знаете, гораздо лучше сторониться ото всѣхъ и ни съ кѣмъ не быть знакомымъ. — И кончивъ свое кофе, онбашій добавиль: — Черезъ полчаса и я ѣду въ Карлово, везу письмо отъ бея и бунтовскія бумаги доктора. Если хочешь знать, эти бумаги только и важны, и онѣ-то погубятъ доктора… потому что другое, пораненіе Османа докторомъ… Здѣсь есть наша ошибка, это обнаружилось по ранѣ… впрочемъ, начальство тамъ разбереть все… Ганко, дай-ка мнѣ какую-нибудь ненужную бумажку завернуть беевское письмо, чтобы не пачкалось.

И онбашій, вытащивъ изъ-за пазухи большой конвертъ съ красной сургучной печатью, старательно завернулъ его въ данный ему кафеджіемъ листь бумаги. Выкуривъ еще одну папиросу, полицейскій распрощался съ Марко и вышелъ изъ кофейни. Марко, задумавшись, все сидѣлъ на своемъ мѣстѣ. Кафеджій, спиной къ нему, уже намыливаль годову Петки Базуняка, готовясь его брить. Наконецъ, Марко всталь и поспѣшно направился домой.

— Въ добрый часъ, бай Марко! Что это вы какъ скоро уходите? — кричалъ ему въ догонку цирульникъ, сильно намыливая голову своего кліента, — или идешь хлопотать за доктора? Кто кашу заварилъ, тотъ пусть и расхлебываеть. Почему не придеть арестовать бей Петку Базуняка? Базунякъ! Какъ ты думаешь?

Голова что-то пробурчала сквозь пѣну, но ничего нельзя было разобрать. Цирульникъ вымылъ Базуняка, вытерь ему лицо и голову сомнительной чистоты полотенцемъ и, подавъ ему треснувшее зеркало, сказалъ: «на здоровье!» потомъ вышелъ на улицу вылить помои. У самаго порога онъ столкнулся съ бай Марко.

— Я забылъ у тебя свою табакерку, — сказалъ Марко, подходя къ диванчику, на которомъ лежала его табакерка. Базунякъ въ это время положиль свою плату на зеркало и ушелъ. Ганко вернулся.

— Послушай, Ганко, ну-ка, пока есть время, дай мнѣ счеть расплатиться. Ты знаешь, я въ концѣ мѣсяца люблю расплачиваться.

Ганко указалъ пальцемъ на потолокъ, гдѣ была проведена мѣломъ масса черточек.

— Воть тебѣ моя торговая книга, считай и плати!

— Да здѣсь не отмѣчено моего имени.

— Это излишне, и безъ того ясно.

— Съ такимъ счетоводствомъ ты скоро долженъ будешь закрыть лавочку, — шутилъ Марко, доставая кошелекъ. — Э, смотри-ка, тотъ забылъ свое письмо! — сказалъ онъ, показывая на одну изъ полочекъ.

— Ахъ, письмо онбашія! — вскрикнулъ удивленный Ганко, вопросительно смотря на Марко, какъ бы спрашивая его мнѣнія.

Отошли его, пошли ему скорѣе, — сказалъ Марко, хмурясь. — На 28 грошей и рупъ^[18] разорилъ меня кафеджій! — Ганко растерянно оглянулся и прошепталъ: «Чудной человѣкъ этотъ бай Марко! Закладываетъ домъ и дѣтей для этого медвѣжьяго поводыря, а не хочеть бросить письмо въ огонь: въ одинъ мигъ — было и нѣтъ»! Но туть вошли новые посѣтители, и скоро вся кофейня наполнилась облаками дыма и безконечными разговорами о докторскомъ несчастіи.

VII.
Рѣшеніе Кралича.

Солнце уже стояло высоко и проназывало своими лучами листья винограда, растущаго на монастырскомъ дворѣ. Этотъ дворъ, такой непривѣтливый и мрачный ночью, когда всѣ предметы принимали очертанія какихъ—то привидѣній, теперь имѣлъ мирно веселый и привѣтливый видъ. Даже мрачные балконы вокругъ, со своими суровыми кельями, глядѣли теперь веселѣе и привѣтливѣе, оглашаемые лепетомъ ласточекъ, свившихъ здѣсь свои гнѣздышки.

Посреди двора, подъ вьющимися лозами, прогуливался величавый старецъ, одѣтый въ темно-кофейный подрясникъ, съ непокрытой головой, съ бѣлой, до пояса, волнистой бородой. Это былъ 95-лѣтній отець Iерофей, величественный обломокъ прошлаго вѣка, уже почти развалина, но развалина могучая и глубоко чтимая. Онъ тихо доживалъ послѣдніе дни своей долгой жизни въ Бѣлоцерковскомъ монастырѣ. Каждое утро прогуливался онъ здѣсь, вдыхая свѣжій горный воздухъ, радуясь, какъ ребенокъ, солнцу и небу, на пути къ которому онъ былъ уже самъ.

Недалеко отъ него, какъ бы въ контрасть этому памятнику прошлаго; стоялъ съ книгой въ рукахъ дьяконъ Викентій (онъ готовился поступить въ одну изъ русскихъ семинарій и подучивался русскому языку). Молодостью и надеждой вѣяло отъ юношескаго лица дьякона; силою и жизнью сверкали его мечтательные глаза. Этотъ юноша былъ весь въ будущемъ и всматривался въ него съ такимъ же беззавѣтнымъ довѣріемъ, съ какимъ старецъ взиралъ въ вѣчность.

Только безмятежная жизнь въ монастырской оградѣ можетъ настраивать такъ созерцательно двѣ столь различные натуры.

На каменныхъ ступеняхъ церкви сидѣлъ шарообразный отецъ Гедеонъ, весь погруженный въ созерцаніе. Углубившись въ благочестивыя размышленія, отець Гедеонъ спокойно ждалъ благословеннаго звона къ обѣду, сладость котораго онъ уже предвкушалъ, глотая несшійся изъ кухни вкусный запахъ.

На порогѣ кухни, на самомъ солнцепекѣ, стоялъ косоглазый монастырскій дурачекъ, товарищъ Мунча. Онъ съ неменьшимъ философскимъ глубокомысліемъ созерцалъ домашній бытъ индюковъ, вѣрнѣе, впрочемъ, созерцалъ весь горизонтъ, такъ какъ одинъ его глазъ смотрѣлъ на западъ, а другой на востокъ.

Рядомъ съ нимъ помѣщался Мунчо, который, ломая руки и крутя головой, пугливо поглядывалъ на верхній балконъ.

Почему? Онъ одинъ зналъ объ этомъ. Вдруг неожиданно появился верхомъ на своемъ конѣ игуменъ и, подавая поводья косоглазому дурачку, хмуро обратился къ Викентію:

— Сейчасъ изъ города и везу плохія вѣсти. — И игуменъ разсказалъ всѣ подробности несчастія доктора Соколова. — Бѣдный Соколовъ, бѣдный Соколовъ! — закончилъ онъ, вздыхая.

Игуменъ Нафанаилъ былъ крупный, сильный мужчина съ мужественнымъ лицомъ и гибкими тѣлодвиженіями. Если бы снять съ него монашескую расу, въ немъ осталось бы очень мало монашескаго. Стѣны его кельи всѣ были увѣшаны ружьями, онъ самъ былъ искуснѣйшимъ стрѣлкомъ, умѣлъ лѣчить, мѣтко наносить ружейныя раны и молодецки ругаться. Онъ совершенно случайно попаль въ Игумены монастыря, вмѣсто того, чтобы быть воеводой въ Балканахъ. Говорили, впрочемъ, что воеводой онъ и былъ прежде, а теперь въ монастырѣ на покаяній.

— Гдѣ же отець Гедеонъ? — спросилъ игуменъ, озираясь.

— Воть я! — крикнулъ пискливымъ голосомъ от. Гедеонъ, показываясь изъ кухни.

Онъ ходиль туда посмотрѣть, скоро-ли, наконецъ, поспѣетъ обѣдъ.

— Ты опять забрался на кухню, от. Гедеонъ? Вѣдь, знаешь же, что чревоугодіе смертный грѣхъ.

И игуменъ велѣлъ ему нагрузить осла и отправиться въ село Войняково, провѣдать косарей, работающихъ на монастырскомъ лугу.

Отець Гедеонъ былъ монахъ тучный, круглый, лоснящійся, какъ на мазанный деревяннымъ масломъ мѣхъ. Небольшое путешествіе въ кухню вызвало обильный потъ на его жирномъ лицѣ.

— Отче игуменъ! — заговорилъ онъ умоляющимъ, задыхающимся голосомъ, сложивъ свои коротенькія ручки на кругломъ брюшкѣ, которому ни въ воемъ случаѣ не хотѣлось пускаться въ путешествіе по грѣшному міру, — отче игуменъ, не разрѣшите-ли вы, чтобы миновала вашего покорнаго брата сія горькая чаша? — И онъ низко поклонился.

— Какая же горькая чаша? Развѣ я посылаю тебя пѣшкомъ? Ты будешь на ослѣ, и весь твой трудъ по селамъ будетъ состоять въ томъ, чтобы одной рукой держать поводъ, а другой благословлять.

И игуменъ насиѣшливо оглядѣлъ его.

— Отче Нафанаилъ, не о трудѣ рѣчь! Для трудовъ и подвижнической жизни находимся мы въ этой святой обители; да время плохое!

— Развѣ теперь плохое время? Для твоего здоровья очень полезно сдѣлать прогулку въ маѣ.

— Времена, отче, времена! — быстро перебилъ его от. Гедеонъ. — Смотрите, доктора уже связали и, можетъ быть, христіанская душа пошла на погибель. Агарянскій родъ немилостивый… упаси Богъ, заподозрять и обвинятъ меня, что я бунтую народъ! Тогда и монастырь пострадаеть! Опасность великая!

Игуменъ громко расхохотался, держась за бока и глядя на круглую тушу отца Гедеона.

— Неужели турки будутъ имѣть на тебя подозрѣніе? От. Гедеонъ — политическій агитаторъ! Ха, ха, ха! Не даромъ говорится: «заставь лѣнтяя работать, чтобы научилъ онъ тебя уму-разуму»! Грѣхъ на твоей душѣ: заставилъ меня смѣяться, когда сердцу вовсе не до смѣха. Дьяконъ Викентій, дьяконъ Викентій! Иди, послушай, что говорить Гедеонъ… Мунчо, позови Викентія!..

Услыша приказаніе, Мунчо, съ выступившими изъ орбить глазами, въ которыхъ отражался тупой, животный страхъ, завертѣлъ головой еще ужасный.

— Руссіянъ! — крикнулъ онъ, весь задрожавъ, и, показывая пальцемъ на тотъ балконъ, куда пошелъ дьяконъ, проворно побѣжалъ въ противоположную сторону.

— Руссіанъ? Что за руссіанъ?

— Привидѣніе, ваше преподобіе, — таинственно проговорилъ от. Гедеонъ.

— Съ которыхъ это поръ Мунчо сталъ такимъ пугливымъ? Онъ жилъ до сихъ поръ, какъ филинъ, въ самыхъ пустынныхъ мѣстахъ.

— Во-истину, отецъ Нафанаилъ, духъ нощный ходить по балконамъ. Въ эту ночь Мунчо пришелъ ко мнѣ полумертвый отъ страха: Мунчо видѣлъ привидѣніе въ бѣлой одеждѣ, выходящее изъ стеклянной кельи… Онъ мнѣ разсказывалъ про другія вещи, но его развѣ Господь пойметъ! Нужно будетъ освятить воду на верхнемъ балконѣ.

Отбѣжавъ подальше, Мунчо остановился и снова вперилъ взоръ на верхній балконъ.

— Да что же онъ видѣлъ тамъ? Ну-ка, отче, пойдемъ, обойдемъ все, — сказалъ игуменъ, которому пришло на умъ, что къ нимъ забрались воры.

— Храни Боже! — отвѣтилъ Гедеонъ, пятясь и крестясь. Игуменъ махнуль на него рукой и направился самъ къ дальнему балкону.

Дьяконъ Викентій, какъ только выслушалъ отъ игумена исторію съ Соколовымъ, незамѣтно скрылся и пошелъ къ Краличу.

— Что новенькаго, отче дьяконъ? — спросилъ его Краличъ, видя его разстроенное лицо.

— Ничего опаснаго, — поторопился его успокоить дьяконъ; — игуменъ привезъ изъ города крайне непріятное извѣстіе. Въ эту ночь арестовали Соколова и отвезли въ Карлово.

— Кто это Соколовъ?

— Докторъ въ нашемъ городкѣ, славный парень. Нашли, говорятъ, въ карманахъ его платья революціонныя изданія. Я знаю, онъ страшный патріоть. Когда, ночью, погнался за нимъ караулъ, онъ выстрѣлилъ изъ револьвера и ранилъ полицейскаго, который сорвалъ съ него пальто. Пропадетъ бѣдный докторъ! Слава Богу, что вы вырвались! О васъ въ городѣ, должно быть, ничего неизвѣстно, потому что ничего не слышно.

Кончивъ разсказъ, дьяконъ съ удивленіемъ увидѣлъ, что Краличъ, схватившись обѣими руками за голову, какъ безумный, заметался по комнатѣ.

При этихъ признакахъ безпредѣльнаго отчаянія дьяконъ стоялъ, пораженный, рѣшительно ничего не понимая.

— Что съ тобой, душа моя, что сталось? Ничего, слава Богу, нѣтъ! — говорилъ растерявшійся дьяконъ. Краличъ остановился передъ нимъ съ искривившимся отъ боли лицомъ и почти яростно крикнул:

— Ничего нѣтъ, ничего нѣтъ, a? Легко сказать! — онъ сильно хлопнулъ себя по лбу. — Да развѣ ты не понялъ въ чемъ дѣло? Ахъ, Боже мой! Вѣдь я забылъ сказать тебѣ, что это несчастное пальто было на мнѣ вчера вечеромъ, на самомъ краю города, одинъ любезный молодой человѣкъ, который и указалъ мнѣ домъ бая Марка, подарилъ мнѣ свое пальто, такъ как я весь былъ ободранъ, а послѣ это самое пальто осталось въ рукахъ у полицейскаго. Дорогой я сунуль изъ разодраннаго кармана своего пиджака въ карманъ пальто номерь «Независимости» и одну прокламацію, которую мнѣ дали въ одной троянской деревушкѣ, гдѣ я ночевалъ. Этого мало! Взвели еще на него, что онъ стрѣлялъ въ полицейскаго, когда я даже и не прикасался къ своему револьверу. О, проклятье! Догадываешься теперь? Этотъ человѣкъ сталъ жертвой за меня!.. Нѣтъ, я, должно быть, проклять судьбой и осужденъ дѣлать несчастными всѣхъ, кто ока- зываетъ мнѣ добро!

— Ужасное несчастіе, — горестно бормоталь Викентій. — Тѣмъ болѣе жаль, что ему ничѣмъ нельзя помочь… такъ сложились обстоятельства…

Краличъ повернулся къ нему съ пылающимъ лицомъ.

— Какъ нельзя помочь? Неужели я допущу такого человѣка и, какъ ты говоришь, хорошаго патріота погибнуть изъ-за меня? Это будетъ подлость!

Дьяконъ съ изумленіемъ смотрѣлъ на него.

— Нѣтъ! Я спасу его, хотя бы пришлось поплатиться собственной головой.

— Что можно сдѣлать? Говори, я готовъ на все! — воскликнул Викентій.

— Я самъ спасу его!

— Ты?

— Да я, я его избавлю, только я въ состояніи и долженъ спасти его! — кричалъ въ изступленія Краличъ, бѣгая по вельѣ съ выраженіемъ непоколебимой рѣшимости на лицѣ.

— Ты думаешь напасть на тюрьму? — спросилъ Викентій, удивленный, даже перепуганный. У него мелькнула мысль — не рехнулся-ли Краличь?

— Господинъ Краличъ, какъ ты думаешь спасти доктора? — спросилъ онъ.

— Неужели ты самъ не догадываешься? Пойду и отдамся въ руки жандармовъ.

— Какъ?.. Отдаться?.. Самому?..

— Или ты думаешь, что я стану просить кого-нибудь другого? Слушай, отецъ Викентій, я человѣкъ честный и не хочу покупать своей жизни цѣной людскихъ страданій. Не за тѣмъ я иду за шестьсотъ часовъ пути, чтобы совершить подлость. Если я не могу жертвовать своею жизнью славно, то могу честно. Понялъ-ли ты? Я сегодня же предстану предъ турецкими властями и скажу: «этотъ человѣкъ невиненъ, я съ нимъ не имѣлъ никакихъ сношеній, пальто сняли съ моихъ плечъ, книжки мои, я виновенъ, даже, если угодно, я стрѣлялъ въ жандарма! Дѣлайте со мной, что хотите!» Вѣдь иначе докторъ Соколовъ погибъ, въ особенности въ виду того, что онъ не хочетъ или не можетъ оправдываться. Развѣ есть другое средство, скажи?

Дьяконъ молчалъ. Въ глубинѣ своей души онъ сознавалъ, что Краличь правъ. Къ такому самопожертвованію обязывало Кралича чувство чести и справедливости. Онъ казался теперь Викентію еще выше, еще привлекательнѣе. Лицо его свѣтилось тѣмъ благороднымъ и тихимъ свѣтомъ, который вызывается одной только великой доблестью. Правдивая, смѣлая, прочувствованная рѣчь Кралича отдавалась въ душѣ Викентія сладостно и торжественно. Ему хотѣлось быть на мѣстѣ Кралича, хотѣлось сдѣлать то, что задумалъ Краличь. Его глаза затуманились слезами.

— Покажи мнѣ дорогу въ Карлово, — обратился Краличъ къ Викентію. Но тутъ въ окнѣ неожиданно появилась косматая голова игумена, шаговъ котораго, въ пылу горячей бесѣды, они не разслышали. Краличъ смутился и вопросительно посмотрѣлъ на дьякона.

Дьяконъ быстро выскочилъ въ корридоръ, отвелъ игумена въ периламъ балкона и долго говорилъ съ нимъ, взволнованный, съ сильной жестикуляціей, бросая частые взгляды на келью, гдѣ нетерпѣливо ждалъ Краличъ. Когда дверь отворилась снова, и въ келью вошли дьяконъ и братъ Нафанаилъ, Краличъ приблизился къ игумену, чтобы поцѣловать его руку.

— Стой! Я не достоинъ, чтобы ты цѣловаль мою руку! воскликнулъ игуменъ, прослезившись, и обнялъ обѣими руками голову Кралича, горячо цѣлуя его въ губы, какъ отецъ обнимаетъ сына послѣ долголѣтней разлуки.

VIII.
У чорбаджія Юрдана.

По случаю имянинъ главы дома, у чорбаджія Юрдана съ утра собрались гости: всѣ его родные и пріятели.

Юрданъ Діамандіевъ, человѣкъ пожилой, болѣзненный и желчный, былъ изъ такихъ болгарскихъ чорбаджіевъ, которые сдѣлали это имя противнымъ народу. Его богатство расло съ каждымъ днемъ, многочисленное его семейство благоденствовало, его слова имѣли вѣсъ, но никто его не любилъ. Старыя его неправды и вымогательства, его братанье съ турками дѣлали его ненавистнымъ и до сихъ порт, когда онъ уже не дѣлалъ или не могъ дѣлать зла. Это былъ человѣкъ прошлаго… Единственное зло, которое онъ еще себѣ позволялъ — это преслѣдованіе учителей, которые не кланялись при встрѣчѣ съ нимъ. Волкъ мѣняетъ шерсть, а не зубы, говорить пословица…

Не смотря, однако, на желчность Юрдана, именинный обѣдъ проходилъ весело. Гинка, его замужняя дочь, еще хорошенькая, своенравная и невоздержанная на языкъ, колотившая при случаѣ своего покорнаго мужа, занимала гостей шуточками и прибаутками, которыя такъ и сыпались съ ея неутомимаго язычка. Больше всѣхъ смѣялись три монашенки. Одна изъ нихъ, госпожа Хаджи Ровоамо, сестра Юрдана, хромая злючка и сплетница, поддерживала свою племянницу и время отъ времени отпускала язвительныя остроты по адресу отсутствующихъ. Хаджи Сміонъ, зять хозяина, то и дѣло заливался хохотомъ, давясь кускомъ; хаджи Павелъ, сватъ, также вовлеченный въ общую бесѣду и смѣхъ, по разсѣянности, ѣлъ съ вилки своего сосѣда, Михалаки Алафранка, который счель себя обиженнымъ такимъ къ нему небреженіемъ и надуто смотрѣлъ вокругъ себя. Михалаки вполнѣ заслуженно носилъ прозвище «Алафранка»: онъ былъ первый, который, 30 лѣть тому назадъ, облекся въ европейскіе панталоны и произнесь первыя въ своемъ городѣ французскія слова. Но на этомъ онъ и остановился. Покрой его пальто не измѣнился со времени Крымской войны, а французскій лексиконъ не обогатился ни однимъ новымъ словомъ. Но все-таки слава ученаго вмѣстѣ съ ласкательнымъ прозвищемъ остались за нимъ и до днесь, и Михалаки чрезвычайно гордился ими: онъ держался надменно, говорилъ медленно и никому не позволялъ называть себя «бай Михалъ», потому что былъ еще одинъ Михалъ, полицейскій, съ которымъ онъ вовсе не хотѣлъ быть смѣшиваемымъ.

Противъ Алафранки помѣщался Дамьянъ Григоръ, 50-лѣтній человѣкъ, длиннолицый, сухой, черный, съ дьявольски лукавымъ взглядомъ, но съ важной серьезностью на всемъ лицѣ; его считали тоже за дипломата, но онъ былъ совершенной противоположностью Алафранки; словоохотливый, неутомимый разсказчикъ, онъ обладалъ умомъ острымъ и глубокимъ, и фантазіей, богатой, какъ сокровищница Халима изъ «Тысячи и одной ночи»: онъ былъ способенъ сдѣлать изъ капли море, изъ зернышка гору, а если не было зернышка, обходился и безъ него. Главное — онъ самъ себѣ вѣрилъ, единственный способъ внушить вѣру и другимъ.. При всемъ томъ Дамьянъ быль однимъ изъ первыхъ купцовъ въ городѣ и каждому готовъ былъ подать полезный совѣтъ.

Мужь Гинки смиренно ѣлъ, не подымая глазъ отъ своей тарелки; каждый разъ, какъ онъ позволялъ себѣ что-нибудь сказать или громко засмѣяться, супруга метала на него свирѣные взгляды, которые сразу отнимали у него всякую смѣлость. Слабохарактерный и малосильный, онъ всегда стушевывался. Рядомъ съ нимъ — Нечо Пиронковъ, совѣтникъ, время отъ времени что-то нашептывалъ на ухо франтовски одѣтому Киріаку Стефчову, который дѣлалъ видъ, что слушаетъ его, въ дѣйствительности же бросалъ ласковые взгляды на вторую дочь Юрдана — Лалку. За такое невниманіе онъ былъ наказанъ, потому что Нечо взбрело на умъ чокнуться съ нимъ, и стакань краснаго вина весь пролился на новые панталоны Стефчева.

Этотъ молодой человѣкъ, котораго мы уже видѣли у бея и который будетъ играть роль въ нашемъ дальнѣйшемъ разсказѣ, былъ сынъ чорбаджія изъ рода Діамандіева. Онъ былъ весь пропитань устарѣлыми взглядами и остался недоступень идеямъ освободительнаго теченія въ Болгаріи. Можетъ быть, потому-то онъ и быль на хорошемъ счету у турокъ, что заставляло остальную молодежь сторониться Стефчова, получившаго прозвище «турецкихъ ушей». Этому еще болѣе способствовали его горделивый характеръ, черствое сердце и злобная, завистливая душа. Не смотря на это, или, вѣрнѣе, благодаря всему этому, онъ былъ слабостью чорбаджія Юрдана, который нигдѣ не скрывалъ своего расположенія и хорошаго мнѣнія о Стефчовѣ.

На этомъ основаніи молва — вѣрно или невѣрно — прочила Стефчова въ будущіе зятья Юрдана.

Со стола убрали, и кофе подала высокая, румяная, черноокая дѣвушка, вся въ черномъ, которая не обратила на себя ничьего внимания. Разговоры, начатые за столомъ, продолжались и послѣ обѣда, умѣло поддерживаемые неисчерпаемой болтливостью живой Гинки. Скоро добрались и до злобы дня приключенія съ Соколовымъ. Эта тема сразу сосредоточила всеобщее вниманіе и дала новое, пріятное оживленіе собравшемуся обществу.

— Что-то теперь подѣлывает докторша? — смѣялась г-жа Серафима, одна изъ монахинь.

— Какая докторша? — спросила сватья.

— Клеопатра, матушка.

— Надо отправиться, надоумить ее написать доктору письмо; онъ, вѣрно, тоскуетъ о своей госпожѣ, — вмѣшалась Гинка.

— Михалаки, — обратилась сваха къ Алафранки, — что это за слово «Клеопатра»? Баба Куна никак не можетъ его выговорить и говорить «Калевра» (башмакъ).

Михалаки насупился, глубокомысленно помолчалъ, потомъ медленно процѣдилъ: Клеопатра — слово эллинское, сирѣчь греческое, «Клеопатра» значить — «пла́чу по комъ-нибудь».

— «Пла́чу по докторѣ», попросту скажи, — ухмыльнулся хаджи Сміонъ, и безъ нужды пошарилъ руками въ карманахъ своего пиджака.

— Ха, по шерсти и кличка, — проговорила г-жа Ровоама, — но есть кто-то другой, кто еще больше будеть плакать по немъ. И — нагнувшись къ хаджи Сміоновой и какой-то еще другой женщинѣ, она потихоньку шепнула имъ что-то на ухо. Всѣ три лукаво засмѣялись. Этотъ смѣлъ заразилъ и другихъ.

— Не говори, Гинка! Неужели сама жена бея? — удивлялась Мачо.

— Ничего, волкъ ѣстъ и откормленное, — отвѣтила Гинка. И опять общій смѣхъ.

— Кирьякъ! Какія книжки нашли у Соколова? — спросилъ Юрданъ, тщетно усиливавшійся понять причину смѣха на женской половинѣ.

— Бунтовскія отъ первой до послѣдней строчки! Бей ночью позвалъ меня перевести ихъ. Это, бай Юрданчо, была такая дичь, такія помои, какія могутъ придти на умъ только пустоголовымъ. Это опять прокламація бухарестского комитета приглашаетъ насъ обратить все въ прахъ и пепелъ, лишь бы освободиться.

— Умремъ всѣ для того, чтобы освободиться! — иронически вставилъ Нечо Пиронковъ.

— Эти бродяги жгутъ и превращають все въ прахъ и пепель, но чье все? Чужое. У нихъ нѣтъ ни кола, ни двора, имъ-то хорошо! Прахъ и пепелъ — легко-ли? Негодяи изъ негодяев! — сердито сказалъ чорбаджій Юрданъ.

— Истые разбойники — вмѣшался и хаджи Сміонъ.

— Если они хотятъ все сжечь, сожгутъ и монастыри? — спросила инокиня Серафима.

— Чтобы сжегъ ихъ небесный огонь! — сердито проворчала хаджи Ровоама.

— Представьте себѣ, — вмѣшался опять Стефчовъ, — вѣдь это страшный развратъ — распространеніе подобныхъ безобразій! Это губитъ нашу молодежь и дѣлаетъ изъ нея бездѣльниковъ или приводитъ ее на висѣлицу. Возьмите Соколова, вѣдь жаль его!

— Да, очень жаль! — подтвердилъ хаджи Сміонь; отозвался и Алафранка:

— Еще вчера, изъ моего разговора съ докторомъ, я уже видѣлъ, чьему Богу онъ кланяется: онъ плакался, что у насъ нѣтъ Любобратичей^[19].

— А ты что ему отвѣтилъ?

— Отвѣтилъ, что есть висѣлицы, если нѣтъ Любобратичей!

— Настоящій отвѣтъ! — похвалилъ хозяинъ.

— Послушайте, что это за Любобратичи? — спросила любопытная сваха. — Генко Гинкинъ, который регулярно читалъ вѣстникъ «Право» и былъ au courant политики, раскрыль, было, ротъ, чтобы отвѣтить, но жена сразу осадила его взглядомъ и отвѣтила за него:

— Воевода въ Герцеговинѣ, бабушка Дана. Ха! если бы у насъ былъ хоть одинъ Любобратичъ, я первая стану подъ его знамя и айда сѣчь капусту!

— Если бы у насъ былъ Любобратичъ, — другое дѣло… тогда и я бы пошелъ подъ его команду, — сказалъ хаджи Сміонъ.

Юрданъ строго посмотрѣлъ на нихъ.

— Такія вещи, Гина, не должны говориться и въ шутку, а ты, хаджій, пустое болтаешь. — И, обернувшись къ Алафранкѣ, спросилъ: — что ждетъ теперь доктора?

— Согласно законамъ, — отвѣчаль за него Стефчовъ, — за посягательство на жизнь царскаго человѣка полагается или смерть, или пожизненное заключеніе въ Діарбекирѣ.

И онъ побѣдоносно оглядѣлъ всѣхъ, желая видѣть эффектъ своихъ словъ.

Гинка, между тѣмъ, стала искать глазами свою младшую сестру Лалку.

— Куда дѣвалась Лалка, Рада? — спросила она дѣвушку въ черномъ платьѣ. — Иди-ка, позови ее! — повелительно обратилась къ Радѣ хаджи Ровоама.

Лалка, послѣ словъ Стефчова о Соколовѣ, высказанныхъ съ такимъ жестокимъ хладнокровіемъ, потихоньку вышла и спряталась въ одну изъ дальнихъ комнать; тамъ она бросилась на диванъ и громко зарыдала. Ручьи слезъ полились изъ ея глазъ. Не въ силахъ перевести духъ, бедная дѣвочка захлебывалась отъ плача. Мука и жалость переполняли ея сердце. Эти люди, которые такъ противно издѣвались надъ докторскимъ несчастьемъ, возмущали ее до глубины души.

— Боже мой, Боже мой! Какъ у нихъ нѣтъ жалости! — твердила она.

Слезы облегчаютъ и безнадежное горе, а докторская судьба была еще неизвѣстна и еще было мѣсто надеждѣ, и Лалка, наплакавшись вдоволь, встала наконецъ, вытерла свое красивое бѣлое личико и сѣла къ открытому окошку, чтобы поскорѣе прошли слѣды слезъ. Она смотрѣла разсѣяннымъ, ничего не видящимъ взглядомъ на улицу, гдѣ проходили равнодушные и беззаботные люди; этотъ жестовій свѣтъ теперь не существовалъ для нея, и она не хотѣла никого ни видѣть, ни слышать; вся она была полна однимъ…

Вдругъ быстрый конскій топотъ привлевъ ея вниманіе. Лалка посмотрѣла и замерла пораженная: докторъ Соколовъ, верхомъ на бѣломъ конѣ, возвращался домой! Онъ вѣжливо поклонился дѣвушкѣ и преѣхалъ мимо. Лалка, въ своей радости, даже не догадалась отвѣтить ему на поклонъ, и, какъ бы толкаемая неодолимой силой, быстро вбѣжала въ гостямъ и взволнованно крикнула:

— Докторъ Соколовъ вернулся!

На лицѣ у большинства изобразилось непріятное удивленіе. Хаджи Ровоама злобно стиснула зубы, а Стефчовъ поблѣднѣлъ и проговорилъ какъ будто небрежно:

— Должно быть, привели для новаго допроса. Не легко ему избѣжать Діарбекира или петли. — Въ этотъ мигъ онъ встрѣтилъ пронзительный взглядъ Рады, который его жестоко уязвилъ и вызвалъ краску гнѣва на его лицѣ.

— Не говори, Кирьякъ! Авось вырвется, бѣдняга, жаль его молодости, — съ чувствомъ сказала Гинка. Первоначальныя ея насмѣшки надъ докторомъ срывались только съ языка, но не шли изъ сердца. Свѣтлая искорка всегда готова разгорѣться въ человѣческой душѣ, лишь бы она тамъ была. Къ чести хаджи Сміона должно сказать, что и онъ искренно обрадовался докторскому освобожденію, но не смѣлъ заявить объ этомъ громко при Юрданѣ, какъ это сдѣлала избалованная его дочка Гинка.

IX.
Разъясненіе.

Доѣхавъ до дому, докторъ оставилъ лошадь и вышелъ на улицу. Быстро пройдя мимо кофейни Ганка, откуда многіе поздравляли его съ освобожде ніемъ, а болѣе и усерднѣе всѣхъ самъ кафеджій, Соколовъ направился въ Марковымъ. Дорогой онъ встрѣтилъ и Стефчова, выходившаго отъ Юрдана.

— А! Привѣтъ вамъ, господинъ переводчикъ! — крикнулъ ему докторъ съ презрительной усмѣшкой, но Стефчовъ даже не взглянул на него.

Марко, уже пообѣдавшій, сидѣлъ на своемъ диванчикѣ между зелеными буксами и пилъ кофе. Онъ встрѣтилъ доктора съ восторгомъ. Весело поздоровавшись со всѣми и поблагодаривъ за поздравленія, Соволовъ началъ:

— Разскажу я тебѣ сейчасъ цѣлую комедію, бай Марко!

— Какъ это, голубчикъ, случилось?

— Да я и самъ удивляюсь!… Все мнѣ кажется какой-то сказкой, въ которую съ трудомъ вѣрится. Едва я отъ васъ вернулся, беруть меня ночью изъ дому и отводятъ въ конакъ. Ты уже, я думаю, слышалъ, меня обвиняли и допрашивали. Кто бы могъ подумать, что мое старое пальто подниметъ такую исторію! Запирають меня. Прошло съ полчаса — входять ко мнѣ двое жандармовъ: «Собирайся, докторъ!» — Куда? — «Пойдешь въ Карлово, бей приказывает». — Отлично! Выходимъ; трогаемся, — одинъ жандармъ передо мной, другой за мной, оба съ ружьями. Доходимъ до Карлова къ разсвѣту. Запирають и тутъ, потому что было еще слишкомъ рано, и судь не былъ еще открыть. Пробылъ я взаперти часа 4, показавшіеся миѣ годами. Наконецъ, выводять меня къ судьѣ; туть же съ нимъ нѣсколько совѣтниковъ и почетнѣйшихъ граждань. Прочитываютъ какой-то протоколъ, изъ котораго я ровно ничего не понять. И опять допросы, и опять все тѣ же глупости, все о томъ же несчастномъ пальто. Оно туть же, такъ жалостливо посматриваютъ на меня съ зеленаго стола! Кадій (судья) распечаталь какой-то пакеть, должно быть, отъ нашего начальства — бея, вытащилъ оттуда книжки и спрашиваеть: «эти книжки твои?» — «Я ихъ первый разъ вижу»! — «Какимъ же образомъ онѣочутились въ твоемъ пальто?» -«Моя рука не клала ихъ туда». — Онъ продолжаетъ читать письмо. Бай Тишко Балтоглу береть газету и разсматриваеть. «Ефендимъ, — тихо говорить онъ судьѣ, — въ этой газетѣ нѣтъ ничего противозаконнаго, она печатается въ Царьградѣ!» и, посмѣиваясь, глядить на меня. Я положи тельно ничего не понимаю и стою, как бревно. Судья спрашиваеть: «не комитетскій ли это вѣстникъ изъ Румыніи?» — «Нѣтъ, ефендинъ, — отвѣчаеть Балтоглу, — въ немъ о политикѣ нѣтъ ни полслова; онъ толкуеть о вѣрѣ, это протестантскій вѣстникъ». -Туть я глажу, бай Марко, и глазамъ своимъ не вѣрю: «Зорница»^[20]. Тишко Балтоглу береть прокламацію, читаетъ, смотрить на меня и опять смѣется.. — «Эфендимъ и это не антиправительственная бумага: это просто объявленіе». И принимается громко читать: «практический лѣчебникъ доктора Ивана Богорова». — Судья удивленно оглядывается, всѣ смѣются! Разсмѣялся и онъ, раз- смѣялся и я, да развѣ можно было удержаться отъ смѣха? Главное, какъ свершилось это чудотворное превращеніе? Какъ бы то ни было, послѣ краткаго совѣщанія со своими совѣтниками, судья и говорить мнѣ: «Докторъ, здѣсь вышла ошибка; извини за безпокойство» (подъ безпокойствомъ онъ разумѣлъ мое ночное путешествіе изъ конака въ конакъ и пребываніе въ тюрьмѣ), «представь, говорить, какого-нибудь поручителя и отправляйся себѣ на здоровье». Я стоялъ, какъ оглашенный.

— А о раненомъ жандармѣ не поднимали вопроса?

— О немъ даже и не спрашивали. Насколько я могъ понять, нашъ бей, — надоумилъ-ли его кто, или самъ сообразилъ, — разобралъ получше дѣло, прибавилъ въ своемъ письмѣ, что въ пораненіи полицейскаге онъ меня виновнымъ не считаеть. Должно быть, самъ раненый сознался, что вреть.

Лицо Марко все засіяло отъ удовольствія: онъ былъ увѣренъ, что сынъ дѣла Монола стрѣлалъ, и страшно безпокоился о послѣдствіяхъ.

— Ну, слава Богу, ты теперь свободенъ!

— Какъ видишь. Но постой, есть еще нѣчто, еще необычайнѣе, — сказалъ докторъ, оглядываясь, чтобы убѣдиться, что никого изъ домашнихъ нѣть вблизи — Ъду я домой на конѣ бай Николчо, ставшаго и моимъ поручителемъ, выѣзжаю изъ Карлова и едва доѣхалъ до еврейскаго кладбища, смотрю, со стороны Балкана спускаются двое: какой-то незнакомый и дьяконъ Викентій, который машеть мнѣ и кричить, чтобы я остановился. «Куда это госп. Соколовь?» удивляется Викентій, видя меня свободнымъ. Домой, говорю, все кончилось. Онъ дѣлаетъ вотъ такіе глаза. Я принимаюсь разсказывать ему, какъ было все дѣло, а онъ бросается мнѣ на шею и ну меня цѣдовать!

— «Позвольте васъ познакомить съ господиномъ… Бойчо Огняновымъ». И показываеть на своего попутчика. Я сталь вглядываться въ него, онь! Узналь! Тотъ самый, которому я отдаль вечеромъ свое пальто.

— Какъ? Дѣда Манола сынъ? — перебиль Марко.

— А развѣ ты съ нимъ знакомъ? — спросилъ удивленный докторъ. Марко спохватился.

— Продолжай, увидимъ, — взволнованно проговорилъ онъ.

— Ну, подали мы друг другу руки, поздоровались. Онъ опять принялся благодарить меня за пальто и просить извиненія. — Ничего, господинъ Огняновъ, я никогда не рас- каиваюсь въ томъ маленькомъ добрѣ, которое иной разъ дѣлаю людамъ, Вы это куда шли? — спрашиваю. «Огняновъ шелъ искать васъ здѣсь», отвѣчаетъ дьяконъ. — «Меня? Зачѣмъ»? — «Но онъ хотѣлъ освободить васъ». — «Освободить меня»? — «Да, васъ, предавшись въ руки властей и признавъ себя во всем виновнымъ». — «Неужели вы за этимъ шли въ Карлово? О, г. Огняновь! Что вы могли надѣлать»… «Это былъ мой долгъ», отвѣтилъ онъ просто. Я не могъ удержаться отъ слезъ и тутъ же, посередь дороги, обнялъ его, какъ родного брата. А? Что за благородство, бай Марко, какое рыцарство! Вотъ какіе люди нужны нашей Болгаріи.

Марко молчаль. Двѣ крупныя слезы потекли по его загорѣлымъ щекамъ. Онъ гордился за стараго своего пріятеля, дѣда Манола Кралича. Послѣ минутной паузы докторъ продолжать:

— Мы разстались: они пошли напрямки полями, а я сюда, и воть до сихъ поръ не могу опомниться отъ встрѣчи, а еще болѣе отъ случая съ книгами. Я же тебѣ говорю, что здѣсь, въ конакѣ, я собственными своими глазами видѣлъ газету «Независимость» и дѣйствительную, настоящую революціонную прокламацію! А потомъ все это оказывается «Зорница» и Богоровское объявленіе. Какъ это случилось, кто ихъ подмѣнилъ, ошибка ли это бея? Я всячески ломаю себѣ голову и ничего не придумаю. Скажи ты свое мнѣніе, бай Марко! — и докторъ, въ ожиданіи отвѣта, сталь шагать по комнатѣ взадъ и впередъ, скрестивъ руки.

— Не думаешь ли ты, что это сдѣлалъ кто-нибудь изъ пріятелей? Какая же это ошибка, и откуда возьмутся у бея протестантская «Зорница» и богословскія писанія? Но кто же этотъ неизвѣстный благодѣтель, спасшій меня отъ опасности, а Огнянова отъ явной гибели? Помоги догадаться… долженъ же я отблагодарить его.

Марко нагнулся въ доктору и тихо сказалъ:

— Слушай, докторъ! То, что я скажу тебѣ, ты долженъ держать въ тайнѣ до гробовой доски!

— Даю честное слово!

— Книги перемѣнены мною…

— Что? Тобой, бай Марко!? — крикнуль докторъ, вскочивъ.

— Садись и потерпи… Слушай, какъ было дѣло. Сегодня, рано утромъ, пошелъ я въ кофейню Ганки, и отъ кафеджія впервые узнал о твоемъ арестѣ. Я совершенно растерялся. Какъ разъ въ это время входитъ въ кофейню онбашій и передаеть мнѣ, что тебя въ эту же ночь отправили въ Карлово, куда и онъ самъ долженъ отправиться съ письмомъ отъ бея, въ которомъ запечатаны и твои опасных книги. Я не зналъ, что дѣлать. Онбашій выпилъ кофе и вышелъ. Гляжу, онъ забыл свое письмо! Ганко былъ занятъ мытьемъ чьей-то головы. Мнѣ сейчасъ же пришло на умъ — спрятать, разорвать письмо, но это тебѣ мало бы помогло: тебя бы все-таки мотали, потому что сомнѣніе осталось бы. Что дѣлать? А долго думать не было времени. Тутъ мнѣ пришло въ голову нѣчто такое, которое не приходило мнѣ во всю мою долгую жизнь. Вотъ видишь ли, докторъ, я посѣдѣлъ въ торговлѣ, а чужого письма никогда не распечатываль. Прости мнѣ Богъ! Я сдѣлалъ это сегодня въ первый и въ послѣдній разъ!.. Бѣгу домой, запираюсь въ своей конторѣ, полегонечку отлѣпливаю на конвертѣ сургучъ, достаю оттуда книжки и вкладываю на ихъ мѣсто другія бумаги — первыя, попавшіяся подъ руку. Турки, ты знаешь, недогадливы. Потомъ и отнесъ письмо на старое мѣсто, такъ что кафеджій и не замѣтилъ… Слава Богу, все кончилось благополучно. Теперь, по крайней мѣрѣ, не такъ меня будетъ мучить совѣсть.

Докторъ, пораженный и тронутый, сидѣлъ неподвижно.

— Бай Марко! Всю жизнь тебѣ буду благодаренъ. Ты вытащилъ человѣкъ изъ пропасти, подвергая себя большой опасности. Такую услугу не оказалъ бы и отецъ сыну!…

Докторъ отъ волненія не могъ дальше говорить. Марко продолжал:

— Вчера, вечеромъ, меня дѣйствительно посѣтилъ сынъ дѣда Манола, но пришелъ черезъ крышу и поднялъ шумъ, который привелъ къ намъ полицію.

— Бойчо Огняновъ?

— Такъ, что ли, вы его называете?

— Онъ, онъ. Его отецъ — мой большой пріятель, и онъ, бѣдняга, не зная здѣсь никого, хотѣлъ скрыться у меня. Ты его и привелъ. Вчера не хотѣлось говорить тебѣ о немъ.

— Откуда онъ пришелъ? — спросилъ докторъ, глубоко заинтересовавшись этой необыкновенной личностью.

— Онъ не говорилъ тебѣ? Бѣжалъ изъ Діарбекира.

— Изь Діарбекира?

— Тише! А гдѣ онъ теперь?

— Въ монастырѣ, скрывается у дьякона. Мнѣ нужно съ нимъ повидаться. Можно ли мнѣ разсказать ему обо всемъ? Надо же ему знать, кому онъ обязанъ своимъ спасеньемъ; вѣдь онъ предался бы, если бы меня не выпустили.

— Нѣтъ, нѣтъ! Заклинаю тебя не говорить, пока живъ будешь, никому! Постарайся забыть обо всемъ. Я открылъ это только тебѣ, чтобы немного двухъ облегчить свою душу. Кланяйся отъ меня сыну дѣда Манола, скажи, пусть зайдетъ ко мнѣ какъ-нибудь, но только черезъ ворота.

Докторъ распрощался и ушель.

X.
Женскій монастырь

Женскій монастырь въ Бѣлой Церкви^[21] былъ совершенной противоположностью мужскому, приткнувшемуся къ горамъ и вѣчно глухому и безлюдному. Здѣсь, напротивъ, 60-70 монашекъ, старыхъ и молодыхъ, цѣлый день шмыгали по корридорамъ и по широкому двору, оглашая его своимъ веселымъ говоромъ и смѣхомъ.

Общежитіе монахинь славилось, какъ самый дѣятельный разсадникъ городскихъ новостей. Здѣсь была колыбель всѣхъ сплетенъ, обходившихъ и смущавнихъ очаги грѣшныхъ мірянъ; здѣсь предсказывались и подготовлялись помолвки и разстраивались свадьбы; отсюда же вели начало всякія невинныя исторійки, которыя, обойдя цѣлый городъ, опять возвращались сюда цѣлыми и невредимыми, но уже принявшими колоссальные размеры, или, наоборотъ, входили сюда соломинками, а выходили цѣлыми горами. Такой шумный центръ есте-ственно привлекалъ сюда, въ особенности въ праздничные дни, толпы мірянъ, которыхъ благочестивыя жены угощали городскими анекдотами и вишневымъ вареньемъ.

Госпожа хаджи Ровоама, съ которой мы познакомились на именинахъ ея брата Юрдана, славилась своимъ необыкновеннымъ даромъ узнавать всякія городскія тайны и была признана искуснѣйшей сплетницей. Когда-то игуменья, потомъ низложенная возстаніемъ этой своеобразной республики, она и до днесь держитъ нравственное главенство въ монастырѣ. Всѣ и обо всемъ старались всегда узнать мнѣніе хаджи Ровоамы.

Въ послѣднее время госпожа хаджи Ровоама была раздосадована освобожденіемъ доктора Соколова, опаснаго врага монастырей, по ея мнѣнію. Она втайнѣ злобствовала, удивляясь, кто бы могъ ему помочь? Кто лишилъ ее удовольствія слушать всякій день, да и самой приплетать все новыя и новыя подробности о его судьбѣ? Воть уже 4 или 5 дней, какъ она изъ за этого не знала покоя и сонъ бѣжалъ ея глаза. Она всячески билась, чтобы отгадать, почему докторъ не хотѣлъ открыть бею, гдѣ онъ былъ въ ту знаменательную ночь, когда его арестовали? Наконецъ, кто подмѣнилъ газеты? Вдругъ блестящая мысль осѣнила хаджи Ровоаму въ то время, какъ она читала вечернія молитвы. Она, уже раздѣтая, немедленно побѣжала къ сестрѣ Серафимѣ и дрожащимъ голосомъ начала:

— Сестра! Ты знаешь, гдѣ былъ докторъ въ ту ночь, когда не хотѣлъ открыться бею?

Сестра Серафима насторожила уши.

— У беевой жены!

— Неужели, хаджіюшка?

— Конечно, тамъ, Серафима! По- тому-то онъ и не хотѣлъ говорить. Не сумасшедшій же онъ!

— Святая Богородичка! И я-то не догадалась раньше! — обратилась къ иконѣ хаджи Ровоама, осѣняя себя крестнымъ знаменіемъ. — А знаешь ли ты, кто выпустилъ доктора?

— Кто, кто, хаджійка?

— Да она же, сестра, она же, беева жена!

— Что ты говоришь, хаджіюшка!?

— Боже, святая Богородичка! И гдѣ былъ мой несчастный умъ?

На другой день, утромъ, уже все общежитіе было занято однимъ и тѣмъ же разговоромъ. Исторія доктора и беевой жены разросталась и принимала угрожающіе размеры.

Два часа спустя всторія уже обошла весь город.

Но, увы! Всякая новость, даже любопытнѣйшая, въ три дня старѣется… Для общины, которая начала уже было скучать, нужна была новая пища. Появленіе въ городкѣ Кралича, котораго никто не зналъ, внесло оживленіе въ женское общежитіе. Община заволновалась. «Кто она? Какой изъ себя? Откуда? Зачѣмъ пришелъ?» Никто ничего не зналъ. Болѣе любопытные отправились за свѣдѣніями въ городъ, но, за исключеніемъ имени, принесли самыя противорѣчивыя извѣстія.

Сестра Ровоама слушала всѣ предположенія, да посмѣивалась. Она знала, въ чемъ дѣло, но ей хотѣлось помучѣчить сестеръ. Лишь поздно вечеромъ оракулъ заговорил…

На другой день, утромъ, уже всѣ сестры знали, что этотъ незнакомый Огняновъ никто иной, какъ турецкій шпіонь!..

Одной из главныхъ, а можетъ быть и единственной причиной, по которой хаджи Ровоама распустила такой скверный слухъ объ Огняновѣ, было то, что онъ не почтилъ ее своимъ посѣщеніемъ. Это была кровная обида ея славолюбію, и Огняновъ пріобрѣлъ себѣ въ ней опаснѣйшаго врага.

Было воскресенье.

Обѣдня кончилась. Цѣлый потокъ мірянь вышелъ изъ церкви, разбрелся по двору и разсѣялся по кельямъ монахинь.

Маленькая, уютная, богато убранная келья хаджи Ровоамы едва вмѣщала всѣхъ собравшихся гостей. Улыбающаяся монахиня принимала и провожала всѣхъ, а Рада въ чистенькомъ черномъ платьѣ и такомъ же платочкѣ на головѣ подавала гостямъ на красномъ подносѣ кофе и варенье. Черезъ часъ толпа гостей поубавилась. Хаджи Ровоама частенько посматривала въ окошко, точно ожидая каких-то необычайныхъ посѣтителей. Наконецъ, пришло еще нѣсколько новыхъ гостей и между ними Алафранка, Стефчовъ, попъ Ставра, Нечо Пиронковъ и какой-то учитель. Лицо монахини засіяло; видно было, что она ихъ-то и ждала, когда она дружески здоровалась со входящими, которые подавали руку и Радѣ; Стефчовъ даже съ силой стиснулъ ей ручку, подмигнувь при этомъ. Это бросило молодую дѣвушку въ краску, и она раскраснѣлась отъ стыда, какъ піонъ.

— Кирьякъ, я хочу снова спросить тебя, какъ это произошла исторія съ докторомъ? — обратилась монашка къ Стефчову послѣ первыхъ привѣтствій. — Знаешь, говорятъ всякую всячину.

— А что говорять? — спросилъ Стефчовъ.

— Да то, что, будто, ты нарочно передъ беемъ сдѣлалъ газеты революціонными, чтобы только подвести Соколова. — Стефчовъ вспыхнуль.

— Кто говорить это, тотъ оселъ и подлецъ! Газета «Независимость» 30-й номеръ и прокламація были вытащены изъ кармана его пальто. Пусть скажеть бай Нечо. Нечо охотно подтвердитъ.

— Да нѣтъ нужды и спрашивать Нечо, что знаетъ Нечо? — отозвался попъ Ставръ. — Мы знаемъ эту птицу давно! Куда бы ни пошелъ докторъ, туда онъ несеть и свою петлю. Я еще третьяго дня говорилъ это самое Селямызу. Я пошелъ къ нему пробовать его новую водку… и знаетъ же этотъ Селямызъ класть въ мѣру анисъ! Ну, а ты, хаджійка, жива ли здорова?

— Какъ видишь, дѣдъ попъ! Снова молодѣю съ молодыми, — отвѣтила монахиня и опять обратилась къ Стефчову: — но кто же ему подмѣнилъ бумаги? — У хаджи Ровоамы чесался языкъ разсказать посворѣе о своемъ открытіи.

— Полиція раскроетъ.

— Ваша полиція не стоить ни гроша. Я тебѣ скажу кто; сказать? — смѣялась госпожа хаджи Ровоама, и, наклонившись къ самому уху Стефчова, прошептала очно имя, но такъ громко, что тайну услышала всѣ. Совѣтникъ Нечо подбросилъ свои четки вверхъ, расхохотавшись въ потолокъ; учитель значительно посмотрѣлъ на своихъ сосѣдей, а попъ Ставръ пробормоталъ: «Сохрани, Боже, отъ соблазна нечестивыхъ!» Застыдившаяся Рада спряталась въ другую комнату.

— Вотъ онъ, вотъ онъ! — вскрикнуль Стефчовъ, показывая на проходившаго по двору Соколова съ двумя товарищами. Одинъ нихъ былъ дьяконъ Викентій, в другой Краличъ. — Всѣ бросились къ окнамъ. Это дало поводъ госпожѣ Ровоамѣ сказать и о второмъ своемъ открытіи.

— Знаете ли, кто этотъ съ Соколовымъ и дьякономъ?

— Чужой-то? Это нѣкій Бойчо Огняновъ — отвѣтилъ Стефчовъ; — кажется мнѣ, что и онъ изъ тѣхъ, что волокутъ съ собой свою петлю.

Хаджи Ровоама отрицательно покачала головой.

— Нѣть? — спросилъ Стефчовъ.

— Нѣтъ, совсѣмъ другое! Держу пари…

— Бунтовщикъ?

— Нѣтъ! Шпіонъ! — сказала монахиня торжественно. Стефчовъ глядѣлъ на нее пораженный.

— И глухой царь слышалъ объ этомъ, одинъ ты не слыхалъ.

— Анафема, — пробормоталъ попъ Ставра.

Сестра Ровоама злобно слѣдила за тѣмъ, куда пойдетъ докторъ со своими спутниками.

— Къ сестрѣ Христинѣ, — воскликнула она.

Сестра Христина пользовалась между сестрами дурной славой. Ее считали патріоткой, имѣвшей сношенія съ революціонными комитетами. У нея однажды даже ночевалъ знаменитый революціонеръ — дьяконъ Левскій.

— И любятъ же дьяконы эту сестру Христину! — желчно добавила хаджи Ровоама. — Знаете ли вы, что Викентій хочеть сбросить камилавку? И хорошо сдѣлаетъ, молодецъ. Кто его, такого молодого, постригъ?

— Такъ и надо: или молодымъ женись, или молодымъ постригись, — возразилъ попъ Ставръ.

— Кажется, онъ сдѣлаетъ первое, дѣдъ попъ.

— Избави Боже!

— Да онъ хочеть засылать сватовъ къ Орляновой дочери. Если только примутъ кольцо, дьяконъ сбрасываетъ камилавку и вѣнчается въ Румыніи. Но кажется мнѣ, онъ ошибается… — и монашка покровительственно посмотрѣла на молодого учителя, которому она прочила эту же дѣвушку. Учитель покраснѣлъ.

Въ это время на дворѣ показались новые гости.

— Ахъ! братецъ идетъ! — воскликнула хаджи Ровоама, бросаясь на встрѣчу Юрдану Діамандіеву. Всѣ вышли за ней. Стефчовъ остался позади всѣхъ, и, взявъ Раду за руку, что-бы распрощаться, поцѣловалъ ее въ раскраснѣвшуюся щечку. Она съ силой ударила его по лицу и отскочила.

— Какъ тебѣ не стыдно! — проговорила она подавленнымъ голосомъ съ глазами полными слезъ.

Стефчовъ поправилъ свернувшійся на бокъ фесъ, свирѣпо погрозилъ Радѣ и поспѣшно вышелъ вслѣдъ за другими.

XI.
Волненія Рады

Рада Госпожина, — такъ ее звали, для обозначенія ея принадлежности госпожѣ хаджѣ Ровоамѣ, — была высокой, стройной, красивой дѣвушкой, съ простодушнымъ и свѣтлымъ взглядомъ, съ миловиднымъ, блѣднымъ личикомъ, которое черный платокъ на головѣ оттѣнялъ еще болѣе. Сирота съ самого дѣтства, Рада уже много лѣть жила подъ одной кровлей съ хаджи Ровоамой, которая взяла ее къ себѣ въ воспитанницы. Потомъ ея покровительница сдѣлала ее помощницей, т. е. дѣвушкой, готовящейся стать монахиней, и нарядила ее въ обязательное черное платье. Въ послѣднее время Рада состояла учительницей перваго класса дѣвичьяго училища, получая въ годъ тысячу грошей жалованья.

Рада выросла въ удушливой келейной атмосферѣ, подъ строгимъ бездушнымъ надзоромъ старой сплетницы, подъ гнетомъ женщины съ каменнымъ сердцемъ, не испытавшимъ никогда святого чувства матери. Хаджѣ Ровоамѣ даже не приходило въ голову, что возможно болѣе человѣческое отношеніе къ Радѣ. Поглощенная вся сплетнями и интригами, она не имѣла даже времени замѣтить, на сколько ея деспотизмъ становился съ каждым днемъ все чувствительнѣе и несноснѣе для Рады, по мѣрѣ постепеннаго пробужденія въ послѣдней сознанія и человѣческаго достоинства. Мы видѣли уже, какъ хаджи Ровоама не стѣснялась заставлять Раду, уже взрослую дѣвушку, учительницу, прислуживать за чорбаджийскимъ столомъ ея брата Юрдана.

Въ послѣдніе дни Рада была очень занята въ училищѣ, такъ какъ приближался день годичныхъ экзаменовъ. Наконецъ этотъ день наступиль. Еще съ ранняго утра дѣвичье училище стало наполняться ученицами и матерями, ради такого дня причесанными и разряженными, какъ бабочки.

Церковная служба кончилась, и народъ, согласно установившемуся обычаю, заполнил все училище, чтобы видѣть успѣхи ученицъ. Красивые вѣнки украшали вет двери и окна и учительскую каѳедру, а образъ святыхъ Кирилла и Меѳодія глядѣлъ изъ великолепной рамки изъ розъ и другихъ душистыхъ цвѣтовъ и зеленыхъ нѣтокъ букса и ели. Скоро всѣ скамейки заняты были ученицами, остальное пространство публикой; болѣе почетные гости размѣстились впереди, нѣкоторые даже на стульяхъ. Между ними были м наши знакомцы. Оставалось еще нѣсколько стульевъ для имѣющихъ придти почетнѣйшихъ гостей.

Рада стыдливо разсаживала своихъ учениць по мѣстамъ, внушая имъ тихо наставленія. Ея лицо, оживленое волненіями торжественной минуты, озаренное большими влажными глазами, было обаятельно прелестно. Неровный румянецъ, игравшій на ея щекахъ, выдавалъ трепетъ ея души.

Она чувствовала, что сотня любопытныхъ глазъ направлены на нее, и ей становилось неловко — она теряла самообладаніе. Но как только главная учительница начала свою рѣчь, и привлекла на себя вниманіе собравшейся публики, Радѣ стало легче, яснѣе на душѣ, и она бросила вокругъ себя болѣе смѣлый взглядъ; она съ радостью замѣтила отсутствіе Стефчова, и самообладаніе къ ней вернулось. Рѣчь главной учительницы кончилась при торжественной тишинѣ.

Экзаменъ по программѣ начался съ первоклассниць. Добродушное и спокойное лицо главнаго учителя, Климента, его поощрительныя слова вдохнули увѣренность въ ученицъ. Рада съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдила за отвѣтами дѣвочекъ, и ихъ случайныя запинки болѣзненно отражались на ея лицѣ. Эти звонкіе, чистые голоски, эти маленькие розовые ротики рѣшали теперь ея судьбу. Она поддерживала ученицъ своимъ свѣтлымъ взглядомъ, ободряла ихъ улыбкой и, казалось, готова была вложить всю свою душу въ ихъ дрожавшія губки.

Толпа у дверей разступилась и пропустила двухъ запоздавшихъ посѣтителей, которые тихонько сѣли на свободные стулья.

Рада подняла глаза. Одинъ, старшій изъ нихъ, былъ попечитель училища, чорбаджій Мичо, а другой — Кирьякъ Стефчовъ. Неровная тонкая блѣдность покрыла лицо учительницы, и она сдѣлала надъ собой усиліе, чтобы не глядѣть на этого непріятнаго человѣка, смущавшаго и пугавшаго ее.

Кирьякъ Стефчовъ обмѣнялся поклонами съ нѣкоторыми изъ присутствующихъ, но не поздоровался съ Соколовымъ, своимъ сосѣдомъ, который даже, не посмотрѣлъ въ его сторону.

Стефчовь закинулъ нога на ногу и свысока сталь глядѣть по сторонамъ. Онъ разсѣянно слушалъ отвѣты учениць, больше вглядываясь въ толпу, гдѣ была Лалка Юрданова. Только раза два онъ строго и пренебрежительно смѣриль Раду съ ногъ до головы.

Учитель Климентъ подошелъ съ книжкой въ Михалакѣ Алафранки, предлагая ему задать нѣсколько вопросовъ ученицамъ. Михалаки отказался, сказавь, что онъ будетъ экзаменовать по французскому языку. Климентъ повернулся направо и повторилъ свое приглашеніе Стефчову. Стефчовъ взять книжку и подвинулся со своимъ стуломъ впередъ.

По толпѣ пронесся глухой шепотъ. Всѣ устремили свои взгляды на Кирьяка. Предметъ, по которому экзаменовали, былъ краткая болгарская исторія. Стефчовъ положилъ книжку на столъ, потерь себѣ пальцемъ високъ, какъ бы желая разбудить свой мозгъ, и громко задалъ какой-то вопросъ. Ученица молчала. Его непривѣтливый взглядъ пронизывалъ холодомъ дѣтскую душу дѣвочки, и она до того смутилась, что забыла даже вопросъ и жалобно смотрѣла на Раду, какъ бы прося ся помощи. Стефчовъ повторилъ вопрось. Опять молчаніе.

— Пусть идетъ, — сухо сказалъ онъ учительницѣ, — вызовите другую.

Вышла другая дѣвочка. И ей былъ заданъ вопросъ. Она его слышала, но не поняла и осталась безмолвной. Безмолвствовала и публика, которая начинала чувствовать какую-то неловкость, какое-то мучительное состояніе. Дѣвочка стояла, как скованная; глазки ея наполнились страдальческими слезами, которыя, какъ будто, не смѣли закапать. Она съ усиліемъ попыталась хоть что-нибудь отвѣтить, но запнулась и замолчала. Стефчовъ окинуль Раду ледянымъ взглядомъ и проговориль:

— Преподавалось, какъ видно, довольно небрежно. Вызовите еще одну ученицу. — Рада глухимъ голосомъ произнесла еще одно имя. Третья ученица отвѣтила совсѣмъ другое: она не поняла вопроса.

Прочитавъ въ глазахъ Стефчова неодобреніе, она сначала удивилась, потомъ безнадежно оглядѣлась кругомъ. Стефчовъ задалъ ей другой вопрось. На этотъ разъ дѣвочка уже ничего не отвѣтила. Смущеніе затуманило ея глаза, безъ кровинки губы вдругъ задрожали и, сразу громко заплакавъ, она убѣжала и спряталась подлѣ своей матери.

У всѣхъ на душѣ было тягостно.

Общество, будучи не въ силахъ болѣе переносить это напряженное состояніе, безпокойно зашумѣло. Удивленные зрители переглядывались между собой, какъ бы спрашивая: «въ чемъ туть дѣло?»

Вдругъ опять воцарилась гробовая тишина, и взгляды всѣхъ устремились впередъ: стоявшій до сихъ поръ въ сторонѣ Бойчо Огняновъ вышель изъ публики и, адресуясь къ Стефчову, твердо и рѣзко произнесь:

— Сударь, — не имѣю чести васъ знать, — но извините: ваши неясные и отвлеченные вопросы затруднили бы ученицу и 5-го класса. Надо пожалѣть дѣтей. Потомъ, повернувшись въ сторону Рады, спросилъ: — Сударыня, позволите? — Все стоя, Огняновъ попросилъ вызвать одну из спрошенныхъ дѣвочек.

Огняновь спросилъ у дѣвочки то же самое, что и Стефчовъ, но, благодаря другой редакцій вопроса, дѣвочка тотчасъ же отвѣтила. Матери свободно перевели духъ и благодарно посмотрѣли на незнакомца. Его имя обошло всю публику и запечатлѣлось въ памяти у всѣхъ.

Вызвали и вторую срѣзавшуюся ученицу; и она также отвѣтила удовлетворительно. Послѣ этого всѣ дѣти, запуганныя, было, Стефчовымъ до одурѣнія, воспрянули духомъ и стали даже препираться между собой, кому выйти раньше, чтобы отвѣчать этому доброму человѣку.

Рада изъ одной крайности впала въ другую. Тронутая, удивленная, ничего подобнаго не ожидавшая, она съ благодарностью смотрѣла на великодушнаго человѣка, пришедшаго въ ней на помощь въ такую критическую минуту. Она въ первый разъ встрѣчала, да еще въ совершенно незнакомомъ человѣкѣ, такое братское участіе къ себѣ. И это шпіонъ? Онъ, который смяль Стефчова, какъ червяка, и стоялъ теперь передъ нею, какъ ея ангель хранитель?! Она торжествовала. Она опять выросла въ своихъ и чужихъ глазахъ, и гордо и счастливо смотрѣла на всѣхъ и у всѣхъ встрѣ чала сочувственные дружескіе взгляды. Ея сердце переполнилось признательностью къ этому человѣку, и она готова была заплакать отъ радости.

Третьей изъ спрошенныхъ Стефчовымъ дѣвочекъ Огняновъ задалъ слѣдующій вопросъ: — Райна, скажи-ка намъ, при какомъ изъ болгарскихъ князей нашъ народъ крестился и сталь Христіанскимъ? — И онъ дружески посмотрѣлъ къ глаза дѣвочки, еще не высохшіе отъ слезъ. Дѣвочка немножко подумала, раскрыла губки, и оттуда послышался тоненькій, ясный и звонкій, какъ у жаворонка, голосокъ:

— Болгарскій царь Борисъ крестилъ всѣхъ болгаръ.

— Хорошо, отлично! А теперь скажи, кто изобрѣлъ болгарскую азбуку?

Этотъ вопрось немного затруднилъ дѣвочку; она подумала, потомъ собралась отвѣтить и снова остановилась, неувѣренная и готовая опять смутиться.

— Наши а, б, Райна, — кто ихъ первый написалъ? — помогъ ей Огняновъ.

Глазки дѣвочки просіяли; не говоря ни слова, она протянула свою голую до локтя ручку къ иконѣ, откуда благосклонно смотрѣли на нее Кириллъ и Меѳодій.

— Да, да! Святые Кирилль и Меѳодій, — проговорило нѣсколько человѣкъ въ переднихъ рядахъ.

— Будь здорова, Райна! Пусть святители Кириллъ и Меѳодій помогутъ и тебѣ стать царицей^[22] — проговорилъ тронутый попъ Ставро.

— Отлично, Райна. Можешь теперь идти на мѣсто! — отпустилъ ее Огняновъ.

Сіяющая Райна побѣдоносно побѣжала къ матери, которая обняла се, крѣпко прижала къ груди и осыпала поцѣлуями ея личико.

Огняновъ хотѣлъ, было, опять удалиться въ публику и подалъ книжку учителю Клименту.

— Господинъ, спросите и нашу Станку! — остановилъ его чорбаджій Мичо. Живая, съ русыми кудрями, дѣвочка уже стояла передъ нимъ и смѣло глядѣла ему въ глаза. Огняновъ остался.

— Станка, кто изъ царей освободилъ болгаръ отъ греческаго рабства?

— От турецкаго рабства освободилъ болгаръ… — ошибочно начала дѣвочка. Чорбаджій Мило перебилъ ее:

— Станка, стой! Ты скажи, тятина дѣвочка, о царѣ, освободившемъ болгаръ отъ греческаго рабства, а отъ турецкаго — есть какому царю освободить ихъ…

— Что предопредѣлено Богомъ, то и сбудется! — сказалъ попъ Ставро.

Простодушная прибавка чорбаджія Мичо у многихъ вызвала сочувственныя улыбки. По залѣ пронесся шопотъ и едва сдерживаемый смѣхъ.

Станка, плохо понявшая слова своего отца, громко отвѣтила:

— Отъ греческаго рабства освободилъ болгаръ царь Асень, а отъ турецкаго ихъ освободитъ царь Александръ изъ Россіи!

Послѣ словъ Станки въ залѣ настала мертвая тишина. На многихъ лицахъ изобразилось недоумѣніе и безпокойство. Всѣ взоры машинально обратились къ Радѣ, которая, вся покраснѣвъ, въ смущеніи опустила голову; отъ волненія грудь ея высоко вздымалась. Одни смотрѣли на нее укоризненно, другіе одобрительно, но всѣмъ было неловко. Стефчовъ, незадолго передъ тѣмъ приниженный и уничтоженный, опять поднялъ голову и смотрѣлъ побѣдоносно. Всѣ отлично знали о его близкихъ отношеніяхъ къ бею и о его приверженности къ туркамъ, а потому старались прочесть на его лицѣ, что онъ думаетъ. Общее сочувствіе къ Радѣ и Огнянову начало постепенно остывать и даже перемѣшиваться съ глухимъ недовольствомъ. Приверженцы Стефчова злорадствовали и громко высказывали свое неудовольствіе, а друзья учительницы трусливо молчали. Дѣдъ, попъ Ставро, перепугался за свои необдуманныя слова и читаль мысленно «Помилуй мя, Боже!» На женской половинѣ лагери обозначились еще рѣзче. Громче всѣхъ шумѣла хаджи Ровоама, разъяренная еще раньше посрамленіемъ Стефчова, и теперь свирѣпо метавшая молніи въ сторону Рады и Огнянова. Она даже громко назвала Огнянова бунтовщикомъ, совершенно забывая, что за нѣсколько дней до этого она же объявила его турецкимъ шпіономъ. Но были и другія, которыя не менѣе громко высказывались въ пользу Рады и Огнянова. Гинка Діамандіева, не стѣсняясь, крикнула на всю залу:

— Да что вы такъ перепугались? Бога, что ли, дѣвочка распяла? Сказала правду, воть и все! И я вотъ утверждаю, что насъ освободитъ царь Александръ, а не кто другой!

— Молчи, сумасшедшая! — шептала ей перепуганная на смерть мать. Бедная Станка стояла совершенно растерявшаяся. Она каждый день слышала и отъ отца, и отъ гостей, бывавшихъ у нихъ, именно то, что она сказала тутъ, а между тѣмъ всѣ такъ странно зашушукались.

Стефчовъ всталъ, выпрямился и, обращаясь къ переднимъ стульяме, внушительно произнесъ:

— Господа! Здѣсь распространяются революціонныя идеи противъ власти его величества султана. Я здѣсь не могу больше оставаться, потому и ухожу.

Нечо Пиронковъ и еще двое или трое послѣдовали за нимъ.

Послѣ первыхъ минутъ смущенія, всѣ увидѣли, что дѣло не заслуживаеть такого большого вниманія. Ребенокъ, по неопытности, сказалъ нѣсколько неумѣстныхъ, хоть и вѣрныхъ словъ, — что-жъ изъ этого? Въ залѣ опять наступила тишина, а вмѣстѣ съ нею вернулись и первоначальныя симпатіи въ Огнянову, который опять встрѣчалъ кругомъ дружескіе взгляды: онъ имѣлъ на своей сторонѣ всѣхъ матерей и всѣ честныя сердца, и былъ героемъ дня.

Экзамены продолжались и кончились при полномъ спокойствіи. Ученицы спѣли на прощаніе пѣсню и публика начала расходиться.

Когда Огняновъ подошелъ къ Радѣ проститься, молодая учительница взволнованно сказала ему:

— Сердечно благодарю васъ, господинъ Огняновъ, за себя и за моихъ дѣвочекъ! Я никогда не забуду этой услуги. — И она обдала его лучами своихъ глубокихъ, прекрасныхъ глазъ.

— Я самъ былъ учителемъ, госпожица, и поэтому вошелъ въ ваше положеніе, — вотъ и все. Поздравляю васъ съ прекрасными успѣхами вашихъ учевиць — проговорилъ онъ, крѣпко пожимая ей руку.

Огняновъ вышелъ. Послѣ его ухода Рада не видала уже никого изъ гостей, подходившихъ къ ней прощаться.

Глава XII.
Бойчо Огняновъ.

На общемъ совѣщаніи новыхъ пріятелей Кралича было рѣшено, что онъ поселятся открыто въ городѣ, сохранивъ имя Бойчо Огнянова, которымъ его невольно назвалъ Викентій. Пріятели сначала не соглашались, но Огняновь скоро обезоружилъ ихъ страхи. Онъ убѣдилъ ихъ, что въ дальнемъ Видинѣ, куда никто, кромѣ Марко Иванова, не ходить, врядъ ли кто о немъ услышить, или, что еще труднѣе, узнаетъ его: восьмилѣтнее заточеніе въ Азіи, страданія и климатъ состарили его и сдѣлали неузнаваемымъ. Тюрьма и страданія не охладили въ Огнянова преданности идеѣ, за которую объ пострадаль, но, наоборотъ, сдѣлали его еще болѣе восторженнымъ идеалистомъ, смѣлымъ до самозабвенія, влюбленнымъ въ Болгарію до фанатизма и често нымъ до самопожертвованія. Онъ шелъ въ Болгарію, чтобы отдаться дѣлу ея освобожденія. Человѣка, который бѣ жалъ изъ заточенія, жилъ здѣсь подъ ложнымъ именемъ, безъ всякихъ общественныхъ и семейныхъ связей, безъ будущаго, безъ зари въ жизни, котораго каждый часъ могли выдать или узнать, — такого человѣка только одна великая идея могла привести въ Болгарію и только она могла его здѣсь удержать послѣ двухъ совершенныхъ имъ убійствъ. Въ какомъ отношеніи онъ могъ быть здѣсь полезнымъ? Бакая здѣсь имѣлась почва для дѣятельность? И для какой дѣятельности? Достижима ли вообще его цѣль? Онъ всего этого не зналъ. Онъ зналъ только, что встрѣтить великія препятствія и трудности.

Въ первые дни, вслѣдствіе слуха, пущеннаго хаджи Ровоамой, отъ Огнянова отвертывались всѣ, съ кѣмъ его хотѣли познакомить пріятели. Но великодушный порывъ его на экзаменѣ, вызванный низостью Стефчова, въ одинъ мигъ открылъ ему всѣ двери и сердца. Огняновъ сталь желаннымъ гостемъ цѣлаго городка. Онъ принялъ приглашеніе Марко Иванова и Мича Бейзелета и сдѣлался учителемъ, чтобы имѣть въ городкѣ болѣе опредѣленное общественное положеніе. Его товарищами по школѣ были: Климентъ Бельчевъ — главный учитель, Франчовъ, Поповъ и учитель пѣнія Стефанъ Мердвенджіевъ, который преподавалъ также и турецкій языкъ. Первый былъ русскій семинаристь и, какъ таковой, добродушенъ, непрактиченъ и восторжень; онъ декламировалъ настоятелю, который его посѣщаль, оду «Богъ» Державина и стихи Хомякова. Бай Марко предпочиталъ имъ разсказы изъ исторіи — величіи Россіи и о Бонапартѣ. Поповъ былъ буйный, горячій парень, нѣкогда пріятель Левскаго. Онъ восторженно встрѣтилъ своего новаго товарища и страстно къ нему привязался.

Только Мердвенджіевъ былъ непріятнымъ человѣкомъ, съ любовью къ турецкому языку и туркамъ.

Огняновъ давалъ уроки и въ женскомъ училищѣ и, слѣдовательно, всякій день видѣлся съ Радой.

Всякій разъ онъ открывалъ новыя привлекательныя черты въ душѣ этой дѣвушки и незамѣтно для себя влюбился въ нее.

Нужно-ли говорить, что и Рада уже любила его?

Еще въ тотъ день, когда онъ такъ великодушно ее защитилъ, она была охвачена тѣмъ сильнымъ чувствомъ женской благодарности, которое есть благодарность только въ первый моментъ, во второй оно превращается въ любовь. Это бѣдное сердце, такъ сильно нуждавшееся въ нѣжной ласкѣ и сочувствіи, полюбило Огнянова пламенно, чисто и безгранично. Въ немъ она увидѣла неясный идеалъ своихъ грезъ и надеждъ; и, подъ вліяніемъ этого животворящаго чувства, Рада похорошѣла и расцвѣла, какъ майская роза.

Немного потребовалось времени, чтобы эти чистыя, честныя сердца открылись другъ другу. Всякій день Огняновъ разставался съ нею все болѣе счастливый и плѣненный ею. Эта новая любовь цвѣла и благоухала въ душѣ его рядомъ съ его старою лю бовью къ свободѣ Болгаріи.

Но часто тяжелыя мысли, васъ туманъ, нависали надъ его сердцемъ. Что станется съ этимъ невиннымъ созданіемъ, которое онъ связалъ со своимъ неизвѣстнымъ будущимъ? Куда онъ ее поведеть? Куда они направятся вдвоемъ? Онъ — человѣкъ борьбы, столкновеній и случайностей, увлекаеть на свой страшный путь ясное, любящее дитя, которое только что начало жить, согрѣтое благодатными лучами любви. Она ищетъ, ожидаетъ отъ него счастливаго и яснаго будущаго, дней радостныхъ и безмятежныхъ; по какому же праву онъ направитъ на голову этой дѣвушки удары, которые до сихъ поръ сульба готовила лишь ему одному? Нѣтъ, онъ должень ей все открыть, онъ обязань снять съ ея глазъ повязку, чтобы она знала, съ какимъ человѣкомъ она связала свою жизнь. Эти мысли тяготѣли страшно надъ душой Огнянова, и онъ рѣшилъ искать облегченія въ откровенной и честной исповѣди.

---

Онъ отправился къ Радѣ.

Рада переселилась изъ монастыря въ училище, гдѣ она занимала маленькую, скромно убранную комнату. Единственнымъ пріятнымъ украшеніемъ этой комнаты была сама ея обитательница.

Огняновъ толкнул дверь и вошель.

Рада встрѣтила его сь улыбкою сквозь слезы.

— Рада, ты плакала? Почему эти слезы, моя пташка? — и онъ нѣжно взялъ ее за голову и сталь ласкать ея зарумянившіяся щеки.

Она высвободилась, вытирая свои глаза.

— Почему это? — спросилъ онъ тревожно.

— Госпожа хаджи Ровоама только что была тутъ, — отвѣтила она прерывающимся голосомъ.

— Оскорбила тебя эта монашка? Опять тиранила! Объясни мнѣ, Радочка, что она сдѣлала… Стой, это мои стихи, кто ихъ топталъ?

— Видишь, Бойчо, госпожа хаджи Ровоама ихъ топтала, бросила на поль. «Бунтовскія пѣсенки!» — крикнула и сказала такія страшныя слова про тебя… какъ же мнѣ не плакать?

Огняновъ сдѣлался серьезнымъ.

— Какія страшныя слова могла она сказать про меня?

— Да какихъ она не говорила? Бунтовщакъ, гайдукъ, злодѣй!… Боже мой, какъ нѣть жалости у этой женщины!..

Огняновъ посмотрѣлъ задумчиво на Раду и сказалъ ей:

— Слушай Рада, мы подружились, но другъ друга мы еще не знаемъ, или, вѣрнѣе, ты меня не знаешь… Это моя вина… Скажи, любила ли бы ты меня, если бъ я былъ такимъ, какимъ тебѣ называли меня?

— Не говори, Бойчо, я тебя знаю хорошо, ты самый благородный человѣкъ; и за это я тебя люблю. — И она дѣтски обвилась вокругъ его шеи и смотрѣла ему въ глаза.

Онъ горько улыбнулся, тронутый простодушныхъ довѣріемъ.

— И ты меня знаешь, милый? Иначе, мы не полюбили бы другъ друга, — шептала Рада, глядя на него своими большими глазами.

Огняновъ нѣжно поцѣловалъ ее и сказалъ:

— Радочка, дитя мое, чтобы быть честнымъ человѣкомъ, какъ ты меня называешь, я долженъ открыть тебѣ вещи, которыхъ ты не знаешь. Моя любовь не позволяетъ мнѣ тебя огорчать, но совѣсть говорить иное. Ты должна знать, съ какимъ человѣкомъ ты связана… Я не имѣю права молчать долѣе…

— Скажи мнѣ все, сядемъ, — сказала она смущенная.

Огняновъ усадилъ ее и самъ сѣлъ подлѣ.

— Радочка, хаджи Ровоама сказала, что я бунтовщикъ. Она не знаетъ, она считаетъ всяваго молодого и честнаго человѣка бунтовщикомъ.

— Да, да, Бойчо, она очень злая женщина, — быстро проговорила Рада.

— Но я на самомъ дѣлѣ такой, Радочка.

Рада посмотрѣла на него удивленно.

— Да, Рада, я бунтовщикъ, и не на словахъ только, я тотъ, который подготовляетъ возстаніе.

Онъ помолчаль. Она ничего не отвѣтила.

— Я думаю поднять знамя возстанія весной. Потому я и нахожусь въ этомъ городѣ. — Рада молчала.

— Это — мое будущее, темное будущее, полное опасности…

Рада смотрѣла на него смущенная, но ничего не сказала. Огнянов видѣлъ въ этомъ холодномъ молчаніи свой приговоръ. Съ каждымъ его словомъ, его привязанность въ этой дѣвушкѣ испарялась. Онъ сдѣлалъ усиліе надъ собой и продолжалъ свою исповѣдь.

— Вотъ мое будущее. Теперь я разскажу тебѣ мое прошлое.

Рада вперила въ него безпокойные глаза.

— Оно еще темнѣе, Рада, если не бурнѣе. Знай, что я восемь лѣтъ находился въ заточеніи въ Азіи по политическому дѣлу; и я бѣжалъ изъ Діарбекира, Рада!

Рада стояла еще болѣе смущенная.

— Скажи, Рада, монашка и объ этомъ тебѣ говорила?

— Не знаю, — коротко отвѣтила Рада.

Огняновъ съ минуту помолчалъ, мрачно задумавшись, затѣмъ продолжалъ:

— Она меня назвала злодѣемъ и убійцей!.. Она не знаетъ: она меня раньше называла шпіономъ. Но слушай…

На этот раз Рада почувствовала, что предстоитъ нѣчто страшное и поблѣднѣла.

— Слушай, я убилъ двухъ человѣкъ, и недавно!

Рада невольно отшатнулась.

Огняновъ не смѣлъ взглянуть на нее; онъ говорилъ лицомъ къ стѣнѣ. Сердце его трепетало, сдавленное точно желѣзными клещами.

— Да, я убилъ двухъ турокъ; я, который мухи не обидѣлъ… Я долженъ былъ ихъ убить, потому что они хотѣли на моихъ глазахъ жестоко обидѣть дѣвочку — на глазахъ моихъ и ея отца, котораго они связали. Да, я — убійца, и мнѣ снова грозить Діарбекиръ, или висѣлица.

Рада обернулась и посмотрѣла на него странно.

— Говори, говори… — прошептала она упавшимъ голосомъ.

— Ты знаешь теперь все… я все сказалъ, — отвѣтилъ Огняновъ.

Онь готовился услышать свой страшный приговоръ, который онъ читалъ на ея лицѣ.

Рада бросилась ему на шею.

— Ты мой, ты благороднѣйшій человѣкъ, — воскликнула она. — Ты герой, мой милый…

ГЛАВА ХІІІ.
Любовное свиданіе.

По лѣстницѣ послышались тяжелые шаги, отъ которыхъ задрожало все старое деревянное зданіе.

Бойчо прислушался и сказалъ:

— Это походка доктора.

Рада бросилась въ оrну и приложила свое разгорѣвшееся лицо въ стеклу, чтобы скрыть свое волненіе.

Докторъ ввалился въ комнату шумно, какъ всегда.

— Читайте, — сказалъ онъ, подавая какую-то брошюру Огнянову.

— Огонь, братъ, настоящій огонь. Обезумѣешь!.. Надо цѣловать золотыя руки, что написали это!

Огняновъ развернуль брошюру. Это было эмиграціонное изданіе въ Румыніи. Какъ большая часть подобныхъ книгъ, и эта представляла собой посредственное произведеніе, наполненное патріотическими избитыми фразами, пустой риторикой и отчаянными возгласами и ругательствами противъ Турціи. Но именно поэтому она и возбуждала энтузіазмъ въ читателяхъ Болгарін, жаждавшихъ свобод наго слова. По жалкому состоянію страницъ, скомканныхъ, запачканныхъ, совершенно захватанныхъ, видно было, что она прошла черезъ сотни рук и дала пищу тысячамъ сердецъ.

Соколовъ былъ опьяненъ прочитаннымъ. Самъ Огняновъ, болѣе развитой, чѣмъ Соколовъ, былъ очарованъ и не могъ оторвать глазъ отъ книги. Докторъ съ завистью смотрѣлъ на него и нетерпѣливо рвалъ книгу изъ его рук.

— Постой, дай, я тебѣ прочту! — и началъ читать громкимъ голосомъ, который съ каждой фразой все болѣе и болѣе шелъ crescendo, онъ разсѣкалъ лѣвой рукой воздухъ, при каждой сильной фразѣ топалъ ногой и видалъ молниеносные взгляды на Бойчо и Раду, въ душѣ которыхъ прежнее сладостное волненіе смѣнилось воинственнымъ восторгомъ Соколова. Комната и все училище гремѣло отъ его голоса, который достигъ самыхъ высшихъ нотъ. Когда онъ, наконецъ, дошелъ до длиннаго стихотворенія, которымъ заканчивалась брошюра, онъ остановился, трепетный и обливаясь потомъ, и обернулся къ Огнянову:

— Огонь, огонь, брать! На, читай ты дальше… Я усталъ… Нѣтъ, давай сюда, ты читаешь стихи, какъ попъ Ставро «Отче нашъ», ты мнѣ испортишь впечатлѣніе. Возьми ты, Радка!..

— Возьми, Рада, ты хорошо декламируешь! — сказалъ Огняновъ.

Дѣвушка начала читать.

Стихотвореніе, какъ и проза брошюры, отличалось обиліемъ восклицаній и паѳоса, но было бездарно. Однако, звонкій голось и волненіе Рады придавали каждому стиху особую силу и жизнь.

Докторъ жадно глотахъ каждое слово и сопровождалъ его сильнымъ постукиваніемъ ногой о полъ. На самомъ интересномъ мѣстѣ дверь вдругъ раскрылась и вошла монастырская прислужница.

— Вы меня звали? — спросила она.

Докторъ посмотрѣлъ на нее свирѣпо, вытолкалъ ее изъ комнаты, не сказавъ ей ни слова, и съ силой захлопнулъ за ней дверь. Бѣдная женщина, жившая внизу, сошла смущенная къ себѣ и прикрикнула на своихъ дѣтей, чтобы они замолчали, такъ какъ учительница даеть урокъ учителю и доктору.

Только-что убралась изъ комнаты женщина, какъ въ дверь снова постучались.

— Кой дьяволъ снова лѣзеть? — отчаянно заоралъ докторъ. — Погоди, воть я его вышвырну изъ окошка! И онъ открыл дверь.

Вошла маленькая дѣвочка съ письмомъ въ рукахъ.

— Кому это письмо? — спросиль онъ грубо.

Дѣвочка подошла къ Радѣ и подала ей письмо.

Рада посмотрѣла на адресь, написанный незнакомымъ ей почеркомь, удивленно раскрыла письмо и принялась читать. Бойче смотрѣлъ на нее тревожно. Онъ замѣтилъ, что неровный румянецъ заигралъ на вя лицѣ, и что улыбка затѣмъ изобразилась на немъ.

— Кто это писалъ? — спросилъ Бойчо.

— Да, вотъ, прочти!

Бойчо взялъ письмо и прочиталъ слѣдующее:

«Прекрасная госпожа моя! Простите мою дерзость, что осмѣливаюсь писать вамъ настоящее письмо. Однако, хотя мы еще и не знакомы, и я не имѣлъ чести быть вамъ представленнымъ, но, о! прекрасная госпожа, я денно и нощно тоскую о васъ, и мое нѣжное сердце рвется къ вамъ, какъ весенній цвѣтокъ въ солнцу.

«Не отворачивайтесь съ презрѣніемъ отъ этого письма, оно вызвано пламенной любовью къ вамъ. Ваши прекрасные очи прострѣлили самое дно моего сердца. Увы! Увы! Осмѣлюсь ли я вам сказать, что даже въ церкви, въ этомъ храмѣ Божіемъ, когда я пою Херувимскую, ваше прекрасное лицо я вижу между нотами; голось мой въ церкви, но мысль моя витаетъ вокругъ вашего прекраснаго образа и увѣнчиваеть его райской короной. Простите мою душевную смѣлость и сердечную слабость, въ которыхъ исповѣдуюсь передъ вами, какъ передъ духовникомъ. И всю жизнь я готовъ отдать за вась и готовъ умереть за вашу любовь. Даже теперь, какъ вашъ искренній пріятель, я готовъ собой пожертвовать за васъ; потому я васъ осторожно предувѣдомляю, чтобы вы были осмотрительны въ словахъ и поступкахъ съ извѣстнымъ вамъ Огняновымъ, такъ какъ онъ подозрительная личность (т.-е., шпіонь!!!). Это извѣстіе вызвано чистой въ вамъ любовью. А чтобы еще больше доказать мою любовь, я готовъ научить васъ новой пѣснѣ Армодіуса Папаригопуло, за которую не прошу никакого воздаянія, кромѣ вашего благороднаго взгляда. Ласкаю себя надеждой, что вы мнѣ отвѣтите благосклоннымъ письмомъ и не оставите мое нѣжное сердце на погибель и отчаяніе…

«Вашъ вѣчный рабъ

«Стефан Х. Д. Мердевенджіевъ».

Бойчо расхохотался.

— Ахъ, этотъ Мердевенджіевъ! Такъ это мой соперникъ, Рада, да еще какой страшный. Я удивляюсь, какъ эта глупая голова могла настрочить и такое письмо. Нужно посмотрѣть письмовникъ, откуда онъ его выкралъ.

Рада, смѣясь, изодрала письмо.

— Зачѣмъ ты рвешь? Отвѣть ему! — воскликнул Соколовъ.

— Да что-жъ я ему отвѣчу?

Пиши ему: „О-о-о-о, сладкогласнѣйшій соловей! О-о-о-о, музыкорѣчивая канарейка! О-о-о-о, нѣжносердечнѣйшая птичка! Я имѣла высокую честь сегодня, въ шесть часовъ“, — продолжалъ Соволовъ, поглядывая на часы и, затѣмъ, замѣтилъ Огнянову:

— Ты видишь, какой страшный негодяй этотъ бульдогъ! Какой гнусный интриганъ! Шпіонъ, а? Мои тебѣ комплименты! На твоемъ мѣстѣ я бы ему пощечину отвѣсилъ…

— Чудать, брось его!

— Нѣтъ, нѣтъ, подлецовъ должно не презирать, а наказывать. Предоставь его мнѣ! — сказалъ докторъ угрожающе…

— Къ чему тебѣ? Не бросай камня въ болото, забрызгаешься…

— А! Стой! — крикнулъ докторъ, схватившись за голову, какъ бы желая удержать мелькнувшую мысль.

— Что такое?

— Есть! Подожди! — и онъ залился хохотомъ.

Огняновъ на него смотрѣлъ вопросительно.

— Ничего, ничего… Прощай… Не забудь: утромъ на Силистру!

— Что еще? Что ты придумалъ?

— Еще увидимся, прощай, прощай! — И докторъ поспѣшно вышелъ.

Онъ дошелъ къ себѣ и написалъ Мердевенджіеву, почеркомъ, похожимъ на женскій, слѣдующія слова:

«Благодарю. Нахожу неудобнымъ письменно. Жду васъ вечеромъ въ саду бабы Якимичиной. Калитка еще будетъ открыта. — Ахъ! Ах!»

«Извѣстная вамъ.»

Пѣвецъ явился на любовное свиданіе. Но, вмѣсто Рады, его встрѣтила страшнымъ ревомъ Клеопатра, которую привелъ Соколовъ и привязалъ въ темномъ углу сада, примыкающаго въ его дому.

XIV.
Силистрійская лужайка

Такъ называлась одна прекрасная зеленая поляна въ монастырской до- динѣ. Этотъ прелестный уголокъ, бла- годаря своему мѣстоположенію, сохра- нилъ въ неприкосновенности, хотя уже была осень, всю свою зелень и свѣ- жесть и походилъ на островъ Калицео, гдѣ, какъ извѣстно, царила вѣчная весна. За рѣкою подымались высокіе бѣлые обрывы, страшно изрѣзанные и изрытые потоками. Удивительная прохлада и благодать царила въ этомъ поэтическомъ уголкѣ.

Въ описываемое время сюда стекались любители веселья, а ихъ было не мало.

Когда Соколовъ и Огняновъ пріѣхали, на Силистрійской лужайкѣ уже шумѣла веселая компанія. Между другими тамъ были Николай Нетковичъ, парень съ свѣтлой и развитой головой; Кандовъ, студенть русскаго университета, пріѣхавшій въ Болгарію для поправленія здоровья, человѣкъ начитанный, но крайній идеологъ; господинь Фратю; Франговъ — учитель, пламенная голова; Поповъ, экзальтированный патріотъ; священникъ Димчо, тоже патріоть и пьяница; еще Колчо Слѣпой. Это былъ юноша, лишенный зрѣнія, съ испитымъ страдальческимъ лицомъ, весьма, однако, выразительнымъ. Онъ былъ прекрасный игрокъ на флейтѣ, съ которой исколесиль всю Болгарію, веселый товарищъ и остроумный разсказчикъ и потому незамѣнимый членъ всякаго рода веселых собраній.

Обѣдъ былъ накрыть на цвѣтной скатерти, на травѣ. Двѣ мѣры вина, одна съ краснымъ, другая съ бѣлымъ остуживались въ холодномъ ручейкѣ, протекавшемъ черезъ самую поляну. Цыганскій хоръ былъ туть же, въ нѣсколькихъ шагахъ, и пѣлъ во все горло турецкія пѣсни. Одинъ кларнетъ и два тамбура со звонками дополняли оркестръ. Обѣдъ былъ очень веселый. Тосты слѣдовали за тостами и выпивались сидя, по тогдашнему обычаю.

Первый тость провозгласилъ Илья Любопытный.

— За здоровье, товарищи! Кто что желаетъ, Господь пусть ему и даеть; кто злое про насъ думаетъ, пусть Господь его уничтожить! И пусть ненавидящіе насъ пресмыкаются во прахѣ.

Чаши съ шумомъ были выпиты.

— Да здравствуеть компанія, — воскликнулъ Франговъ.

— Я пью за Силистрійскую лужайку и за ея поклонниковъ, — провозгласилъ попъ Димчо.

Поповъ поднялъ чашу и воскликнуль:

— Братья, пью за балканскаго льва^[23]!

Музыка, умолкнувшая, было, подхватила снова и заглушила тосты; но г-нъ Фратю, который еще не провозгласиль своего тоста, всталь, махнуль цыганамъ замолчать, оглянулся вокругъ и, съ чашей въ рукѣ, воссторженно проговорил:

— Господа, я прокламирую мой тостъ за болгарское liberté! Vivat! — и выпиль свою чашу. Но товарищи, плохо понявшіе его тостъ, продолжали держать свои полныя чаши, полагая, въ виду его восторженнаго лица, что онъ лишь собирается произнести рѣчь, Фратю, удивленный, что онъ не встрѣтиль никакого сочувствія, смутился и сѣлъ.

— Что хотѣли вы сказать? — холодно спросилъ Кандовъ, сидѣвшій противъ Фратю. Фратю нахмурился.

— Я полагаю, что говорилъ достаточно ясно: я пилъ за болгарскую свободу. — Эти слова Фратю произнесъ тихо, подозрительно поглядывая въ сторону цыгань.

— Что вы понимаете подъ свободой? — снова допытывался студенть.

Соколовъ обернулся:

— Я думаю, что нужно пить за болгарское рабство, такъ какъ болгарской свободы не существуетъ.

— Не существуеть, но мы ее добудемъ, другъ мой.

— Какъ же мы ее добудем?

— Пьянствуя, — отозвался кто-то иронически.

— Нѣтъ, сражаясь! — отвѣтилъ горячо Фратю.

— Фратю, опомнись: вола вяжуть за рога, а человѣка за языкъ, — сказалъ насмѣшливо Илья Любопытный.

— Да, мечомъ, господа! — крикнуль разгоряченный Фратю, сжимая кулакъ.

— Если такъ, я пью за здравіе меча, спасителя рабовъ! — возгласилъ Огняновъ, подымая чашу.

Это наэлектризовало компанію.

— Агушъ, — крикнуль кто-то, — заиграйте: «Поискалъ гордый Никифорь». Это была тогдашняя болгарская марсельеза.

Музыка грянула, и вся компанія подхватила пѣсню. Когда дошли до стиха: «Бѣй, руби, отечество ты освободи!»… воодушевленіе усилилось, и ножи и вилки замахали въ воздухѣ.

Фратю схватиль огромный ножь и страшно разсѣкалъ имъ вокругъ воздухъ. Одинъ изъ его горячихъ размаховъ попалъ въ большой бокалъ съ краснымъ виномъ, и вино залило лѣтній сюртукъ и панталоны Фратю.

— Оселъ! — крикнулъ Фратю на мальчика, поставившаго этотъ злополучный бокалъ.

— Господинь Фратю, не сердись, — сказалъ ему попъ Димчо, — потому что тамъ, гдѣ бьются, тамъ должны быть и жертвы.

Въ это время всѣ шумѣли страшно, но никто другъ друга не слушалъ, такъ какъ музыка заиграла какой-то турецкій маршъ, и тамбуръ оглушительно зазвенѣлъ.

Наконецъ, музыка замолкла, и шумъ утихъ. Слѣпой заигралъ на флейтѣ, и чудные, сладостные звуки полились въ пространство.

Слѣпой игралъ еще нѣсколько времени среди торжественной тишины, и всѣ, даже самыя разгоряченныя головы, внимали съ наслажденіемъ упоительной мелодіи, исходившей изъ черной флейты слѣпца. Вдругъ онъ сразу оборваль игру и сказалъ:

— Знаете ли, что я теперь вижу?

Всѣ засмѣялись.

— Отгадайте, — сказалъ Колчо.

— Что дашь, если угадаешь? раздалось нѣсколько голосовъ.

— Дамъ свой астрономическій телескопь.

— Гдѣ онъ теперь?

— На лунѣ.

— Стой, ты видишь теперь красныя щечки Милки Тулуричкиной, — сказалъ попъ Димчо.

— Нѣтъ, не то. Я бы скорѣй могъ ихъ расцѣловать, чѣмъ увидѣть.

— Ты видишь господина Фратю, — сказалъ Поповъ. Въ это время Фратю стоялъ противъ слѣпца и размахиваль рукой передъ его глазами.

— Нѣтъ: развѣ можно видѣть вѣтерь?

— Солнце!

— Нѣгъ, вы вѣдь знаете, — я въ ссорѣ съ нимъ, и поклялся не смотрѣть въ его очи, пока живъ буду.

— Ты видишь ночь, — сказалъ докторъ.

— Все не то; я вижу чашу вина. которую мнѣ подають: вы забыли меня!

Нѣсколько человѣкъ тотчасъ же налили вина и со смѣхомъ ему поднесли.

— За здравье! — сказалъ слѣной, выпивая свою чашу. — А что же в выигралъ, вѣдь вы не могли отгадать?

— Остальныя чаши, которыя мы налили.

— Сколько ихъ?

— Святая седьмица.

— Я болѣе уважаю святыхъ сорокъ мучениковъ, — замѣтилъ попъ Димчо

— За здраве!

— Да здравствует!

— Vive la Bulgarie, vive la Republique des Balcans! — крикнулъ Фратю.

Веселье достигло крайней степени. Оказались уже и зрители. Мердвенджіевъ и еще какой-то парень стояли на той сторонѣ рѣки подъ нависшими вѣтвями вербы и съ любопытствомъ смотрѣли на веселое общество.

Соколовъ увидѣлъ ихъ, и гнѣвъ заиграль на его открытомъ лицѣ.

Фратю сталь махать Мердвенджіеву.

— Мердвенджіевъ, Меравенджіевъ, иди къ намъ!

— Чего ты зовешь этого дурня? — спросилъ его Поповъ.

Докторъ толкнулъ его выразительно локтемъ и опять сталь глядѣть на пѣвца.

Мердвенджіевъ приблизился нѣсколько, но остался все еще на той сторонѣ рѣчки и оттуда, смущенный и нерѣшительный, посылалъ поклоны компаніи, — вѣроятно, здоровался.

Докторъ крикнул:

— Мердвенджіевъ, слой новую пѣсню Армодіуса Папаригопуло!

Мердвенжіевъ еще болѣе смутился, увидѣвъ разгоряченное лицо доктора и сталь приближаться быстрѣе.

Компанія, догадавшаяся, что шутки доктора не къ добру, зашумѣла:

— Возвращайся, Мердвенджіевъ, не то ты споешь Кукуригопуло, — крикнулъ одинъ.

Въ этотъ моментъ докторъ какъ пантера бросился къ пѣвцу. Догнавъ онъ схватиль его подъ мышки, какъ ягненка, и, не обращая вниманія на его отчаянные крики, положилъ его на землю подлѣ рѣчки.

— Свой теперь пѣсню! — сказалъ докторъ повелительнымъ, задыхающимся голосомъ,

— Такъ, такъ, пусть споеть, онъ соловей… — крикнуло нѣсколько голосовъ.

— Спой, приказываю твоему «чистому и нѣжному сердцу».

Меравенджіевъ, отлично понявшій, что не въ состояніи вырваться изъ желѣзной руки доктора, растерялся окончательно. Онъ смотрѣлъ жалобно вокруг.

— Мердвевджіевъ, спой намъ и затѣмъ иди себѣ! — крикнулъ Поповъ.

— Пусти его, докторъ, молю тебя! — кричалъ Франговъ.

— Пусть споетъ намъ новую пѣсню Армодіуса Папаригопуло и тогда пусть бѣжать! — твердилъ упрямо докторъ, сдавивъ сильной рукой пѣвца.

Внезапно Мердвенджіевъ рванулся и крикнул: «Я не пою пьяницамъ!»

Лишь теперь Огняновь обратилъ вниманіе на шумъ. Онъ побѣжаль на площадь къ Мердвенджіеву. Но этотъ самый моментъ докторъ схватилъ пѣвца въ охапку и бросилъ его въ рѣчку; раздался шумъ, плескъ воды, и вся компанія была забрызгана водой.

Певецъ вылѣзъ изъ рѣчки мокрый, хоть выжми, взобрался на берег и побѣжаль во всѣ лопатки, сопровождаемый всеобщимъ громкимъ смѣхомъ, крикомъ и шутками.

Только одинъ докторъ былъ все еще разъярень и на настоятельные разспросы, въ чемъ дѣло, твердил:

— Это подлый человѣкъ, господа.

Веселье затянулось до вечера. Наконецъ, компанія собралась въ городъ, по дѣламъ

— Братцы, завтра утромъ въ училище на репетицію, — крикнулъ Огняновъ.

— Что же вы собираетесь играть? -- спросиль студентъ Огнянова.

— «Геновеву».

— Откуда вы выкопали этотъ антикъ?

— Мы рѣшили играть «Геновеву» по двум причинамъ: во-первыхъ, потому, что она не имѣетъ возбуждающаго характера, на этомъ настоялъ чорбаджій. Во-вторыхъ, потому, что всѣ ее читали и желаютъ видѣть. Нужно угодить требованіямъ. Вѣдь наша цѣль получить побольше дохода. Нужно купить книги и газеты для читальни, да еще и для другого дѣла.

Компанія, шумная и веселая, потянулась въ городу. Скоро она затерялась в садахъ, которые уже скрывались въ вечернихъ сумеркахъ. Черезъ четверть часа они побѣдоносно вошли въ потемнѣвшія улицы города, распѣвая во все горло революціонныя пѣсни. Это мятежное шествіе привлекло въ воротамъ массу женщинъ и дѣтей.

Огнянова не было среди компаніи. Какой-то мальчикъ шепнуль ему что- то, и онъ, незамѣченный, отдѣлился отъ товарищей.

XV.
Неожиданная встрѣча

Огняновъ направился на сѣверъ, к балканскому ущелью. Уже свечерѣло. Солнце закатилось тихо и величественно. Долина была уже вся покрыта мракомъ. Огняновъ прошелъ позади монастыря, взобрался на холмикъ, покрытый густыми, вѣтвистыми орѣхами, миновалъ и его, перешелъ че резъ рѣчку, скачущую по большимъ камнямъ, втянутымъ въ нее волнами, и, наконецъ, углубился въ балканское ущелье, изъ котораго вытекала и рѣка.

Огняновь ощупью пробрался по изрытой тропинкѣ, годной лишь для дня, но не для ночи. Онъ вспомнилъ, что полгода назадъ онъ пробирался по этой-же дорогѣ, когда спустился съ горы и прокрадывался къ дому бай Марко. Скоро темнота окончательно застлала долину и скрыла Огнянова. Онъ съ трудомъ карабкался по острымъ камнямъ, которые торчали на его пути. Если бы кто-либо видѣлъ его въ этотъ часъ, въ этой дикой мѣстности, карабкающагося попосреди грозныхъ скалъ, онъ приняль бы его скорѣе за звѣря, чѣмъ за человѣка. Вдругъ новый шумъ достигъ до ушей Огнянова; это былъ щумъ мельницы. Онъ смѣлѣе и самоувѣреннѣе пошель прямо на шумъ. Скоро онъ отличилъ, въ темной глубинѣ долины, крышу мельницы дѣда Стояна и черезъ минуту очутился около нея.

Дѣдъ Стоянъ встрѣтилъ его у вороть.

— Какъ дѣла? — спросилъ быстро и безпокойно Огняновъ.

— Слава Богу, ничего.

Этотъ отвѣтъ мигомъ успокоилъ Огнянова. Онъ боялся, что какъ-нибудь напали на слѣды приключенія съ двумя турками и что поэтому дѣдъ Стоянъ позвалъ его въ такой поздній часъ.

— Въ чемъ же дѣло? — спросилъ снова Огняновъ.

— Ничего, ты извини, учитель, что я тебя побезпокоилъ сюда, да ужь такое дѣло подошло.

И дѣлъ Стоянъ, понизивъ голось, прибавиль:

— Я хотѣлъ покликать нашего Викентія, да у него теперь трясучка, хворый, такъ Христю, нашъ парнишка, мнѣ сказалъ, что видѣлъ тебя близъ монастыря, — вотъ а и говорю себѣ, давай, позовемъ учителя, это еще лучше будетъ. Такъ прости ужъ, учитель.

Огняновымъ овладѣло нетерпѣніе.

— Да какое-же у тебя дѣло? — спросилъ онъ въ третій разъ.

— Какъ, ты не спросилъ парня?

— Нѣтъ.

— Ха, вотъ такъ! А, пропади онъ, Я же ему наказывалъ, какъ спросишь его, чтобы онъ тебѣ шепнуль на ухо. Это, учитель, вотъ какое дѣло. — Онъ еще болѣе понизилъ голось.

— Пріятель пришелъ.

— Какой пріятель?

— Да нашъ человѣкъ.

— Нашъ человѣкъ?

— Ну такъ, народный человѣкъ.

— Кто жъ онъ?

— Не знаю я его. Спустился съ горы, да прямо бо мнѣ. Испугался я сперва: разбойникъ, подумалъ… Если бы ты только видѣлъ его. Ноги его, какъ жерди… А оказывается, нашъ человѣкъ.

— Сказалъ онъ тебѣ, кто онъ и откуда? — спросилъ Огняновъ, сильно удивленный.

— Я спрашивать его, да только и сказалъ онъ, что бѣжалъ отъ турокъ и спустился съ Балкана.

— А не просилъ ли о чемъ?

— Просилъ. Просил меня дать ему ломоть хлѣба, «не ѣлъ, говоритъ, четыре дня». И просилъ еще позвать какого-нибудь народнаго человѣка поговорить. Я тогда и подумалъ о дьяконѣ. Да развѣ его оставила хворость? Дьяконъ не можеть, я и подумалъ о твоей милости.

— Ты отлично сдѣлалъ, дѣдъ Стоянъ.

— Прости ужъ, что обезпокоилъ въ такое время!

— Да нѣтъ, я тебѣ за это благодаренъ. Веди меня къ твоему гостю!

— Я его спряталъ въ сарай, иди за мной. — И дѣдъ Стоянъ повелъ Огнянова въ мельницу.

Было темно.

Онъ зажегъ лампочку, повелъ Бойчо между стѣной и жерновомъ, потомъ между двумя амбарами, и остановился передъ дверцой, надъ которой масса висѣвшей и разодранной паутины свидѣтельствовала, что она стояла долгое время запертой.

— Какъ, онъ туть спрятанъ?

— А что? покрытое молоко кошки не ѣдять… не такъ-ли, учитель?

И дѣдъ Стоянъ постучался и позвалъ:

— Господинъ, вылѣзай, ваша милость!

Дверь открылась и оттуда вылѣзъ человѣкъ.

Это быль малорослый, сухой молодой человѣкъ, русый, съ очень ото щавшимъ лицомъ, давно небритымъ, съ живымъ взглядомъ и мелкими дви женіями. Огняновъ былъ пораженъ страшной его худобой и слабостью. Его бѣлая холщевая одежда, прилипшая къ издрогшему тѣлу, увѣшенная традиціонными кисточками, была такъ изношена, что виднѣлось голое тѣло скитальца.

При первомъ же взглядѣ Огняновъ испустиль крикъ изумленія.

— Муратлійскій!

— Краличь!

И они стиснули другъ другу руки и крепко поцѣловались.

— Какъ, ты? Откуда? — спрашиваль Огняновъ, узнавшій въ Муратлійскомъ товарища своего кружка.

— Я? Да ты-то, тебя ли я вижу? Вправду ли это ты, Краличъ?

Краличъ обернулся, осмотрѣлся и сказалъ дѣду Стояну, который не подвижно стоялъ передъ ними и держалъ лампу:

— Дѣдъ Стоянъ, затуши свѣтъ и запри ворота. Или нѣтъ: мы выйдемъ отсюда. Огъ шума воды мы не слышимъ другъ друга.

Дѣдъ Стоянъ пошелъ со свѣтомъ впередъ и затворилъ за ними ворота, сказавъ:

— Потолкуйте, а я лягу. Когда и вамъ спать захочется, войдите и лягте, какъ сможете.

Долина была совершенно погружена во мракъ, но скала, напротивъ, была хорошо освѣщена мѣсяцемъ. Огняновъ и его товарищь отошли въ самую темень и усѣлись подъ большимъ камнемъ, подлѣ извивающейся и тихо журчащей рѣчки.

— Дай, брать, поцѣлуемся еще разъ, сказалъ Огняновъ съ чувствомъ.

— Да, скажи, Краличъ, какъ тебя принесло сюда? Я тебя считаль все еще въ Діаберкирскомъ раю!

— А ты-то, Добрый, ты еще не побываль на висѣлицѣ? — засмѣялся Краличъ.

Фамильярность водворилась между ними… Одинаковая судьба и страданія сближаютъ и наиболѣе чуждыхъ друг другу людей. А Бойчо и Муратлійскій были братьями по оружію и идеѣ.

— Да разскажи же, — продолжалъ Муратлійскій. — Ты изъ болѣе дальнихъ странъ, такъ первая очередь за тобой. Когда ты вернулся изъ Діарбекира?

— Ты хочешь сказать, когда я бѣжалъ?

— Какъ? Ты бѣжалъ?

— Еще въ маѣ.

И изловчился пробраться безопасно сюда? Какимъ же путемъ?

— Изъ Діарберкира я двинулся пѣшкомъ до русской Арменіи, оттуда черезъ Кавказъ въ Россію, въ Одессу, — это съ помощью русскихъ. Изъ Одессы пароходомъ въ Варну. Оттуда черезъ горы въ Троянскія деревушки; и, наконецъ, черезъ Старую- Гору въ Бѣлую-Церковь.

— Но почему ты избралъ именно Бѣлую-Церковь?

— Я опасался идти туда, гдѣ никого не знаю. А тамъ, гдѣ у меня были знакомые, я не зналъ, что съ ними сталось, не былъ въ нихъ увѣрень. Воть я и вспомнилъ, что въ Бѣлой-Церкви живетъ лучшій другъ моего отца, весьма благородный человѣкъ. И я былъ увѣренъ, что, кромѣ него, никто здѣсь меня не знаеть; да и онъ бы меня не узналъ, если бы я ему не открылся.

— И какъ это я тебя узналъ сразу? И ты туть остаешься?

— Да. Этотъ же пріятель моего отца помогъ мнѣ сдѣлаться учителемъ, и пока — слава Богу — все благополучно.

— Такъ ты учителемъ сдѣлался, Краличъ?

— Оффиціально — учитель; тайно — старое занятіе.

— Апостольство?

— Да, революція…

— А какъ дѣла у васъ? Мы — провалились.

— Теперь — хороши. Возбужде ніе — сильное, почва — волканическая: Бѣлая-Церковь была однимъ изъ гнѣздь Левскаго.

— Ну, а какой у васъ планъ?

— Плана у насъ еще нѣтъ. Мы пока подготовляемся только теоретически, а потомъ время покажетъ намъ, какъ поступить. А броженіе растетъ съ каждым днемъ, — здѣсь и въ прилегающихъ мѣстностяхъ: раньше или позже, мы будемъ имѣть возстаніе…

— Браво, Краличъ! Молодчина ты!

— А теперь, разскажи-ка ты про свои мытарства!

— Да ты уже знаешь все… Въ Старой-Загорѣ мы прогорѣли до тла, такъ что стыдно людямъ въ глаза глядѣть…

— Нѣтъ, нѣтъ, ты начни съ начала: съ того времени, какъ распалась наша группа и какъ мы разстались. За восемь лѣтъ въ Діарбевирѣ я ничего не слышаль ни о тебѣ, ни о другихъ.

Муратлійскій растянулся на камнѣ, сложиль руки подъ голову и въ этой покойной позѣ долго разсказывалъ свою исторію. Онъ принимал участіе въ Софійскомъ заговорѣ подъ именемъ Димитрія Общаго, и въ ограбленіи орханійской почты. Попаль послѣ того въ тюрьму и только чудомъ избѣжалъ Діарбекира или висѣлицы. Перейдя потомъ границу Румыніи, полтора года скитался и боролся съ голодомъ и нуждой; а оттуда, съ спеціальной миссией снова вернулся въ Болгарію, чтобы снова бороться съ опасностями и ужасами, которыя всегда слѣдують за агитаторомъ. Этой весной онъ пробрался въ Старую — Загору и съ энтузіазмомъ работали надъ приготовленіемъ возстанія. Послѣ печальнаго исхода этого движенія, при чемъ онъ былъ легко ранень турками въ небольшой стычкѣ при Елхово, взобрался на Старую Гору, гонимый турецкими ищейками и своими болгарскими крестьянами, у которыхъ онъ просилъ хлѣба и деревенскаго одѣянія — въ обмѣнъ на свое — революціонное^[24] Десять дней скитался онъ такимъ образомъ въ Балканахъ, подвергаясь тысячѣ опасностей и страданій. Страшный голодъ принудилъ его спуститься съ горы и попросить хлѣба у перваго живого человѣка, который ему встрѣтился. Къ счастью, онъ наскочилъ на дѣда Стояна. И онъ взволнованнымъ голосомъ разсказалъ о хорошемъ пріемѣ, который онъ встрѣтилъ у мельника, перваго человѣка, отнесшагося нему по братски съ тѣхъ поръ, какъ онъ сталь бродить по Балкану.

Муратлійскій умолкъ. РЪка шумѣла у ногъ его. Но кругомъ было пусто и тихо. На другомъ берегу огромныя скалы, освѣщаемыя луной, стояли нѣмыми свидѣтелями. Только ночной вѣтерокъ поверхъ ихъ таинственно шевелилъ дикой порослью и кустарникомъ.

Огняновъ съ волненіемъ слушалъ разсказъ Муратлійскаго объ его приключеніяхъ и опасностяхъ. Онъ переживалъ вмѣстѣ съ нимъ всѣ тревоги, страданія, горькія разочарованія и мучился стыдомъ за тѣ проявленія низости въ народѣ, которыя слѣдують за всякой неудавшейся революціей. И онъ съ братскимъ участіемъ теперь думалъ о судьбѣ Муратлійскаго.

— Что жъ ты думаешь теперь дѣлать? — спросилъ его Бойчо.

— Снова въ Румынію, ты только достань мнѣ одежды и паспорть.

Огняновъ задумался.

— Что ты будешь тамъ дѣлать?

— Да выжду время… а тамъ снова за революцію… ты знаешь… привычка…

— Не слѣдуетъ; ты еле дышишь, тебѣ нужно поправиться. Останься туть!

— Чтобы скрываться?.. Хоть привяжи — не останусь! Добровольнаго заточенія я не желаю.

— Тебѣ незачѣмъ скрываться! — сказалъ Огняновъ послѣ короткаго размышленія.

— Какъ такъ?

— Будешь ходить свободно по городу, какъ и я, и станешь работать вмѣсть со мной.

— Съ радостью бы… Но не помѣшался ли ты, Краличъ? Въ первый же день я попаду въ клѣтку. Меня ищуть съ фонарями.

— Они ищуть только бунтовщиковъ и болгаръ.

— А я-то кто жъ? — и онъ засмѣялся.

— Ты будешь почтеннымъ и мирнымъ фотографомъ, и, притомъ, австрійцемъ.

— Я тебя не понимаю.

Огняновъ улыбнулся и продолжалъ, вглядываясь въ темнотѣ въ лицо Муратлійскаго:

— Ты обросъ, какъ мартышка. Завтра вечеромъ я тебя заведу къ себѣ и мы тебя обрѣемъ. Оставимъ только бакенбарды. Ты не будешь въ претензій?

— Согласень, а потомъ?

— Потомъ мы еще сбрѣемъ усы.

— Принесу и эту жертву, — сказалъ, усмѣхаясь, Муратлійскій.

— Затѣмъ мы еще тебя объевропеимъ: мы возьмемъ у одного пріятеля, прибывшаго вчера изъ Румыніи, его старый нѣмецкій костюмъ; имѣется у насъ также и шапка желѣзнодорожнаго кондуктора съ золотымъ галуновъ и тогда: «Гуть моргенъ, майнъ херрь!»

— Хорошо, сдѣлаюсь «австріякомъ», но какъ ты умудришься превратить меня въ фотографа?

— Будешь имѣть фотографію. Три года назадъ здѣсь жилъ фотографъ X-въ съ агитаторской цѣлью. Когда онъ уѣзжалъ отсюда, онъ оставилъ свой испорченный фотографическій аппарать у Нетковича, моего добраго пріятеля. Мы поправимъ съ грѣхомъ пополамъ машину, купимъ необходимыя принадлежности и станешь ты снимать нашихъ честныхъ бѣлоцерковцевъ.

— Да мнѣ никогда и не снилась фотографія!

— Научишься. Испортишь глаза, прибавить носа, искривишь ротъ, обезобразишь морды многимъ, въ концѣ концовъ сдѣлаешься мастеромъ.

— Но знай, что прежде всего я сдѣлаю опытъ надъ тобою.

— Прекрасно.

— И я долженъ забыть по болгарски?

— Ты и не зналъ болгарскаго… ты будешь говорить только по нѣмецки, или по чешски; чешскій близокъ въ нашему и изъ десяти твоихъ словъ одно поймутъ; потомъ, когда пройдетъ нѣсколько времени, ты начнешь коверкать и нѣкоторыя болгарскія слова. Я думаю, ты не забылъ по-чешски?

— Я жилъ годъ въ Писекѣ, послѣ тебя…

— Это хорошо, потому что и австрійскій паспортъ, который у насъ имѣется, выданъ на чеха, нѣкоего Ярослава Брзобѣгунека.

— Какъ? Ярославъ Брзобѣгунекъ?

— Да, славное чешское имя. Оно тебѣ и пристало, потому что ты по истинѣ Брзобѣгунекъ: исколесилъ пѣшкомъ половину Балканскаго полуострова. Итакъ, Добрый Муратлійскій отнынѣ и навсегда да будетъ паномъ Ярославомъ Брзобѣгункомъ, австрійскимъ чехонь, рожденнымъ съ фотографическимъ аппаратомъ на спинѣ!

И Огняновъ, снявъ шапку, сказалъ

— Цтѣни пане Ярославе, просимъ васъ абисте фотографовали мнѣ?^[25].

— Вельми добже, пане Яне!^[26] — отвѣтилъ тѣмъ же шутливымъ тономъ Муратлійскій.

— Стой! Я болѣе не Иванъ Краличь; здѣсь меня знаютъ подъ именемъ Бойчо Огнянова. Помни это хорошенько!

— Ты все-таки въ выигрышѣ… Ты не долженъ быть въ совсѣмъ чужой шкурѣ, какъ я. Ахъ, пане Яне, пане Яне…

— Пане Бойчо! только что тебѣ сказалъ, — остановилъ его Огняновъ, — ты способенъ выдать меня своей разсѣянностью… Помни хорошо свою роль, пане Ярославе.

XVI.
Мертвые возговорили

Съ разсвѣтомъ Огняновъ отправился въ городъ. Онъ миновалъ балканское ущелье и прошолъ мимо монастыря. На полянѣ передъ монастыремъ, подъ большими орѣхами, прогуливался съ непокрытой головой игуменъ. Онъ на слаждался утренней красотой этой мѣстности, вдыхая свѣжій, живительный воздухъ Балкана. Осенняя природа имѣетъ особую прелесть съ ея позолоченными листьями деревьевъ, бархатистыми склонами Балкана и сладостно нѣжной поблеклостью меланхоліей.

Огняновъ и игуменъ поздоровались.

— Прекрасныя мѣста, отче, — сказаль Огняновъ, — вы счастливы, что можете жить такъ близко къ природѣ и спокойно наслаждаться ея божественной прелестью. Если когда-либо у меня явится охота къ вашему званію, то только изъ любви къ этой вѣчной красотѣ природы.

— Берегись, Огняновъ, перейти изъ апостоловъ въ монахи: ты спустаться нѣсколькими ступенями ниже.

— Занимайся своимъ дѣломъ. Сверхъ того, я бы тебя не принялъ въ мой а монастырь; ты, какъ безбожникъ, сдѣлалъ бы невѣрующимъ даже и отца Еротея, — прибавилъ шутливо игуменъ.

— Что за птица этотъ старець? — спросилъ внезапно Огняновъ.

— Очень благочестивый и почтенный брать, очень похожій на Господа Саваофа, но имѣющій одинъ недостатокъ: закапываеть свои деньги въ землю, гдѣ онѣ гніють… Сколько разъ мы ему ни говорили, чтобы онъ пожертвовалъ на общее дѣло, онъ притворяется не понимающимъ… такъ что что у насъ и поговорка явилась: непонятливый, какъ отче Еротей… Но откуда ты идешь такъ рано?

— Я ночевалъ на мельницѣ дѣда Стояна.

Игуменъ посмотрѣлъ на него удивленно.

— Ты боялся ночевать въ городѣ?

— Нѣтъ, ко мнѣ пришелъ товарищь туда.

— И Огняновъ разсказалъ о своей недавней встрѣчѣ съ Муратлійскимъ.

— Но почему же вы не пришли въ монастырь? — сказалъ игуменъ укоризненно: вѣдь тамъ вы спали на мѣшкахъ съ житомъ.

— Нашь брать, революціонеръ, не взыскателенъ, ко всему привыкъ.

— Да благословить васъ Господь!.. а какимъ именемъ его окрестили?

— Ярославъ Брзобѣгунекъ.

Отець Наѳанаилъ засмѣялся.

— Вы, апостолы, очень дерзкій народь! Смотрите, повадился кувшинъ по воду ходить, тамъ ему и голову сложить.

— Не бойтесь, есть Богъ и для революціонеровъ, какъ и для разбойниковъ, — сказалъ значительно и съ усмѣшкой Бойчо… — Ба, ты и карабинъ принесъ съ собой? — воскликнулъ онъ, увидавъ ружье, прислоненное къ стволу дерева.

— Взбрело мнѣ утромъ въ голову попробовать его… Давно уже не стрѣлялъ изъ него… Ты развратилъ народъ, и цѣлый день я слышу эту музыку перед монастыремъ… Эта охота увлечетъ и мертвыхъ, не только меня, стараго грѣшника…

— Нѣть дурного въ томъ, что ты снова попробуешь ружье, отецъ игуменъ.

Разговаривая такимъ образомъ, они приблизились къ мельницѣ страшной, памятной ночи.

Видь этого мѣста вызвалъ глубокія морщины на лицѣ Огнянова.

Мельница теперь была необитаема. Мельникъ Стоянъ еще тогда ее бросилъ и нанялъ другую, какъ мы знаемъ, около монастырской рѣки. Мельница, заброшенная и обросшая лопухомъ, теперь, среди этой прекрасной мѣстности, походила скорѣе на могилу.

Въ это время Мунчо приблизился украдкой, остановился и вперилъ свои безумные глаза въ Огнянова. По его беземысленному идіотскому лицу играла какая-то странная улыбка. Въ его взглядѣ виднѣлся и страхъ, дружелюбіе, и удивленіе, которые возбуждаль Бойчо въ душѣ Мунчо. Въ прошломъ году онъ обругалъ Могамеда передъ однимъ жандармомъ и былъ за это послѣднимъ избить до смерти. Послѣ того, въ его помраченномъ разсулкѣ уцѣлѣло только одно чувство, одна мысль, одинъ проблескъ — ужасная, демонская ненависть къ туркамъ. Сдѣлавшись случайнымъ свидѣтелемъ убійства двухъ турокъ въ мельницѣ и погребенія ихъ въ яме, онъ преисполнился удивленіемъ, страхомъ и почтеніемъ къ Огнянову. Это чувство равнялось почти культу. Онъ его называлъ «Руссіанъ», — неизвѣстно почему. Сначала запуганный Огняновымъ въ монастырѣ, въ ту ночь, онъ впослѣдствіи привыкъ къ нему, видя его часто въ монастырѣ. Онъ уставлялся въ него глазами и считалъ его своимъ покровителемъ. Когда его обижали монастырскіе рабочіе, онъ ихъ пугалъ «Руссіаномъ»: «Жди, кажу Ру-ссс-и-а-ну, и васссъ за-ко- летъ!» Но никто его не понимал, и по счастью, потому что онъ тоже повторялъ и въ городѣ, когда бывали тамъ. Игуменъ и Бойчо не обратили вниманія на Мунчо, который продолжалъ вертѣть головой и пріятельски улыбаться.

— Вотъ, старшій жандармъ идетъ! — сказалъ игуменъ.

Дѣйствительно, жандармъ съ ружьемъ и сумкой черезъ плечо приближался къ нимъ. Онъ шелъ на охоту.

Это былъ человѣкъ лѣтъ 35-ти, съ опухшимъ желтымъ лицом и большимъ выпуклымъ лбомъ, маленькими сѣрыми глазами и взглядомъ лѣнивымъ, заспаннымъ. Видно было, что употребляетъ опіумъ. Поздоровавшись и обменявшись нѣсколькими словами объ охотѣ, жандармъ взялъ въ руки карабинъ игумена, осмотрѣлъ его внимательно, какъ всякій страстный стрѣлокъ, и сказалъ:

— Почтенный отецъ, славный у васъ карабинъ; что это, ты стрѣлять хочешь?

— Да, вотъ, самъ не знаю, Шерифъ-ага… не бралъ я его въ руки болѣе году, дай, думаю, разряжу хоть его.

— Какую жъ ты цѣль выбралъ? — спросилъ жандармъ и снялъ свое ружье съ явнымъ желаніемъ показать свое искусство.

— Въ холмикъ, — сказалъ просто игуменъ; — тамъ, видишь, листъ лопуха, похожій на шапку, около копанной глины.

Жандармъ посмотрѣлъ на него удивленно:

— Вѣдь это слишком далеко!

И онъ сталъ на одно колѣно, уперъ ружье въ камень и секундь десять прицѣливался.

Ружье грянуло; пуля попала нѣсколько шаговъ въ сторону отъ цѣли. Легкая досада изобразилась на покраснѣвшомъ внезапно лицѣ Шерифъ-аги.

— Еще разъ! — сказалъ онъ и прицѣливался на этотъ разъ уже съ минуту. Когда ружье грянуло, онъ вскочиль и вперился глазами въ лопухъ. Но на этотъ разъ пуля попала въ холмикъ еще дальше отъ лопуха.

— Проклятая вещь! — сказалъ онъ разсерженный, — такая далекая цѣль, почтенный отецъ, никогда не намѣчается! Стрѣлай-ка ты теперь! Только, я тебѣ говорю, напрасно пуля пропадеть… Смотри, попади хоть въ холмикъ, — прибавилъ онъ ирони чески.

Игумент вытянулъ прямо ружье, прицѣлился и тотчасъ выстрѣлилъ.

Лопухъ закачался.

— Еще меня ружье слушается! — сказалъ игуменъ.

— Случай! — воскликнул жандармъ; — стрѣляй-ка снова…

Игуменъ снова прицѣлился и выстрѣлить. Пуля снова попала въ лопухъ. Жандармъ поблѣднѣлъ. Онъ проговорилъ съ гнѣвомъ:

— Ты, батька, имѣешь вѣрный глазь, только я не вѣрю баснѣ, что ты годъ не стрѣлялъ… Ты могъ бы давать уроки вашей молодежи, которая здѣсь каждый день стрѣляетъ… Затѣмъ онъ злобно прибавил:

— Очень уж распустились. Что-то они замышляютъ… Ну, да чорть еще сломаетъ себѣ ноги…

Взглядъ жандарма, полный ненависти, былъ теперь обращенъ на Огнянова.

Во все это время Мунчо стоялъ на почтенномъ отъ него разстояніи, но какъ онъ теперь измѣнился! Безумный страхъ и животная злоба страшно исказили черты его лица. Онъ теперь угрожающее смотрѣлъ на жандарма, съ раскрытымъ ртомъ и отверзтыми объятіями, какъ человѣкъ, готовый броситься на кого-то. Жандармъ машинально обернулся въ его сторону и посмотрѣлъ на него съ презрѣніемъ. Взглядъ безумнаго сдѣлал- ся еще болѣе звѣрскимъ, и онъ закричалъ:

— Русей-янъ закколи и тебе! — и обругалъ его. Жандармъ немного понималъ по болгарски, но изъ запутанныхъ словъ Мунчо ничего не разобралъ.

— Что реветь этоть скотъ? — спросилъ онъ игумена.

— Незлобиво, господинь, развѣ ты не видишь, каковъ онъ?

— Какъ разъярился Мунчо; когда онъ бываетъ въ городѣ, онъ гораздо смирнѣе, — замѣтилъ Бойчо.

— Не знаешь развѣ? всякій пѣтухъ поетъ въ своемъ дворѣ.

Въ это время великолѣпная охотничья собака съ черными пятнами на спинѣ, въ кожаномъ ошейникѣ съ обрывкомъ веревки, показалась вдали; она бѣжала прямо къ тому мѣсту, гдѣ стояла мельница.

Всѣ обратили на нее вниманіе.

— Заблудилась гончая; должно быть, охотники вблизи, — замѣтилъ игуменъ.

Огняновъ невольно вздрогнуль.

Собака добѣжала до мельницы, понюхала ворота и принялась скрести лапами о порогъ, жалобно воя. Огнянова пробралъ морозъ по кожѣ.

— Ахъ, собака Емексинъ Пекливана, погибшаго! — крикнулъ жандармъ.

Собака, которую Огняновъ тотчасъ узналъ, бѣгала вокругъ мельницы, рыла землю лапами и выла. Потомъ, поднявъ свою длинную влажную морду кверху, какъ бы для того, чтобы ее увидѣли, она принялась сердито лаять. Этотъ дай страшно отдавался въ душѣ Огнянова. Игуменъ посмо- трѣлъ на него, пораженный. Жандармъ слѣдилъ за всей сценой съ большимъ недоумѣніемъ.

Собака лаяла и выла, глядя на нихъ. Вдругъ она бросилась на Огнянова. Тоть поблѣднѣлъ и отступилъ, такъ какъ собака разъярилась, какъ волкъ.

Машинально онъ выхватилъ свой ножъ и принялся обороняться отъ разъяреннаго животнаго, которое игумень безуспѣшно отгоналъ.

Жандармъ молчаливо присутствовалъ при этой странной сценѣ. Онъ бросаль подозрительные и зловѣщіе взгляды на Огнянова и его сверкающій кинжаль. Но увидѣвъ, что Огняновъ можетъ убить нападающую на него собаку, онъ вмѣшался и отогналь животное. Потомъ, обернувшись къ Огнянову, который весь раскрасиѣлся и запыхался, спросиль:

— Господинь, почему собака такъ сердита на тебя?

— Однажды, не помню гдѣ, я ее ударилъ камнемъ, — отвѣтилъ съ притворнымъ хладнокровіемъ Огняновъ.

Жандармъ посмотрѣлъ на него недовѣрчиво и испытующе. Очевидно, отвѣтъ не удовлетворилъ его. Неопредѣленное подозрѣніе явилось у него. Но онъ рѣшилъ подумать послѣ. Притворившись, что онъ нашелъ объясненіе Огнянова весьма правдоподобнымъ, онъ сказалъ:

— Да, эта порода собакъ очень злопамятна.

Потомъ онъ распрощался съ игуменомъ и скоро исчезъ въ балканскомъ ущельѣ.

Собака уже бѣжала съ поднятымъ хвостомъ черезъ долину, догоняя своего новаго хозяина.

— Развѣ вы не убили эту проклятую? — изумленно спросилъ игуменъ.

— Я ее бросилъ полумертвой въ желобъ, чтобы она тамъ удавилась, но, къ несчастью, она, какъ видно, снова ожила! — пробормоталъ Огняновъ. — Правду говорилъ Стоянъ, нужно было ее зарыть съ другими псами. И какой дьяволъ принесъ эту балду-Шерифа! Несчастіе всегда приходитъ, когда его менѣе всего ожидаешь.

— Хорошо ли ты убиль и остальныхъ? Какъ бы не воскресь кто-либо изъ нихъ, какъ собака? — спросилъ укоризненно монахъ. — Когда люди предпринимаютъ такое дѣло, нужно дойти до конца, прежде чѣмъ оставить… Ты, Бойчо, новичевъ въ этомъ дѣлѣ… Дай Богъ, чтобы не вышло чего-либо. Турки повѣрили, было, въ слухъ, который мы пустили, ну, а теперь, посмотримъ…

Между тѣмъ, взглядъ Огнянова впился въ то мѣсто, гдѣ были закопаны турки. Цѣлый холмъ камней виднѣлся теперь на этомъ мѣстѣ. Ни онъ, Огняновъ, ни Стоянъ не набросали этихъ камней. Онъ высказалъ свое изумленіе игумену. Игуменъ его успокоиль: простой случай могъ быть причиной появленія этихъ камней. Они оба не знали, что Мунчо приходилъ сюда каждый день и съ проклятіемь нагромождал камни на могилу туровъ; такимъ образомъ и образовался постепенно холмъ.

Огняновъ протянул руку.

— Куда идешь?

— Прощай, спѣшу, у меня бездна работы съ представленіемъ. Изъ-за этой проклятой собаки я забуду свою роль.

— А какая роль у тебя?

— Графа.

— Графа? А гдѣ же твое графство? — пошутилъ монахъ.

— Діарберкирская крѣпость, и я ее дарю кому угодно…

И Огняновъ удалился.

XVII.
Представленіе.

Драма «Многострадальная Геновева», которую должны были играть вечеромъ въ мужскомъ училищѣ, неизвѣстна многимъ молодымъ читателямъ. А между тѣмъ, на ряду съ «Александріей», «Хитрой Бертольдой» и «Михаиломъ», она, лѣтъ тридцать тому назадъ, воспитывала вкусь и восхищала все тогдашнее поколѣніе. Ея содержаніе вкратцѣ слѣдующее. Одинъ нѣмецкій графъ Сигфридъ пошель войной въ Испанію противъ мавровъ и оставилъ въ неутѣшной скорби жену, молодую графиню Геновеву. Только что онъ удалился, какъ его намѣстникъ, Голосъ, пришелъ къ графинѣ и сталъ дѣлать ей оскорбительное предложеніе, которое она отвергла съ негодованіемъ. Мстительный Голосъ убиваетъ ея вѣрнаго слугу Драка, ее бросаетъ въ темницу, в графу пишеть, что засталъ ее вмѣстѣ съ Дракомъ. Разъяренный графъ шлеть ему приказъ убить невѣрную супругу. Но убійцы, подосланные Голосомъ, сжалились над графиней и отвели ее въ горы; тамъ они оставили ее въ пещерѣ, на произволь судьбы, а Голосу донесли, что графиня убита. Черезъ семь лѣть графъ возвращается съ войны, неудачно окончившейся, и изъ одного письма, оставленнаго Геновевой, во дворцѣ, узнаетъ объ ея невинности и оплакивает са преждевременную смерть. Онъ заключаетъ въ цѣпи Голоса, который сходить съ ума отъ угрызеній совѣсти. Затѣмъ, чтобы развлечься, графъ отправляется на охоту въ горы и случайно находить графиню съ ея ребенкомъ и серной, которая кормила ихъ своимъ молокомъ. Они узнають другъ друга и радостно возвращаются во дворецъ. Эти наивныя и трогательныя сцены производили сильное впечатлѣніе на всѣхъ старыхъ и молодыхъ женщинъ города, и онѣ до сихъ поръ помнятъ легенду о Геновевѣ, а нѣкоторыя знають всю драму наизусть.

Вотъ почему предстоящій спектакль уже много дней волновалъ общество. Его ожидали съ нетерпѣніемъ, какъ великое событіє, которое должно внести пріятное разнообразіе въ монотонную жизнь Бѣлой-Церкви.

Всѣ старались попасть въ театръ. Богатыя дамы готовили свои наряды, бѣдныя продавали свою зимнюю пряжу и покупали билетъ, чтобы не растратить вырученныя деньги на соль или мыло. Общій разговоръ вертѣлся на представленіи, и оно задушило на время всѣ сплетни. Старухи въ церкви спрашивали другъ друга: «Гено, ты пойдешь вечеромъ на Геновеву?» и готовились поплавать надь многострадальной Геновевой. Дома съ интересомъ разговаривали о томъ, кто какую роль будетъ играть, и съ удовольствіемъ передавали, что графомъ будеть Огняновъ. Роль коварнаго, потомъ безумнаго Голоса взялъ Фратю, любившій сильныя ощущенія (чтобы произвести большее впечатлѣніе въ своей роли, Фратю нарочно не стригъ волосъ своихъ уже болѣе мѣсяца). Илья Любопытный взялъ слугу Драка, и двадцать разъ на день репетировалъ свою кончину отъ сабли Голоса. Онъ же послѣ долженъ былъ играть собаку графа и тратилъ не мало трудовъ на искусство лая. Для роли Геновевы раньше предполагался дьяконъ Викентій - имѣющій косу и нѣжный цвѣтъ лица, но когда узнали, что духовное лицо не можетъ выступать на сценѣ, эта роль была отдана другому, которому пришлось замазать какой-то бѣлой мазью свои усы. Были разобраны и остальныя, второстепенныя роли.

Съ большими усиліями удалось составить декорацію, потому что пришлось ее добывать по частямъ. Болѣе всего хлопотали о занавѣси, которую сшили изъ красного кумачу; чтобы ее украсить, поручили одному деревенскому иконописцу парисовать на ней лиру. Вышло что-то въ родѣ виль, которыми бросаютъ сѣно. Для украшенія графскаго дворца была принесена вся лучшая мебель цѣлаго города.

Что касается до костюмовъ, были тѣ самые, которые, три года назалъ, служили для спектакля «Княгиня Райна». Графъ надѣлъ тогу Святослава, а Геновева — Райны. Голось натянуль на себя что-то въ родѣ эполетовъ и высокихъ сафьянныхъ ботфортовъ. Ганчо Поповъ, представлявшій Хунса — одного изъ убійцъ, прицѣпиль свой длинный ножъ, приготовленный для возстанія. Дравъ напялилъ снятый цилиндръ Михалаки Алафранги. Напрасно Бойчо протестовалъ противъ этой пестроты и несообразности. Актеры упорно настаивали на томъ, чтобы сцена вышла поэффектиѣе, и онъ вынужденъ былъ махнуть рукой.

Лишь только солнце зашло, театръ началь наполняться. Переднія скамьи были заняты старѣйшинами и беемъ, которому послали отдѣльное приглашеніе. Около него посадили Дамьянчо Григорія съ тѣмъ, чтобы онъ его забавлялъ, какъ съумѣетъ. Всѣ остальныя мѣста были занаты пестрымъ народомъ, гудѣвшимъ въ ожиданіи поднятія занавѣса. Среди женщинъ наибольшій шумъ подымала Гинка, знавшая драму наизусть и разсказывавшая направо и налѣво, какія слова долженъ сказать вначалѣ графъ. Хаджи Сміонъ, на другой скамьѣ, будь разсказывалъ, насколько больше бухарестскій театръ, и объяснялъ, какое значеніе имѣютъ вилы на занавѣси. Оркестрь состоялъ изъ мѣстныхъ бродячихъ цыганъ, и они уже на. игрывали австрійскій маршъ, должно быть, въ честь нѣмецкой графини. Наконецъ, торжественная минута наступила. Австрійскій марш замолкаетъ, и занавѣсь поднимается, образуя безобразныя складки. Первымъ показывается графъ. Весь театръ замираетъ, какъ будто ни единой живой души въ немъ пѣтъ. Графъ начинаетъ говорить, а Гинка суфлируеть ему со скамьи. А когда графъ пропускаетъ или измѣняетъ какое-либо они слово, она кричить: «Ошибся!». Трубить рогъ и входять посланцы Карла Великаго, который зоветъ графа на войну съ маврами. Графъ прощается съ Геновевой и уѣзжаетъ, оставляя ее въ обморокѣ. Когда графиня приходить въ себя и не находить болѣе графа, она плачетъ. Плачъ разсмѣшилъ всѣхъ. Гинка опять кричать: «плачь сильнѣе! не знаешь развѣ, какъ плакать?» Графиня заревѣла сильнѣе, и театръ ей отвѣчасть громогласнымъ смѣхомъ. Громче всѣхъ смѣется Гинка; она восклицаетъ: «вотъ если бы я тамъ была, вы бы видѣли, какъ бы я заплакала!» Хаджи Сміонъ замѣчаеть публикѣ, что смѣхъ и плачь есть великое искусство, и что въ Румыніи нанимаютъ за плату спеціальныхъ женщинъ, которыя плачутъ надъ покойниками. Кто-то ему цыкнулъ замолчать, и онъ цыкаеть на другихъ, которые его слушають… Но появленіе на сценѣ Голоса измѣняетъ положеніе дѣлъ. Голось искушаетъ цѣломудріе Геновевы, она ему отвѣчаетъ презрѣніемъ и зоветь Драка, чтобы отправить его съ письмомъ къ графу. Входить Дракъ; всѣ смѣются надъ его цилиндромъ, и это смущаетъ Драка. Гинка кричить ему: «Драко, сбрось Алафранговъ горшокъ, съ непокрытой головой!» И онъ сбрасываетъ цилиндръ. Новый хохотъ въ публикѣ. Но сцена принимаеть трагическій характеръ. Разъяренный Голосъ обнажаетъ саблю, чтобы проколоть Драка, но прежде, чѣмъ онъ успѣваеть это сдѣлать, Дракъ падаетъ, какъ снопъ, мертвый и неподвижный. Публика не удовлетворена такимъ глупымъ умираниемъ и Некоторые кричать Драку, чтобы онъ пошевеливался. Приходять слуги и вытаскиваютъ его трупъ за ноги, голова его влачится по землѣ. Но Драко геройски выноситъ все и показываетъ видъ, что онъ мертвъ. Графиню бросають въ темницу.

Дѣйствіе кончается, австрійскій марить снова оглашаетъ залу. Повсюду критикуютъ игру и смѣются. Женщины недовольны Геновевой, ея игра ихъ не разжалобила, даже на оборотъ. Голось сыгралъ довольно хорошо свою неблагодарную роль и заслужилъ себѣ ненависть нѣкоторыхъ пожилыхъ женщинъ. Одна изъ нихъ подошла в его матери и сказала ей: «Не хорошее дѣло, Тано, сдѣлалъ вашъ Фратю, чѣмъ погрѣшила передъ нимъ молодица?

На первой скамьѣ Дамянъ Григоръ подробно объясняетъ бею первое дѣйствіе. Онъ увлекается своимъ краснорѣчіемъ и разсказываетъ ему исторію объ одномъ французскомъ консулѣ, который бросилъ жену свою за измѣну. Бей слушалъ его съ большимъ вниманіемъ и, наконецъ, сообразилъ, что графъ — это французскій консуль, и таковымъ считалъ его до конца.

— Этотъ консулъ великій болвань, — сказалъ онъ строго; — какъ можно приказывать умертвить жену, не допросивши ее хорошенько раньше? Я не запираю пьяницу, подобраннаго на улицѣ, прежде чѣмъ не прикажу ему дохнуть на полицейскаго Михала.

— Господинъ бей, — замѣтилъ Дамянъ, — это написано, чтобы вышло занятнѣе.

— И писарь глупъ, и консулъ еще глупѣе.

Недалеко отъ нихъ, Стефчовъ также критиковалъ графа.

— Огняновъ, — сказалъ онъ надменнымъ и авторитетнымъ голосомъ, — никогда и въ глаза не видѣлъ театра.

— Почему же? Онъ не дурно играетъ, — возразилъ хаджи Сміонъ.

— Онъ играетъ, какъ обезьяна, не уважаетъ публики!

— Правда, и я замѣтилъ, что не уважаетъ… Вы видѣли, какъ онъ сидѣлъ на диванѣ Банчоолу? Какъ будто бы онъ братъ князя Кузы… — сказалъ хаджи Сміонъ строго.

— Нужно его освистать, — сказалъ Стефчовъ со злобой.

— Нужно, нужно, — подтвердилъ хаджи Сміонъ.

— Это что еще за свистунъ? — воскликнуль кто-то на той же скамейкѣ. Собесѣдники обернулись и увидѣли Каблешкова.

Каблешковъ тогда еще не былъ революціонеромъ. Онъ случайно очутился въ Бѣлой-Церкви, куда пріѣхалъ въ гости, къ одному родственнику.

Хаджи Сміонъ смутился передъ огненнымъ взглядомъ будущаго апостола; онъ нѣсколько отстранился, чтобы дать возможность послѣднему замѣтить виновника — Стефчова.

— Что вамъ? — спросилъ Стефчовъ.

— Кто это хочетъ свистать?

— Я! — отвѣтилъ упрямо Киріакъ.

— Можете, сударь, но предварительно вы должны выйти на улицу.

— Кто васъ спрашиваетъ?

— Это представленіе дается съ благотворительною цѣлью и играють любители. Если вы можете лучше играть, ступайте на сцену, — живо проговорилъ Каблешковъ.

— Я здѣсь плачу, и не хочу ничьихъ указаній, — отвѣтилъ Стефчовъ.

Каблешковъ вспыхнуль. Препирательство грозило разгорѣться. Мичо Безайдето поспѣшилъ вмѣшаться:

— Киріакъ, ты разумный человѣкъ… Тодорчо, успокойся…

Въ это время умолкаеть австрійскій маршъ. Занавѣсь подымается.

Сцена на этотъ разъ представляеть темницу, освѣщаемую церковной лампадкой. Геновева держитъ на рукахъ ребенка, котораго она тамъ родила, произносить жалкія слова и плачетъ. Она играетъ теперь естественнѣе. Полночный часъ, мрачная тюрьма, вздохи безпомощной и несчастной матери: все это настраиваетъ сердца зрителей. На многихъ женскихъ лицахъ показались слезы. Слезы, какъ и смѣхъ, заразительны. Число плачущихъ умножается, даже и нѣкоторые изъ мужчинъ роняють слезы, когда графиня пишетъ письмо въ графу. Каблешковъ, и тотъ умилился и захлопалъ одномъ патетическомъ мѣстѣ. Его апплодисменты разнеслись одиноко по залѣ, среди мертвой тишины и замерли, не встрѣтивъ отклика. Не мало сердитыхъ глазъ устремилось на буяна, который въ наилучшенъ мѣстѣ подымаеть шумъ. Иванъ Селямлызъ, который, въ слезахъ, всхлипывалъ носомъ, посмотрѣлъ на него самыми ненавидящими глазами. Геновеву отводятъ въ горы для казни. Занавѣсъ опускается. Каблешковъ снова рукоплещет, но и на этотъ разъ остается безъ подражателей. Обычай рукоплесканій въ то время еще не былъ введенъ въ Бѣлой-Церкви.

— Проклятые люди были въ этомъ дѣлѣ, — шепнулъ бей Дамину; — гдѣ это происходило?

— Въ Нѣмечинѣ.

— Въ Нѣмечинѣ? Я этихъ гяуровъ^[27] не видѣлъ еще.

— Какъ, господинъ бей, вѣдь у насъ въ городѣ есть одинъ нѣмецъ.

— Не тотъ ли, безусый, съ двойными глазами, въ синихъ очкахъ.

— Тотъ самый, фотографъ.

— Этотъ? Славный гяурджикъ… всегда снимаетъ шляпу, по-европейски, когда меня встрѣчаетъ… А я думалъ, что онъ французъ.

— Нѣтъ, нѣмецъ, настоящій, изъ Драндабура…

Наступаетъ третье дѣйствіе. Сцена опять представляетъ дворецъ. Графъ уже вернулся съ войны, мрачный и грустный, что не нашелъ жены. Слуга подаетъ ему письмо ея, которое она писала въ темницѣ, въ предсмертный часъ. Графъ раскрываетъ письмо и узнаеть, что она жертва низости Голоса, что она умерла невинной и простила его… Графъ читаетъ все это громко и всхлипывая. Онъ плачетъ, онъ въ отчаяніи. Зрители, и тѣ переживаютъ его страданія, и они плачутъ — нѣкоторые навзрыдъ. Плачеть и бей, который теперь уже не нуждается въ поясненіяхъ Григора. Это напряженное состояніе возрастаетъ еще болѣе, когда графъ приказываетъ привести коварнаго Голоса — виновника всѣхъ его злосчастій. Голось появляется съ всклокоченными волосами, страшный, измученный угрызеніями совѣсти и закованный въ цѣли. Всеобщій враждебный ропотъ публики встрѣчаетъ его. Разъяренные взгляды впиваются въ него. Графъ читаеть ему письмо, въ которомъ графиня и его прощаетъ. Графъ снова рыдаетъ, рветь на себѣ волосы, бьеть себя въ грудь. Въ публикѣ снова раздались неудержимыя всхлипыванья. Гинка, и та роняетъ слезы, но старается успокоить другихъ:

— Не плачьте, я знаю, Геновева жива — въ горахъ!

Нѣсколько старухъ, не знающихъ содержанія пьесы, оборачиваются изумленныя:

— Гинке, вправду ли жива? такъ я скажу ему, горькому, чтобы не плакалъ, — сказала баба Нетковица, а баба хаджи Павлювица и крикнула сквозь слезы графу:

— Не плачь, сыну, не плачь, жива твоя жинка!

Между тѣмъ, Голось сходить cъ ума. Онъ смотрить страшно, съ выпученными глазами, съ взъерошенной головой, машетъ, кривляется, скрипить отчаянно зубами. Совѣсть грызеть его ужасно; но страданія его приносять облегченіе публикѣ. Лютое злорадство изображается на лицахъ. «Такъ ему и нужно», говорятъ женщины. Онѣ даже ропщуть на Геновеву за то, что она его простила въ своемъ письмѣ. Мать его, видя печальное состояніе Фратя, подавленнаго тяжестью цѣпей и всеобщимъ негодованіемъ, не знала, что ей дѣлать.

— Замучили моего парня, осрамили его! — говорила она и рвалась увести его со сцены, но ее задерживали.

Это дѣйствіе имѣло огромный успѣхъ. Шекспировская Офелія не извлекала за одинъ вечеръ столькихъ слезъ…

Послѣднее дѣйствіе происходитъ въ горахъ. У входа пещеры показывается Геновева, одѣтая въ звѣриныя шкуры, и ея ребенокъ. Коза, которой дали молодые листья, чтобы она не убѣжала со сцены, представляетъ серну, питающую молокомъ своимъ обитателей пещеры. Геновева жалобно причитываетъ надъ ребенкомъ и говорить ему объ его отцѣ; услыхавъ лай гончей собаки, она входить въ пещеру съ ребенкомъ и козой, которую она увлекает за рога. Лай усиливается и публика находитъ Илью Любопытнаго въ этой роли болѣе искуснымъ. Усердіе его возрастаеть до такой степени, что на лай его отвливается нѣсколько собакъ съ улицы. Вотъ и графъ, въ охотничей одеждѣ, приближается со своей свитой. Зрители не дышать: каждый горять нетерпѣніемъ увидѣть, какъ онъ встрѣтится съ Геновевой. Баба Иваница боится, что онъ пройдет мимо, не замѣтивъ жену, и указываеть графу, гдѣ Геновева. Но графъ ее замѣтилъ. Онъ спѣшить къ пещерѣ и кричитъ:

— Кто ты, человѣкъ или звѣрь, выходи изъ пещеры!

Но вмѣсто пещеры, ему отвѣчаеть зала. Раздается тихій свисть. Всѣ обернулись изумленные къ Стефчову. Онъ весь покраснѣлъ.

— Кто это свистить? — съ гнѣвомъ крикнуль Селямлызъ.

Театрь заропталь недовольно.

Огняновъ искалъ глазами свистуна. Увидѣвъ Стефчова, который нахально на него смотрѣлъ, онъ ему проговорилъ тихо:

— Я оторву тебѣ твои длинныя уши!

Новый свисть, болѣе сильный. Публика оцѣненѣла. Но черезъ мигъ общее негодованіе прорвалось.

— Давайте этого протестанта, я его брошу въ окно, — заревѣлъ свирѣпо Ангелъ Іовковъ, гигантъ саженнаго роста. Раздались повсюду крики:

— Долой свистуна! Стефчовъ, вонь! — Мы не пришли сюда слушать свистуновъ и хлопальщиковъ, — крикнуль Селямлызъ, плохо разобравшій намѣреніе Каблешкова.

— Киріакъ, не допустимъ! — вос- кликнула сердито и Гинка, около которой стояла, обливаясь слезами, Рада.

Хаджи Сміонъ шепнулъ Стефчову:

— Бога ради, Киріакъ, вѣдь говорилъ я тебѣ: не нужно свистать… Туть народъ простой, развѣ не видишь?

— Почему свистить этотъ господинь? — спросилъ бей у Дамянча.

Даманчо пожал плечами. Бей шепнулъ что-то полицейскому, который направился къ Стефчову.

— Киріакъ, — сказалъ тихо полицейскій Стефчову, — бей велить тебѣ пойти отсюда на улицу покурить, если тебѣ тяжело на душѣ.

Стефчовъ удаляется изъ залы съ горделивой усмѣшкой на губахъ, довольный, что разрушилъ впечатлѣніе Огняновской игры.

Вмѣстѣ съ нимъ исчезаетъ и безпорядокъ. Игра возобновляется, графъ находить свою погибшую графиню. Объятія, поцѣлуи, новыя слезы. Публика снова умиляется… Добро увѣн- чивается полнымъ торжествомъ. Графъ и графиня разсказываютъ другъ другу про свои муки и радость. Баба Петковица имъ говорить:

— Идите себѣ, дѣтки, домой, да потолкуйте, и не вѣрьте этому проклятому Голосу…

— Проклятая ты сама. — шипитъ надъ ея ухомъ мать Фратя.

Совѣтъ бабы Петковицы повторяетъ и бой, только потише. Общее чувство удовлетворенія и радости. Графъ повсюду встрѣчаеть сочувственные взгляды. Развязка завершается пѣсней, которую запѣваютъ графъ, графиня и свита: «Сигфриде графе, возрадуйся теперь!».

Но, едва пропѣли первые два стиха этой добродѣтельно-радостной пѣсенки, какъ на сценѣ раздалась революціонная пѣснь:

Пылай, пыдай ты въ насъ, горячая любовь,

И противъ Турціи мы грудью мощной станемъ!

Сначала запѣлъ ее одинъ, послѣ присоединилась часть труппы, вскорѣ вся, и наконецъ зрители стали подтягивать ее. Внезапный патріотическій восторгъ охватилъ всѣхъ. Мужественный мотивъ этой пѣсни, подобно невидимой волнѣ, захватывалъ, заполнялъ залу, разлился по двору и замиралъ въ далекомъ мракѣ… Пѣсня висѣла въ воздухѣ, распаляла и опьяняла сердца. Эти сильные звуки затронули новую струну — въ публикѣ. Всѣ, кто ее зналъ, пѣлъ ее мужчины и женщины. Она соединила всѣ души воедино, слила сцену съ залой.

— Пойте, дѣтки, пойте на здоровье! — восклицалъ въ восторгѣ Мичо.

Только нѣкоторые изъ стариковъ тихо роптали, находя неумѣстнымъ этотъ безумный порывъ.

Даже бей, не понявшій ни одного слова изъ пѣсни, слушалъ ее съ удовольствіемъ. Онъ попросилъ Дамяна Григора передавать ему содержаніе

каждаго стиха. Всякій другой потерялся бы. Но Дамянъ не былъ изъ тѣхъ, которые не могутъ отвѣтать на трудный вопросъ, и онъ показаль силу своего ума. Онъ понесь бею самый естественный и увлекательный вздоръ. Пѣсня, по словамъ Григора, выражала сердечную любовь графа къ графинѣ; графъ ей говорить: я тебя люблю теперь во сто разъ болѣе; а она ему отвѣчаетъ: а я тебя люблю въ тысячу разъ болѣе… Онъ говорить, что выстроить церковь на томъ мѣстѣ, гдѣ была пещера, а она ему отвѣчаетъ, что продасть всѣ свои алмазы и деньги раздасть нищимъ и также построить сто мраморныхъ фонтановъ…

— Зачѣмъ такъ много фонтановъ, лучше пусть, по добротѣ своей, построить мосты, — перебиль Дамяна бей.

— Фонтаны, потому что въ Нѣмечинѣ мало воды, такъ что народъ пьеть слишкомъ много пива, — поясниль Григоръ.

Бей кивнуль одобрительно головой.

— А гдѣ же Голось? — спросилъ бей, ища Фратя между актерами.

— Ему тамъ не слѣдуетъ быть.

— Ты правду говоришь… Этого господина слѣдовало бы повѣсить. Если еще разъ будуть играть, скажи консулу, чтобы онъ его не оставилъ въ живыхъ. Такъ будетъ лучше.

И дѣйствительно, Фратя не было на сценѣ. Онъ благоразумно исчезъ, лишь только запѣли опасную пѣснь, не желая даже дожидаться лавровъ отъ публики.

Пѣсня кончилась и занавѣсъ упалъ среди криковъ «браво!». Австрійскій гимнъ снова грянуль и проводилъ публику изъ залы, которая скоро опустѣла.

Актеры раздѣвались за занавѣсомъ и весело разговаривали съ пріятелями, пришедшими ихъ поздравить.

— А ты, Каблешковъ, что за безуміе пришло тебѣ въ голову? Вдругъ вбѣгаетъ на сцену, становится за моей спиной и принимается ревѣть какъ труба. Цыганское сердце… — сказалъ Огняновъ, снимая съ себя сапоги Святослава.

— Не могъ я стерпѣть, брать, омерзѣли всѣ эти слезы и птичьи жалобы на твое многострадальче- ство». Нужно было чѣмъ-нибудь от- резвить народъ. Воть я и рѣшилъ взобраться на сцену… Ты видѣлъ, какой блестящій эффектъ…

— Да я все смотрѣлъ, не хватаетъ ли меня какой-нибудь полицейскій за шивороть… засмѣялся Огняновъ.

— Не безпокойся, Стфчовъ убрался раньше, — сказалъ Соколовъ.

— Бей его выпроводилъ… — пояснилъ Франговъ.

— Но самъ бей остался, — сказалъ кто-то. — Я видѣлъ, какъ онъ внимательно слушалъ… Намъ еще предстоить исторія…

— Да за бея можете быть спокойны. Зачѣмъ же сидѣлъ подлѣ него Дамянчо Григоръ? Онъ смекнуль, какъ его провести. Иначе, мы отнименъ у него его дипломъ на дипломата.

— Я нарочно его пригласиль и посадиль подлѣ бея, который любить болтовню. Не безпокойтесь, все сойдетъ благополучно, — замѣтилъ Николай Нетковичъ, сбрасывая тонкую рясу попа Димчо, въ которой игралъ роль отца Геновевы.

Но они обсчитались. На другой день Огнянова познали въ конакъ.

Его привели къ бею, который имѣлъ видъ весьма мрачный.

— Господинъ консулъ, вчера вечеромъ вы пѣли революціонную пѣсню, правда ли это?

— Огняновь протестовалъ.

— Но жандармъ мнѣ доложиль противное.

— Онъ плохо освѣдомленъ.

Бей позвали жандарма.

— Шерифь ага, когда пѣли революціонную пѣснь, при мнѣ или послѣ меня?

— При васъ пѣли бунтовщическую пѣсню, господинъ бей. Господинъ Киріакъ не умѣетъ лгать…

Бей посмотрѣлъ на него строго. Самолюбіе его было задѣто.

— Что ты мнѣ болтаешь? Киріакъ былъ тамъ, или я? Развѣ я не слушалъ собственными ушами? Почтенный Дамянчо слово за словомъ не переводилъ мнѣ пѣсню? Я говорилъ потомъ съ почтеннымъ Марко, и онъ тоже нашелъ мотивъ очень красивымъ… Такихъ безобразій другой разъ не дѣлайте! — проворчалъ бей сердито; потомъ, обернувшись къ Огнянову, сказалъ: — Прости за безпокойство, консулъ, произошла ошибка. Да, какъ звали другого, въ цѣпяхъ?

— Голосъ.

— Да, Голосъ… Ты бы лучше приказалъ его повѣсить. Я бы такъ сдѣлалъ… Не нужно слушаться женскаго ума…

— Но все было прекрасно, а пѣсня еще лучше, — сказалъ бей, тяжело подымаясь.

Огняновъ ему поклонился и вышелъ.

— Скоро ты услышишь другую пѣсню и ее ты разберешь безъ помощи Дамяна, прошепталъ онъ, выходя изъ воротъ.

Но онъ не видѣлъ, какъ зловѣще смотрѣлъ на него въ это время жандармы.

XVIII.
Политика и театръ.

Черезъ нѣсколько дней послѣ этого происшествія, кофейня Ганки съ ранняго утра, какъ всегда, была полна народу. Это былъ сборный пунктъ и старыхъ и молодыхъ; тамъ разсматривались и обсуждались вопросы общественные, восточный, всякіе другіе, касающіеся внутренней и внѣшней политики Европы, нѣчто въ родѣ маленькаго парламента. Но теперь представленіе Геновевы стояло еще на очереди и давало болѣе всего матеріалу для бесѣдъ. Много говорилось о революціонной пѣснѣ, которая порождала самые оживленные споры, Теперь, когда страсти улеглись, многіе осуждали Огнянова, за которымъ такъ и остался титулъ графа, какъ это случается, вообще, со всѣми автерами-любителями, произведшими сильное впечатлѣніе на зрителей; точно также и Фратю сохранилъ свое имя «Голоса», и даже еще въ это утро онъ съ удивленіемъ встрѣчаль враждебные взгляды стариковъ, которые не могли ему простить его поведенія съ Геновевой.

Одна старушка остановила его на дорогѣ и сказала ему:

— А скажи, сыну, за что ты такое сдѣлалъ? Не грѣшно ли тебѣ!

Но появленіе въ кофейнѣ почтеннаго Мича Бейзадета сразу перенесло разговоръ въ безграничную область политики.

Мичо Бейзадетъ былъ старый, низенькій, чернолицый человѣчекъ, одѣтый въ шаровары и суконную поддевку. Какъ всѣ его сверстники, онъ былъ человѣкъ малообразованный, но жизнь и разныя испытанія сдѣлали его разсудительнымъ. Его черные, живые и подвижные глаза блистали умомъ на его сухомъ лицѣ, изборожденномъ глубокими морщинами. У него была одна особенность, сдѣлавшая его притчей во языцѣхъ; это — крайнее пристрастіе къ политикѣ и непоколебимое его убѣжденіе въ близкомъ паденіи турокъ. Естественно, что онъ былъ руссофилъ до nec plus ultra, до фанатизма, до смѣшного. Всѣ помнятъ, какъ онъ разсердился на одномъ экзаменѣ, когда одинъ ученикъ сказалъ, что русскіе были побѣждены при Севастополѣ. — «Ты ошибся, сынъ мой, русскіе не могутъ быть побѣждены; возьми назадъ свои деньги у учителя, что заплатили за ученіе», сказалъ Мичо съ гнѣвомъ. Но такъ какъ учитель тамъ же, съ исторіей въ рукахъ, доказалъ, что русскіе были побиты въ Крымской войнѣ, Мичо раскричался, что исторія вретъ, и такъ какъ онъ тогда былъ училищнымъ старостой, то немедленно отказалъ учителю отъ мѣста.

Нервный отъ природы и горячій человѣкъ, онъ сразу раздражался, лишь только осмѣливались противорѣчить ему, говорить противъ его завѣтныхъ убѣжденій. Онъ вспыхивалъ, кидался на противника, ругался. Сегодня онъ былъ весель и, лишь только усѣлся, сказалъ съ побѣлоноснымъ видомъ:

— Снова побѣдили наши!

— Какъ? — воскликнуло радостно нѣсколько голосовъ.

— Любобратичъ и Божо Петрович искрошили нѣсколько тысячъ турокъ, — сказалъ бай Мичо, возглашая свои новости по частямъ, чтобы продолжить свое удовольствіе.

— Браво! Да здравствуютъ! — закричало нѣсколько голосовъ.

— И Подгорица взята, — продолжалъ бай Мичо.

Всеобщее удивленіе возрасло до такой степени, какъ будто взята была не Подгорица, а Вѣна.

— Добровольцы, оружія, сколько угодно, притекаютъ изъ Австрів!

— Неужели?!

— И Боснія снова охвачена огнемъ, а Сербія шевелится и готовитъ войска. А тронется Сербія, то расшевелитъ и насъ. Тогда — конецъ и нашимъ господамъ…

— Дьяволъ ихъ возьми!

— А Австрія должна остаться спокойной, потому что Горчаковъ изъ Петербурга ей скажеть: стой, пусть колютъ кругъ друга, рѣжуть, это ихъ домашнее дѣло. Конецъ имъ, конецъ…

Всѣ навострили уши и слушали съ благодарнымъ удовольствіемъ новости чорбаджія Мичо.

— А сколько душъ ихъ перебито? — спросилъ Никодимъ.

— Турковь? Я-жъ тебѣ сказалъ тысячи, возьмешь ли двѣ, три, десять тысячъ — все равно, не ошибешься. Эти молодцы герцеговинцы не шутятъ.

— Славно, если только вѣрно.

— Да я говорю тебѣ, это вѣрно,

— Гдѣ ты узналъ про все это? — спросилъ чорбаджій Марко.

— Изъ вѣрнаго источника, другъ. Киръ Георгій Измирлиятъ третьяго дня узналъ отъ аптекаря въ Карлово, Янаки Дафнисъ, что это напечатано въ тріэстской газеть.

— Не вѣрю я, чтобы герцеговинцы могли совершить большое дѣло… Повоюютъ, повоюютъ, пока не устанутъ. Вѣдь сколько всего-то народу? — горсть, — сказалъ Павлаки, и окружающіе одобрительно кивнули головой на его слова.

— Да и я тебѣ говорю, Павлаке, сколько всего герцеговинцевъ? — горсть людей. Турки ихъ не испугаются, — отозвался хаджи Сміонъ, поглаживая чулокъ на своей лѣвой ногѣ.

Чорбаджій Мичо отвѣтилъ съ горячностью:

— Ты, Павлаке, прости меня, и ты хаджи, ты ничего не смыслишь… въ политикѣ изъ «ничего» дѣлается «что-то». Самъ Горчаковъ сказалъ, что изъ Герцеговины будетъ брошена искра, которая зальетъ огнемь все турецкое царство.

— Я полагаю, что это сказалъ Дерби, — вмѣшался съ важнымъ видомъ Фратю.

Чорбаджій Мичо насупился.

— Дерби, какъ англичанинъ, не могъ сказать словъ, противныхъ султану… Мы знаемъ англійскую политику: въ Турціи все прекрасно, въ Турція — все цвѣтетъ. Я тебѣ говорю, — Дерби не могъ сказать этихъ словъ.

— Фратю, такъ, такъ, не говорилъ, — подтвердилъ хаджи Сміонь.

— Когда вспыхнетъ пожаръ и сожжеть Царьградъ. тогда мы оторвемся навсегда отъ поганыхъ, — замѣтилъ Иванчо Дудо, сапожникъ, который, скажемъ прямо, былъ новичекъ въ политикѣ.

— Туть рѣчь идетъ о другомъ пожарѣ, Иванчо, — проговорилъ серьезно Павлаки.

— Истинный пожаръ еще впереди, когда запылаетъ Болгарія, — замѣтилъ Фратю.

— Зачѣмъ Болгаріи пламенѣть? Не слѣдуетъ Болгаріи быть въ огнѣ. Мы должны сидѣть спокойно. Не видѣли вы развѣ, какая каша заварилась въ Загорѣ? — произнесъ съ пасмурнымъ видомъ чорбаджій Димо.

— Ты, Фратю, потому такъ говоришь, — отозвался Дончо Фурнаджіатъ, — что ты, когда это наступить, удерешь въ Румынію и станешь тамъ кричать: держитесь! а намъ туть будутъ рѣзать головы…

— Ты мнѣ этого не говори. Бай Димо знаетъ цѣну людямъ…

— Напротивъ, а я буду здѣсь и буду приносить жертвы.

— Ужь если горѣть, то пусть горитъ поскорѣе. Это развѣ — царство? Оно и теперь горить, только не дымитъ. Это не царство — это навозъ…

— Не безпокойтесь, не долго осталось ждать, — сказалъ бай Мичо — написано, вѣдь, что Турція скоро падеть.

— Такъ и есть, такъ оно и есть, — заговорилъ попъ Ставри, — замутило повсюду. Куда ни посмотришь, — малый, большой ли, — все объ одномъ говорять. И жены, и дѣвицы, такіе разговоры ведуть. И пѣсни ихъ послушай, такъ ужъ нѣту «ахъ» да «охъ», а все ружья да сабли звенять, турковъ бьютъ, и другія новинки. А молодежь — такъ повадилась на монастырскіе луга: бау бумъ, бау бумъ, цѣлый день съ ружьями. Мой Ганко откуда ни набралъ пистолетовъ да ружей, и, какъ отпуститъ дѣтей изъ школы, самъ сидитъ да играется ими. На что тебѣ, сынку, эти вещи, спрашиваю?

— Скоро нужны будутъ, тате, отвѣчаеть; скоро время настанетъ такое, что ружья будуть покупать на вѣсъ золота…

— Я говорю, между нами, что изъ этого смутнаго времени что-нибудь да выйдетъ. Храни насъ, Боже!

Простодушный попъ Ставря говорилъ правду. За послѣдніе нѣсколько мѣсяцевъ, со времени появленія Огнянова, по мнѣнію Стефчова, замѣчалось какое-то броженіе умовъ, съ каждым днемъ все усиливающееся, особенно со времени сентябрскаго движенія въ Старой-Загорѣ.

Въ товарищескихъ кружкахъ, на попойкахъ, предлагали патріотическіе тосты и открыто говорили о возстаніи; въ монастырскихъ окрестностяхъ цѣлый день раздавалась ружейная стрѣльба, которой обучалась молодежь. Революціонныя пѣсни вошли въ моду и проникали повсюду: въ дома, на посидѣлки, распѣвались на улицахъ. Прохожій могъ слышать, какъ дѣвушки распѣвали:

 «Ахъ ты, мать моя жалостливая,
 «Не печалься, мать, и не лей ты слезъ,
 «Что гайдукомъ я теперь сдѣлался,
 «Сталъ гайдукомъ, мать, и
 бунтовщикомъ!»

Или же какъ почтенная мать многочисленной семьи съ увлеченіемъ распѣвала:

 «Смѣлѣй, дружина, вѣрные знамени,
 «Мы теперь ужъ болѣе не рабы
 покорные.

Но это были только платоническія восклицанія, на которыя турки смотрѣли сквозь пальцы, потому что презирали ихъ. Послѣ неудачнаго Старо-Загорскаго движенія, въ сентябрѣ, турецкое населеніе очнулось и отплатило болгарамъ рядомъ ужаснѣйшихъ злодѣйствъ.

На нѣсколько ружейныхъ выстрѣловъ въ оврагахъ, оно осыпало пулями мирныхъ болгаръ; на революціонныя пѣсни болгарскихъ дѣвушекъ турки отвѣтили массовымъ изнасилованіемъ женщинъ и убійствомъ дѣтей. Турки убивали безоружныхъ прохожихъ, жгли, захватывали въ плѣнъ и дѣлили добычу съ полицейскими. Вся Ѳракія стонала отъ насилія и звѣрства турокъ.

Бай Марко былъ согласенъ съ бай Мичо по многимъ вопросамъ, но по вопросу о возстаніи онъ былъ иного мнѣнія.

Онъ называлъ безуміемъ самую мысль о возстаніи и за каждое опасное слово, сказанное въ его присутствіи Огняновымъ, дѣлалъ ему строгіе выговоры, хотя и любилъ его и всячески покровительствовалъ ему.

— Меня не удивляютъ эти вертопрахи, которые бѣгуть драться въ монастырскомъ яру и все ждуть чудесъ, но я не могу понять, какъ это посѣдѣвшіе люди набиваютъ себѣ голову такимъ же вздоромъ… Вы играете съ огнемъ! Какъ, пятивѣковое царство, устрашавшее весь міръ, вдругъ разрушится отъ нѣсколькихъ хлопцевъ съ кремневыми ружьями? Мы сидимъ въ самомъ аду. Бунтъ? Да это, не дай Богъ, такое, что прямо гибелью будеть!.. Не останется камня на камнѣ здѣсь…

Ганко, цирюльникъ, отозвался:

— Правду говоритъ бай Марко. Возстаніе — это полная гибель для насъ… — И онъ посмотрѣлъ на потолокъ, гдѣ были мѣломъ отмѣчены счеты всѣхъ его должниковъ.

Упрекь бай Марко разсердилъ Мичу.

— Ты, Марко, — сказалъ онъ, — умно разсуждаешь; только у нась есть люди поумнѣй тебя, и они говорятъ, что все то сбудется. Турція, такъ ли, иначе, должна пасть.

— Я не вѣрю въ вашихъ пророковъ, — сказалъ бай Марко, подразумѣвая Мартына Задеку, въ котораго вѣрилъ, какъ въ «Отче нашъ» Мичо. — И если бы не только твой Задека, но самъ царь Соломонъ пришелъ мнѣ сказать, и то бы я не повѣрилъ, что мы можемъ что-либо сдѣлать… А ребяческой игры мнѣ не нужно…

— Но, послушай, Марко, если это сказано отъ Бога? — замѣтилъ попъ Ставри.

— Отъ Бога сказано, чтобы мы сидѣли смирно, дѣдо попе. И если онъ рѣшилъ погубить Турцію, ему нѣтъ нужды возложить на насъ, червяковъ — такое дѣло.

— На кого Онъ возложить, извѣстно и теперь, другъ! — сказалъ Павлаки.

— На дѣда Ивана, на дѣда Ивана^[28]! воскликнули многіе.

На лица Мича изобразилось чувство удовлетворенія. Онъ подхватилъ съ живостью:

— А я-то что говорю? И я, когда говорю, понимаю, что мы двинемся первые, а ужъ за нами пойдетъ тотъ, до самой святой Софіи^[29]. Безъ его спроса развѣ что дѣлалось? Развѣ и Любобратичъ могъ бы искрошить тысячи этихъ собакъ, если бы не опирался на крѣпкую спину? Мое слово, дни турецкаго царства сочтены, какъ дни чахоточнаго. И это слово написано чернымъ на бѣломъ, его изъ пальца не высосешь… Слушайте снова, кто не вѣруетъ: «Константинополь, столица султана турецкаго, взять будетъ безъ малѣйшаго кровопролитія»…

Бай Мичо до того увлекся, что вскочилъ на ноги и размахивалъ руками съ большой горячностью.

— А когда это должно исполниться? — спросилъ попъ Ставря.

— Говорю вамъ — скоро, часъ уже ударилъ!

Въ этотъ самый моменть дверь раскрылась и вошелъ Николай Нетковичъ; онъ держаль только-что прибывшій нумеръ газеты «Вѣкъ».

— Что новаго, Николю? — воскликнуло нѣсколько человѣкъ; — читай-ка, читай!

— А, послушаем-ка, много ли турецкихъ головъ упало отъ ножа Любобратича — проговорили другіе нетерпѣливо.

— Да я-жъ вамъ говорю, что тысячи. Садись-ка сюда, Николю! — И бай Мичо очистиль ему мѣсто подлѣ себя.

Николай Нетковичъ развернулъ газету.

— Прежде всего читай о герцеговинскомъ возстаній, — сказалъ ему Мичо.

Нетковичъ началь читать среди торжественной тишины. Всѣ напрягли свое вниманіе, чтобы услышать пріятныя новости о побѣдахъ, провозглашенныхъ въ «Кліо».

Но, увы! эти извѣстія не подтверждались; напротивъ, свѣдѣнія съ поля битвы были самыя дурныя: не только Подгорица не была взята, но и весь отрядъ Любобратича былъ разбить и самъ онъ бѣжалъ въ Австрію.

Носы всѣхъ слушателей повисли. Великое разочарованіе и скорбь можно было прочитать на лицѣ у каждаго. Самъ Нетковичъ былъ разстроенъ и голосъ его сдѣлался слабымъ и хриплымъ.

Мичо Бейзадето, на лицѣ котораго внезапно выступилъ потъ, поблѣднѣлъ и, дрожа отъ гнѣва, крикнул:

— Ложь, ложь и ложь! Дѣтямъ пусть разсказываетъ эти сказки! Любобратичъ ихъ побилъ, ихъ уничтожилъ. Не вѣрьте ни единому слову этой газеты!

Слова бай Мича нѣсколько успокоили публику.

Они были убѣдительны, потому что отвѣчали тайному желанію всѣхъ. Извѣстія должны были быть невѣрны, потому что они были дурныя. И газета не заслуживала вѣры. Но когда этотъ же вѣстникъ сообщалъ объ успѣхахъ Любобратича, никому не приходило въ голову сомнѣваться въ ихъ истинности.

Несмотря, однако, на это утѣшеніе, приподнятое настроеніе гостей Ганки исчезло. Разговоры притихли, всякій испытываль какую-то тяжесть на душѣ. Даже самъ бай Мичо чувствовалъ себя неловко. Онъ былъ сердить на себя, на газету, на весь свѣтъ, за то, что не нашелъ подтвержденія извѣстій «Кліо». Поэтому онъ вскипѣлъ, когда Петраки Шійковъ проговорилъ иронически, посреди всеобщей тишины:

— Какъ видно, бай Мичо, твоя Герцеговинская искра такъ и осталась искрой, и ничѣмъ болѣе… Ты слушай меня, Турція останется жива и здорова еще этотъ годъ, и слѣдующій годъ, и еще сто годовъ… а мы будем обманывать себя твоими пророчествами, пока не умремъ.

— Шійка, — крикнул разъяренный Мичу, — твоя деревянная башка не можетъ этого смыслить, ты молчи! Такимъ животнымъ, какъ ты, и объяснять нельзя иначе, какъ дубиной.

Вспыхнула ссора, но появленіе Стефчова прекратило и ссору, и опасные разговоры о паденіи Турція.

Тишина снова водворилась. Присутствіе Стефчова стѣсняло публику. Онъ усѣлся, поклонился нѣкоторымъ и началъ слушать съ торжественнымъ видомъ. Онъ думалъ, что прерванный разговоръ касался сатиры противъ Огнянова и Соколова, которая во множествѣ была распространена въ эту ночь. Но никто ни слова не сказалъ про нее, потому ли, что не знали ее, потому ли, что не обратили внимания.

Бай Мичо вышелъ сердитый; послѣ него еще нѣсколько другихъ оставили кофейню. Въ то же время вошло два новыхъ посѣтителя: Огняновъ и Соколовъ. Только-что они усѣлись, хаджи Сміонъ обратился къ первому:

— Графъ, не дашь ли ты нам на Рождество новую комедію?

— Геновева не комедія, а трагедія, — замѣтилъ Фратю; — комедіей называется такое представленіе, гдѣ есть смѣшное, а трагедіей — когда есть трагическія сцены и печаль… Мы играли трагедію, моя роль была трагическая — роль… объяснилъ многозначительно Фратю.

— Знаю, знаю, я самъ столько разъ видалъ такія въ Бухарестѣ; эхъ, и хорошо же ты представилъ сумасшедшаго!

— Не сглазить бы тебя, Фратю, говорю тебѣ: настоящій сумасшедшій… много тебѣ помогли волосы, — похвалилъ его хаджи Сміонъ.

Иванчо Іота, только-что вошедшій, принялъ участіе въ разговорѣ.

— Что, о театрѣ ты? — отозвался онъ. — Я видѣлъ въ третьемъ году театръ въ Карлово, когда играли… какъ это? не помню… да! «Иванъ Гайдук».

— «Иванко убійца», — поправиль его Фратю.

— Такъ, такъ… убійца. Только у насъ вышло лучше.. Наша Лала цѣлую ночь со сна кричала: Голосе! Голосе! и страшно трепетала отъ великаго ужаса…

Фратю посмотрѣлъ на него свысока, польщенный, однако, его похвалою.

— Да, да, и я тоже говорю графу, чтобы онъ далъ намъ снова комедію… Ей Богу, сыграешь еще лучше… Только пѣсню другую, — сказалъ хаджи Сміонъ, который началъ рыться по всѣмъ карманамъ, чтобы загладить впечатлѣніе своего порицанія.

— Геновева не комедія, а трагедія, — замѣтилъ снова строго Фратю.

— Да, да, трагедія… однимъ словомъ — театръ.

— Да, это была комедія, потому что вызывала смѣхъ, — отозвался изъ своего угла Стефчовъ и ехидно улыбнулся.

Онгяновъ прекратилъ свою бесѣду съ Соколовымъ и сказалъ:

— Боюсь я, братъ, что меня снова могутъ осмѣять…

Стефчовъ не поднималъ глазъ отъ газеты, которую держалъ въ рукахъ.

— Кто тебя засмѣетъ, никто не можеть тебя засмѣять! — проговорилъ дѣдъ Нисторь, — ты намъ снова дашь Геновеву… дѣти за нею скучають. Наша Пенка тогда хворала, и не была тамъ. Теперь только и говорить: тате, хочу Геновеву, да хочу Геноневу.

— Ладно, дѣдъ Нисторъ, только я боюсь свистка, — проговорилъ Огняновъ, вперивъ глаза въ Стефчова.

— Особенно, когда свистъ выходитъ изъ навозной кучи, — дополнилъ язвительно Соколовъ.

Стефчовъ покраснѣля отъ сдержанной злобы, но продолжалъ смотрѣть въ газету. Онъ чувствовалъ себя неловко подъ пронизывающимъ взглядомъ Огнянова, котораго начиналъ бояться. Глаза Огнянова горѣли страннымъ блескомъ.

— И я присоединяюсь въ твоимъ словамъ, дѣдъ Нисторъ, я тоже хочу Геновеву, — отозвался Чону Дойчиновъ. — Только Голоса пусть возьметъ Кириякъ, ему болѣе подходитъ. Фратю хоть и надувается, а все Божій человѣкъ: напрасно его люди ругаютъ.

Оть этого простодушнаго и полнаго ядомъ комплимента Стефчовъ покраснѣлъ до ушей. Въ то же время похвала обидѣла и Фратя…

Огняновъ и Соколовъ невольно улыбнулись. Это же сдѣлалъ и хаджи Сміонъ, не разобравшій хорошенько въ чемъ дѣло.

Стефчовъ поднять глаза и раздраженно посмотрѣлъ на Огнянова и Соколова.

— Да, — проговорилъ онъ съ притворнымъ хладнокровіемъ, хотя голось его дрожалъ отъ гнѣва, — я надѣюсь, бай Огняновъ изъ Лозенграда скоро дасть намъ и трагедію. Онъ можетъ быть увѣренъ, что никто не будеть смѣаться въ ней, и менѣе всего онъ самъ.

Стефчовъ особенно напираль на слова «изъ Лозенграда» (откуда объявилъ себя родомъ Огняновъ). Огняновъ замѣтилъ это и измѣнился въ лицѣ. Однако, онъ отвѣтилъ твердымъ голосомъ:

— Если у нас есть такіе за сценой искусные машинисты, я хочу сказать — шпіоны, какъ Стефчовъ, то не удивительно будетъ, если у насъ разыграется и трагедія.

И онъ бросилъ на него презрительный взгляд. На этотъ разъ Соколовъ потянуль своего друга за рукав:

— Оставь его, — шепнулъ онъ.

— Я не выношу подлецовъ, — произнесь громко Огняновъ, достаточно громко, чтобы Стефчовъ его услыхалъ.

Въ это время Бойчо замѣтилъ Мунчо, стоявшаго въ дверях кофейни. Мунчо не сводилъ съ него глазъ, кивалъ головой и пріятельски улыбался. Выраженіе лица идіота было доброе, кроткое и счастливое. Бойчо и раньше замѣчалъ, что Мунчо смотрѣлъ на него внимательно и любовно, но не могъ отгадать причины этой привязанности. Когда ихъ глаза встрѣтились, лицо Мунча озарилось еще болѣе блаженной улыбкой и глаза его заблестѣли непонятнымъ и безсмысленнымъ восторгомъ. Онъ наклонился внутрь кофейни, по направленію Огнянова, и, улыбаясь всѣми мускулами своего лица, протяжно проговорил:

— Рус-і-я-ннъ! и началъ водить пальцемъ по горлу, какъ бы изображая, какъ рѣжуть.

Всѣ присутствующіе смотрѣли на него съ удивленіемъ.

Изумленъ былъ и Огняновъ. Уже не первый разъ Мунчо дѣлалъ ему такіе знаки.

— Графъ, что тебѣ говоритъ Мунчо? — спросили нѣкоторые.

— Не знаю, — отвѣтилъ, улыбаясь, Огняновъ, — онъ меня очень любитъ.

Мунчо, повидимому, понялъ ихъ недоумѣніе и, чтобы объяснить имъ лучше, за что онъ восхищенъ Огняновымъ, торжественно тупо посмотрѣлъ на всѣхъ, указалъ пальцем на Огнянова и воскликнулъ еще громче:

— Ру-с-с-і-яннъ! — Потомъ махнуль рукой на сѣверь и началъ еще энергичнѣе рѣзать пальцемъ свое горло.

Это повтореніе невольно смутило Огнянова: ему пришло въ голову, что, по какой-нибудь фатальной случайности, Мунчо видѣлъ или почуялъ приключеніе въ мельницѣ дѣда Стояна. Онъ съ трепетомъ посмотрѣлъ на Стефчова, но успокоился, замѣтивъ, что Стефчовъ отвернулся и шептался съ кѣмъ-то, не обращая вниманія на Мунчо.

Въ этотъ моментъ Стефчовъ всталъ, отстраниль Мунчо отъ дверей и вышель, бросивъ на Огнянова злобный и мстительный взгляд.

Стефчовъ кипѣлъ отъ злобы. Его самолюбіе потерпѣло столько ударовъ оть Огнянова и онъ не имѣлъ случая отомстить. Онъ хотѣлъ мстить, но тайно, потому что явная борьба съ Огняновымъ его пугала. Революціонная пѣснь въ театрѣ доставила ему оружіе, но, какъ мы видѣли, ero доносъ не удался. Бей не могъ допустить, чтобы Огняновъ запѣлъ бунтовскую пѣснь въ его присутствіи, и не повѣрилъ Стефчову. Стефчовъ не нашелъ благоразумнымъ настаивать на этомъ случаѣ. Но вскорѣ онъ открылъ кое-что другое: три дня спустя онъ случайно познакомился съ однимъ пріѣзжимъ изъ Лозенграда и узналъ, что тамъ никогда не было никакихъ Бойчо, ни Огняновыхъ. Для Стефчова это была нить, которая, надѣялся онъ, поведеть его къ новымъ открытіямъ. Навѣрно, думалъ онъ, за Бойчо Огняновымъ скрывается другое лицо, и это не безъ причины. Онъ дружитъ съ Соколовымъ, который давно уже извѣстень за безпокойнаго человѣка. Навѣрное, эти два человѣка что-то замышляють, до что именно? Разумѣется, дѣло не чисто. Отправляясь отъ одного соображенія къ другому, Стефчовъ инстинктивно почувствовалъ, что Огняновъ не чуждъ и таинственному приключенію на Петканчевой улицѣ; какъ разъ въ это время появился въ городѣ Огняновъ, какъ разъ со времени появленія Огнянова стало замѣтнымъ усиленное броженіе умовъ. Киріакъ рѣшилъ во что бы то ни стало проникнуть въ тайны, скрывающіяся за Огняновымъ, и отдался этому дѣлу со всѣмъ упорствомъ и страстностью злой и завистливой души… Новыя обстоятельства пришли скоро на помощь Стефчову въ его подземной борьбѣ съ Огняновымъ.

XIX.
Тревога.

Тучи сходились надъ головой Огнянова. Но онъ почти ничего не подозрѣваль. Шестимѣсячное безмятежное пребываніе въ Бѣлой-Церкви усилило его самоувѣренность до легкомыслія. Поглощенный всецѣло заботами совсѣмъ другого рода, онъ не находилъ времени думать о такой мелочи, какъ личная безопасность. Изъ всѣхъ чувствъ, чувство страха было менѣе всего развито у него.

Впрочемъ, теперь онъ не былъ совершенно спокоенъ и, выходя изъ кофейни, сказалъ доктору:

— А какъ ты думаешь, въ угрозахъ Стефчова есть что-либо серьезное?

— Стефчовъ имѣетъ зубъ на тебя, если бы этотъ мерзавецъ могъ причинить зло, онъ бы сдѣлалъ это до сихъ поръ. Онъ не удовольствовался бы сатирой.

— А этотъ Мунчо, что значить эта комедія? Я начинаю безпокоиться.

Докторъ засмѣялся.

— Не превращайся въ ребенка. Да, это не заслуживаетъ вниманія, но Стефчовь, Стефчовъ! не знаеть ли онъ чего-либо про меня?

— Какъ можетъ онъ знать? Вѣрно, хаджи Ровоама пустила новый слухъ про насъ. Ты знаешь, эта сплетница не можетъ прожить часа, чтобъ не выдумать чего-либо.

— Нѣтъ, это опасная вѣдьма, она можеть почуять тамъ, гдѣ другой долженъ видѣть и слышать. Она и наставляетъ Стефчова, какъ она же тиранить Раду…

— Э, да она же про тебя пустила слухъ, что ты шпіонъ, помнишь? Говорю тебѣ, что — просто болтушка.

— Но она же про тебя распустила слухъ вѣрный… Да, ты знаешь-ли? Стефчовъ устраиваетъ утромъ помолвки.

Лицо доктора измѣнилось.

— Съ Лалкой?

— Съ ней.

— Откуда ты знаешь?

— Отъ Рады узналъ… хаджи Ровоама — свахой, конечно. А сваты хаджи Сміонъ, этотъ вездѣсущій хамелеонъ, и Алафранга.

Докторъ не могъ скрыть волненія. Онъ ускорилъ шаги, Огняновъ посмотрѣлъ на него удивленный.

— Ты мнѣ не говорилъ, докторъ, что сердце твое не свободно?

— Я люблю Лалу, — мрачно отвѣтиль Соколовъ.

— И она знаеть?

— Она меня тоже любить… или, вѣрнѣе, я ей нравлюсь болѣе Стефчова. Только я не вѣрю, чтобы чувство ея было глубоко. И невольная краска залила лицо Соколова.

— Къ твоему счастію, или къ несчастію, оно глубже, чѣтъ ты думаешь, — мнѣ это хорошо извѣстно, сказалъ Огняновъ, глядя сочувственно на доктора.

— Откуда-жъ ты знаешь? — спросилъ докторъ, еще болѣе краснѣя.

— Отъ Рады; ты знаешь, онѣ дружать. Лалка ей говорить все, что у нея на душѣ. Ты не можешь себѣ представить, сколько слезъ она пролила, когда тебя отвезли въ Карлово, и какъ сильна была ея радость, когда тебя освободили. Рада все это видѣла.

— Невинное дитя, — сказалъ докторъ глухо, — ее погубять, если отдадуть за этого…

— Почему ты ее не сваталъ до сихъ поръ? — спросилъ участливо Огняновъ.

Докторъ посмотрѣлъ на него удивленно.

— Да развѣ ты не знаешь, что ея отецъ и на глаза меня не пускает?

— Тогда похить ее!

— Теперь? Когда мы готовимъ возстаніе? Оно можетъ вспыхнуть года черезъ два, но вѣдь можеть и завтра, кто знаетъ? Въ такія смутныя времена миѣ и мысль не приходить въ голову о женитьба… да и грѣшно было бы увлечь эту дѣвушку въ пропасть…

— Твоя правда, — задумчиво проговорилъ Огняновъ; — это же соображеніе и мнѣ мѣшаетъ повѣнчаться съ Радой; иначе, я-бъ ее избавил, эту прелестную сироту, отъ цѣлой массы мученій и сдѣлалъ бы ее счастливой… она заслуживаетъ счастье — прелестное сердце, братъ мой! А теперь она убивается и связала судьбу свою съ моей… Бѣдная!

Облако прошло по лицу Огнянова.

Муки доктора о судьбѣ Лалки вызывали въ немъ сильное участіе.

— Я вызову эту проказу на дуэль! Нужно его убить!.. Иначе, онъ убьетъ другихъ! — разгорячился внезапно Огняновъ.

Оба друга имѣли мрачный видъ. Огняновь остановился.

— Хочешь, я пойду и дамъ ему пощечину посреди кофейни?

— Онъ ее проглотитъ, какъ и прежнія… Это человѣкъ нахальный… Потомъ, это ни къ чему не приведетъ…

Она его опозорить.

— Пощечина не позорить въ глазахъ Юрдана Діямандія.

— Но въ глазахъ дѣвушки, она почувствуеть.

— Лалку не спросять, притомъ она благоговѣетъ передъ волей отца, — отвѣтилъ докторъ меланхолически и протянул свою руку.

— Уходишь? Но вечеромъ мы пойдемъ къ попу Ставрѣ?

— Нѣтъ, мнѣ не хочется, иди одинъ.

Нѣтъ, мы должны пойти оба. Мы дали слово. Попъ Ставря не Богъ вѣсть, что за голова, но сердце у него честное… Да и, можетъ, мы что и придумаешь.

― Ладно, буду ждать тебя.

И пріятели разошлись.

Огняновъ пошелъ въ училище. Въ училищной комнатѣ онъ нашелъ одного только Мердвенджіева, глубоко погруженнаго въ чтеніе какой-то турецкой книги. Огняновъ съ нимъ не поздоровался. Онъ чувствовалъ съ самаго начала какое то отвращеніе къ этому человѣку съ лѣсенникомъ въ одной рукѣ и турецкой грамматикой въ другой. Письмо его къ Радѣ еще усилило это чувство, какъ и его заискиваніе передъ Стефчовымъ. Огняновъ возбужденно ходилъ по комнатѣ, пуская большими клубами дымъ изъ папиросы, поглощенный недавнимъ разговоромъ съ докторомъ, и не обращая ни малѣйшаго вниманія на пѣвца; но вотъ онъ увидѣлъ на столѣ новый номеръ газеты «Дунай», единственный экземпляръ, получавшійся Мердвенджіевымъ отъ его турецкихъ покровителей.

Онъ бросилъ разсѣянный взгладь на болгарскую половину газеты и ужъ хотѣлъ уйти, но вдругъ жирный шрифтъ остановилъ его вниманіе. Едва сдерживая волненіе, онъ прочиталъ слѣдующее:

«Бегство арестанта изъ Діарбекирской крѣпости: Иванъ Краличъ, изъ города Видина, Дунайской области, 28 лѣтъ, высокаго роста, съ черными глазами, вьющимися волосами, смуглымъ цвѣтомъ лица, за участіе въ безпорядкахъ 1868 года былъ осужденъ на вѣчное заточеніе въ Діарбекирской крѣпости и бѣжалъ изъ нея въ мартѣ мѣсяцѣ настоящаго года; нынѣ онъ укрывается въ державѣ его султанскаго величества; разыскивается властями, которыя и дали эти указанія о бѣглецѣ. Вѣрные подданные падишаха обязаны, слѣдовательно, подъ страхомъ строгаго наказанія за ослушаніе, указать или выдать упомянутаго бѣглаго преступника, если они его узнаютъ, законной власти, дабы онъ принялъ достойное наказаніе по справедливымъ императорскимъ законамъ».

При всемъ усиліи воли, Огняновъ не могъ сохранить хладнокровія: лицо его измѣнилось, губы поблѣднѣли. Слишкомъ неожиданно было то, что онъ прочиталъ. Онъ бросилъ быстрый взглядъ на пѣвца. Мердвенджіевъ сидѣлъ надъ книгами въ прежнемъ неподвижномъ положеніи. Повидимому, онъ не замѣтилъ волненія Огнянова, и врядъ ли обратилъ вниманіе на статейку, которая сама по себѣ не представляла интереса. Мало-по-малу Огняновъ вернулъ обычное хладнокровіе. Его первая мысль была — уничтожить этотъ опасный документъ. Онъ преодолѣлъ свое отвращеніе къ пѣвцу и заговорилъ съ нимъ.

— Бай Мердвенджіев, — сказалъ онъ спокойнымъ голосомъ, — читали вы этотъ нумеръ? Дайте его мнѣ, я его просмотрю у себя дома. Хроника его очень интересна.

— Не читаль, но можете его взять, — отвѣтилъ пѣвенъ лѣниво и снова углубился въ свое чтеніе.

Огняновъ ушелъ съ зловѣщимъ «Дунаемъ» въ карманѣ — единственнымъ экземпляромъ, который получался въ Бѣлой Церкви.

XX.
Козни.

Киріакъ Стефчовъ сегодня, въ кофейнѣ, оставилъ поле битвы съ тѣмъ лишь, чтобы вернуться снова и броситься на противника съ болѣе дѣйствительнымъ оружіемъ въ рукахъ.

Страшная ненависть въ этому человѣку заглушила въ душѣ его тѣ немногіе остатки честности, какіе уцѣлѣли до сихъ поръ въ борьбѣ съ его низменными инстинктами. Мысль о предательствѣ засѣла въ его головѣ. У него были и нѣкоторыя данныя, чтобы сдѣлать предательство дѣйствительнымъ. Мелкія интриги и клеветы, которыя онъ распускалъ про Огнянова, не помогли; напротивъ, Огняновъ уничтожилъ ихъ побѣдоносно и еще болѣе выросъ въ общественномъ мнѣніи. Въ послѣднемъ Киріака особенно убѣдило заступничество публики во время представленія «Геновевы». Будь это Михалаки Алафранка, онъ бы совершилъ предательство съ спокойной совѣстью, видя въ этомъ хорошее дѣло. Но Киракъ, не смотря на все коварство души, чувствовалъ еще гнусность этого поступка, но не имѣлъ силы воздержаться отъ него. Бѣшенная жажда мести сжигала его. Онъ рѣшилъ это сдѣлать, по такъ, чтобы концы были спрятаны въ воду… Да, этотъ бродяга не называется Огняновъ, и онъ не изъ Лозенграда, — это во-первыхъ; во-вторыхъ, за нимъ гнались на Петканчевой улицѣ, и бунтовскія книги были его… Докторъ Соколовъ дѣйствительно былъ въ это время у беевой жены… Правду говорить хаджи Ровоама… мнѣ кое-что объ этомъ намекнулъ и полицейскій Филю… Это она подмѣнила книжки… Какимъ образомъ — не знаю… Въ-третьихъ, но это мы скоро узнаем.... Самое страшное для него — отправить его не въ Діарбекиръ, а на висѣлицу… Я сокрушу этого недотрогу!

Онъ шелъ по направленію женскаго монастыря, гдѣ онъ назначилъ свидание съ Мердвенджіевымъ.

— Ты права была, — сказалъ онъ хаджи Ровоамѣ, входя въ ней.

— Господь да благословить тебя, Киріакъ, а я ужъ думала, что промахнулась немного, — отвѣтила она шутливо, не разобравъ хорошенько, о чемъ онъ говорить. — Кто это гонялъ тебя, что ты пыхтишь, какъ мѣха?

— Я только-что поссорился съ Огняновымъ…

— Этотъ проклятый парень вскру- жилъ голову нашей легкомысленной Радѣ… — зашипѣла монашка, — далъ ей какія-то бунтовскія пѣсни заучить. Это истинная проказа! Теперь и старый, и малый распѣваютъ эти пѣсни… Того и гляди, огонь охватить весь свѣтъ. Одни собираютъ, трудятся, какъ муравьи, цѣлый вѣкъ, а другіе превращаютъ въ прахъ и пепелъ… И это люди! Это — головорѣзы… и наша Рада туда же! Святая Богородица! Вотъ и въ ту ночь, какія гнусныя вещи пѣлись въ театрѣ; турецкія власти спять, что-ли?

— Я поссорился сильно съ Огняновымъ и рѣшилъ его уничтожить, во что бы то ни стало, — проговорилъ сердито Стефчовъ, но, вспомнивъ, что неблагоразумно довѣряться болтливой монашкѣ, прибавилъ: — То-есть, полиція изслѣдуетъ и найдетъ… Только, молчание!

— Да развѣ ты меня не знаешь…

Знаю, потому и говорю: молчаніе. Въ это время послышались шаги снаружи. Стефчовъ посмотрѣлъ въ ОКОШКО и радостно воскликнул:

— Мердвенджіевъ идеть! Ну что? — спросилъ онъ пѣвца.

— Мышка въ ловушкѣ, — отвѣтилъ Мердвенджіевъ.

— Какъ? Что онъ?

— Побладнѣлъ, позеленѣлъ, задрожалъ… Это онъ!

— А что онъ говорилъ?

— Просилъ меня дать почитать. Это въ первый разъ, до этого онъ всегда пренебрегалъ и газетой, и мной. Стефчовъ выпрямился и захлопалъ въ ладоши.

— Что такое? — спросила хаджи Ровоама въ недоумѣніи.

— И онъ не подозрѣваетъ опасноности? — спросилъ Стефчовъ.

— Ни мало… Я притворился, что читаю, ничего не вижу, и видѣлъ все: медвѣдь спить, а ухо его насторожѣ, — добавилъ гордо Мервенджиев.

— Браво, настоящій Мердевенъ! И сатира мастерски написана. Славный редакторъ!

— Только не оставьте меня и дальше… Ты похлопочи о мѣстѣ, которое освободится.

— Будь спокоен.

Певецъ поблагодарилъ его рукой, по турецки.

— Я думаю и этого Попова подкузьмить… смотрить на тебя, какъ волкъ, и навѣрное, онъ изъ стаи Кралича.

— Что это за Краличъ? — спросила снова хаджи Ровоама, удивленная, что она чего-либо не знаетъ.

Стефчовъ, не отвѣчая ей, разсѣянно смотрѣлъ въ окно, поглощенный своими думали.

— А ты знаешь? Вчера училищный совѣтъ собирался, — отозвался Мердвенджіевъ.

— Кто же был?

— Всѣ были… Михалаки предлагалъ его исключить. Но другіе защитили. Болѣе всѣхъ Марко Ивановъ… Рѣшили сдѣлать ему только замѣчаніе за пѣсню. Ничего, словомъ, не вышло.

— Бай Марко влюбился въ этого Кралича, но онъ когда-нибудь за это горько расплатится… И чего суется этотъ простакъ! Ну, а Мичу?

— Бай Мичу тоже за Огнянова.

— Ну, понятно… воронъ ворону глазь не выклюетъ; и Мичу, куда только ни зайдетъ, тамъ и ругаетъ правительство, какъ Марко.

— Повадился горшокъ по воду ходить, тамъ ему и голову сломить, — проговорила хаджи Ровоама.

— А Григоръ? А Пенковъ?

— И тѣ того же поля ягоды.

— Пусть меня черти возьмуть, если я не закрою ихъ училища… если одни филины и пугачи не будутъ тамъ жить! — крикнуль яростно Стефчовъ, быстро бѣгая по кельѣ взадъ и впередъ.

— Такъ, такъ, свяжи попа, что- бы приходъ усмирился! Изъ этого училища выходять всѣ развратныя, бунтовщическія пѣсни, — отозвалась монашка; — но кто же этотъ Краличъ, Киріакъ?

— Краличъ? королекъ, будущій королекъ Болгаріи, — отвѣтилъ онъ пронически.

Мердвенджіевъ взялъ шапку и отвориль дверь.

— Такъ не забывай о моемъ дѣлѣ, Киріакъ, — сказалъ онъ просящимъ голосомъ. Бѣдный пѣвецъ думалъ, что дѣло идеть просто объ исключеніи Огнянова, мѣсто котораго его искушало.

— Это вопросъ рѣшенный…

Стефчовъ остался одинъ съ монашкой, чтобы потолковать о другомъ важномъ дѣлѣ: о своемъ сватовствѣ Лалки… Богда стемнѣло, онъ направился въ конакъ.

Въ Пиперкотовой улицѣ онъ встрѣтиль Михалаки Алафранга.

— Куда? — спросилъ его тотъ.

— Ты знаешь? «Дунай» сорвалъ маску съ Огнянова: онъ весь обрисованъ тамъ! Онъ бѣглецъ изъ Діарбекира и его ищуть повсюду.. Я готовъ поклясться, что это онъ… И имя его другое…

— Что-жъ ты думаешь, Киріакъ? Это — опасный человѣкъ, онъ погубитъ и невинныхъ людей… Я еще вчера предлагал прогнать его, онъ для насъ не годится. Куда-жъ ты? Объяви объ этомъ бею, чтобъ онъ принялъ мѣры…

— Это не мое дѣло, у меня и газеты нѣтъ, она у Мердвенджиева и Мердвенжіевъ знаетъ… отвѣтиль Стефчовъ; онъ хотѣлъ остаться въ сторонѣ отъ подозрѣній въ предательствѣ и коварно бросалъ тѣнь на Мердвенджіева, съ умысломъ упоминая его имя.

— Заяви, заяви, ты окажешь большую услугу населенію, — повторилъ Михалаки совсѣмъ просто и естественно, какъ будто онъ посылалъ Стефчова на базаръ купить рыбу. — Да, а мы завтра съ хаджи идемъ къ дѣду Юрдану… Я ужъ теперь тебя поздравляю… Узель завязанъ. И Михалаки стиснулъ его руку.

— Мерси, мерси.

Стемнѣло уже совершенно. Стефчовъ и Михалаки пошептались еще нѣкоторое время въ темнотѣ и разошлись.

Стефчовъ тронулся впередъ, напЪвая свою любимую турецкую пѣсенку. Онъ шелъ въ конакъ.

XXI.
Въ гостяхъ у попа Ставри.

Вечеръ былъ прекрасный, когда Соколов и Огняновъ отправились къ попу Ставри въ гости.

Попъ Ставри жилъ почти на краю города. Оба пріятеля молча прошли нѣсколько темныхъ улицъ. Они оба были погружены въ свои думы. Огняновъ уничтожилъ газету «Дунай», и потому нѣсколько успокоился. Онъ вторично видѣлъ Мердвенджіева и снова не замѣтилъ на его лицѣ ничего подозрительнаго. Однако, небольшое облако сомнѣнія смущало еще его душу. Докторъ, конечно, былъ озабочень не менѣе его.

Движеніе уменьшалось по мѣрѣ того, какъ они удалялись отъ центра города. Тѣеныя, кривыя улицы становились глухими и безлюдными. Только лай собакъ увеличивался.

— Ба, что это тамъ? — спросилъ докторъ, указывая на человѣческую тѣнь, прятавшуюся за стѣной. Въ тотъ же мигъ неизвѣстный духъ бросился бѣжать.

— Испугался этотъ господинъ! Дай-ка догонимъ его и спросимъ, почему онъ не хочеть поздороваться съ нами, — сказалъ Огняновъ и бросился въ догонку.

Докторъ, занятый своими думами, не былъ расположенъ къ такому упражненію, однако и онъ побѣжалъ за Огняновымъ.

Незнакомецъ бѣжалъ быстро. По-видимому, это былъ недобрый человѣкъ, или же онъ думал, что за нимъ бѣгуть недобрые люди. Он скоро опередилъ своихъ преслѣдователей, потому что, если смѣлость даеть крылья плечамъ, страхъ даетъ ихъ ногам. Скоро друзья увидѣли, что они гонятся за вѣтромъ. Неизвѣстный юркнулъ въ какую-то калитку и ничего болѣе не было слышно. Оба пріятеля засмѣялись.

— Зачѣмъ мы гонимся за этимъ бѣднымъ человѣвомъ? — спросилъ докторъ,

— Я думалъ, это какой-нибудь агент Стефчова… они по вечерамъ разбрасывають сатиры. Вотъ мнѣ и хотѣлось поймать его съ поличнымъ.

Соколовъ снова погрузился въ думы.

— Куда жъ ты, докторъ? Вѣдь это домъ попа, — крикнулъ ему Огняновъ и постучалъ въ ворота.

Разсѣянный докторъ вернулся назадъ.

Ворота отворились и въ нихъ обрисовалась темная фигура попа Ставри.

— Толците и отверзется вамъ! Входите! Докторъ! Графъ! — привѣтствовалъ ихъ весело попъ Ставри.

Какъ мы уже говорили, за Огняновымъ такъ и осталось званіе графа; только бей называлъ его консуломъ, Сочувствіе, которое супругъ Геновевы возбудилъ въ театрѣ, осталось за нимъ и послѣ представленія. Дѣти провожали его на улицахъ крикомъ «графъ! графъ!» и бѣжали къ нему, чтобы онъ погладилъ ихъ по головѣ. Дѣдъ попъ, который вначалѣ былъ противъ Огнянова, послѣ представленія рѣшительно сталь на его сторону.

Изъ комнаты наверху раздавались звуки флейты. Когда попъ ввель туда гостей, тамъ уже было много народу. Между прочими вошедшіе замѣтили и Кандова, и Николая Нетковича, и Слѣпаго. Ганчо, сынъ дѣда Ставри и товарищь Бойча, принесъ еще водки и особый родъ закуски — мезе, приготовленной изъ зеленыхъ овощей, нарѣзанныхъ и политыхъ деревяннымъ масломъ и посыпанныхъ густо краснымъ перцемъ. Флейта умолкла.

— Колчо, — отозвался Николай Нетковичъ, — сыграй намъ.

Колчо снова подхватилъ и сыгралъ съ большимъ успѣхомъ нѣсколько европейскихъ мотивовъ.

— Эй, давайте-ка водочки и мезенца, чтобы поправить голось смычка; Вы забывате меня, — сказалъ онъ, прекративъ игру.

— Хорошо дѣлаешь, Колчо! кто просить, тотъ хорошо себя носить, — сказалъ попъ.

Огняновъ налилъ и молча подаль ему.

Тоть ощупалъ его руку и сказалъ:

— Бай Огняновъ, ты ли? Благодарю… другіе тебя называютъ графомъ, но, вслѣдствіе одной незначительной причины, я не могъ тебя видѣть въ театрѣ графомъ.

Гости, усмѣхаясь переглянулись.

— Бай Колчо, спой нашъ монашескій тропарь, — попросилъ его Огняновъ.

Колчо принялъ торжественный видъ, откашлялся и запѣлъ, подражая старому церковному псаломщику, хаджи Аѳанасію:

— Благослови Господи, праведницъ твоихъ: Госпожу Серафиму и кроткую Херувиму; чернолицую Софію и бѣлую Рипсилію; дебелую Магдалину и сухопарую Ирину; госпожу Параскеву — незлобивую дѣву, и хаджи Ровоаму — безгрѣшную мадаму…

Колчо перечислилъ до конца всѣхъ монашекъ, придавая эпитеты, какъ разъ обратные ихъ истиннымъ достоинствамъ.

Компанія заливалась хохотомъ.

— Айда, айда, садитесь-на за столъ! И не стыдно смѣяться надъ божьими женами? — крикнула шутливо попадья.

Всѣ усѣлись за ужинъ.

Дѣдъ попъ благословилъ трапезу и гости принялись отдавать ей подобающую честь; только Соколовъ ѣлъ разсѣянно. Передъ дѣдомъ попомъ стояла исполинская бутылка съ янтарнымъ виномъ, и онъ разливаль эту благодать направо и налѣво.

— Вино веселитъ сердце человѣка и тѣло укрѣпляетъ, — говорилъ онъ, наливая по порядку чаши. — Графъ, пей! — Николчо, потягивай хорошенько! — Кандовъ, дуй, ты русскій человѣкъ! — Докторъ, хвати ка побольше, это не лѣкарство, а даръ божій. Колчо, двинь-ка, двинь, сынъ мой, а послѣ споешь намъ румынскую: «Лино, Лино, выйди ко мнѣ…»

Такой оригинальной командой развеселившійся дѣдъ попъ утолялъ и возбуждаль снова жажду гостей, и чаши встрѣчались, перекрещивались, чокались и танцовали кругомъ стола.

Послѣ ужина и разговоры стали одушевленнѣе и разнообразнѣе. Говорили, понятно, о Геновевѣ, и о «свистѣ» Стефчова, котораго дѣлъ попъ оцѣнилъ безъ всякихъ стѣсненій. Огня новъ искусно перенесъ разговоръ на болѣе безобидную почву и, между прочимъ, заговорилъ о достоинствѣ разныхъ винъ. Дѣдъ попъ попалъ въ свою стихію и перечислилъ достоинтва всѣхъ винъ. Вино пиклиндолское онъ находилъ наилучшимъ изъ шампанскихъ.

— Оно грѣетъ, какъ солнце, свѣтитъ, какъ золото, горитъ, какъ янтарь, рѣжетъ, какъ бритва. Отъ этого вина помолодѣлъ бы пророкъ Давидъ… Десять капель этого вина дѣлають человѣка философомъ, пятьдесятъ — царемъ, сто капель — святымъ! — разглагольствовалъ попъ Ставри съ такой восторженностью, что у самаго левантскаго постника потекли бы слюнки изо рта.

Скоро разговоръ сдѣлался общимъ. Неожиданно съ улицы послышалась веселая пѣснь. Какой-то хлопець распѣвалъ во все горло:

«А кто купить амулеты
«Красной Милкѣ Тудуркиной,
«Амулеты - серебрянны?

«Купить мнѣ ихъ Киріакъ, -
«Буду ихъ всегда носить я,
«А онъ будетъ любоваться!

«А кто купить бѣлу юбку
«Красной Милкѣ Тудуркиной.
«Юбку бѣлу-атласную?

«Купить мнѣ ее Киріакъ,-
«Буду все ее носить я,
«А онъ будетъ любоваться!..»

Пѣсня затихала и, наконецъ, заглохла въ ближайшей улицѣ. Но она вызвала общій разговоръ о Милкѣ Турдуркиной, ближайшей сосѣдкѣ попа Ставри. Милка была красивая, но легкомысленная дѣвушка, о которой ходило по городу не мало исторій и слава о ней росла съ каждымъ днемъ. Скоро стали распѣвать и новую пѣсню о похожденіяхъ Милки. Почтенные отцы этой части города переполошились за своихъ дочерей: дурной примѣръ заразителень. Совѣтовали ея родителямъ обвѣнчать ее съ Рачко Лиловымъ Бакирджичемъ, который отъ нея былъ безъ ума. Но родители послѣдняго не соглашались на этотъ бракъ. Кто отдасть своего сына за безпутную?

— Но почему Лило Бакирджичъ и слышать не хочеть о ней? — сказала попадья, на комъ же онъ хочеть женить своего комара Рачу? На дочкѣ чорбаджія или боярина? Милка — дѣвка молодая, красивая… Ну, согрѣшила, по глупости, такъ вѣдь не всегда же она глупой останется! Съ годами и умъ приходить… Ужъ если любять другъ друга, пусть и поженятся… Пусть и живуть себѣ полюбовно, какъ Господь далъ. Развѣ лучше, какъ теперь?

— Да и парень-то глупый, и его не оставляють въ мирѣ отъ искушенія лукавыхъ, подхватилъ дѣдъ попъ; — гдѣ бродяги соберутся, тамъ про него и рѣчь, что пѣсня, то про него… Что жъ подѣлаешь? Люди изъ одного дѣлають сто, изъ мухи — слона! Да и Милка Тудуркина — она тоже ославлена! Я и сказалъ ея батькѣ, чтобы схватилъ его, какъ придетъ къ дѣвкѣ, да и скрутилъ ихъ, и дѣло кончено. Послѣ вѣнца все забывается.

— А говорили прежде, что сынъ чорбаджія Стефчова хочеть ее взять? — замѣтила одна; — тогда и дѣвушка была еще честная.

— Да сколькихъ ей не прочили!.. А вышла только дурная слава, — отозвалась другая.

— А знаете, Стефчовъ Киріакъ завтра свататься хочетъ за Лалку Юрданову? — замѣтила третья.

Эти слова причинили доктору острую боль.

— Да извѣстно, что у Стефчова глаза жадные… — сказалъ попъ Ставри.

— А Милка, ей нравится Рачко? спросилъ Огняновъ, чтобы перемѣнить разговоръ.

— Да какъ вамъ сказать? ходить же тайкомъ къ дѣвкѣ, значить нравится… Къ чему тянуть: окрутить ихъ, и люди замолчать. Боже Ісусе Христе… согрѣшили мы мірскими соблазнами… А завтра св. Андрей, Ганчо, налей-ка по чашѣ изъ Долнерѣчинскаго, надо всполоснуть горло, а то пересохло… Анко, Михалче, ступайте спать, вы еще малые ребята....

Дверь отворилась вдругъ и вошель Ганчо.

— Тамъ у Милкиныхъ страшный шумъ, — сказалъ онъ.

— Какой шумъ?

— Не знаю хорошенько, — отвѣтилъ Ганчо, заикаясь, — но мне кажется, тамъ Лиловъ затворенъ. Цѣлая толпа собралась.

— Если это Рачко, посмотримъ, что выйдет, — сказалъ дѣдъ попъ. — Айда, дѣтки, пойдемъ… можетъ, вашъ дѣдъ попъ и понадобится тамъ… Безъ поповскаго благословенія ничего не выйдеть…

Всѣ вышли.

XXII.
Другой попадается въ ловушку.

Милка Тудуричина жила вблизи дома попа Ставри. Въ тѣсномъ дворѣ, у лѣстницы, шумѣло нѣсколько де- сятковь голосовъ. Сутолока возра- стала съ каждой минутой. Новые лю- бопытные сосѣди увеличивали толпу, въ которой блестѣло два-три фонара. Отець Милки кричалъ: мать голосила и металась съ мѣста на мѣсте, какъ перепуганная курица. Скоро прибѣ- жалъ и отець Рачка, растолкалъ тол- пу и ринулся въ двери, чтобы вы- ручить оттуда своего сына… Но нѣ- сколько сильныхъ рукъ его оттолк- нули назад.

Что это за толкотня тамъ. други, — кричалъ онъ и снова бросался къ двери.

— Бай Лило, стой смирно, — крик- нуль ему кто-то, — не видишь, какое дѣло?

— Дитя мое! — пищала Лиловица, — я не отдамъ своего сына за такую! — и она бросалась на тѣхъ, которые ее удерживали.

— Что же вы съ нимъ сдѣлаете? Повѣсите его? Убилъ онъ кого? — И снова, растрепанная и обезумѣвшая, она видалась къ двери.

— Мы обвѣнчаемъ его, какъ и слѣдуетъ.

— Не хочу я такой невѣстки!

— Сынъ твой ее хочетъ, — его мы и поженимъ.

Мать не знала, что предпринять. Она чувствовала, что ничего не въ силахъ противъ этого общественнаго суда.

Она начала голосить и причитать: «Зарѣзали мое дитя! Погубили жизнь мою!.. Чтобъ чума подкосила ту, ко- торая приворожила сына моего!»

Суматоха росла вмѣстѣ съ толпой. Посреди всеобщаго гвалта слышались нѣкоторые, болѣе громкіе голоса, и всѣ они кричали разное:

— Подъ вѣнець! Подъ вѣнець! Черезъ три дня все забудется! — кричалъ один.

— А вотъ жандармъ идеть! — крикнули.

Шерифт-ага и двое полицейскихъ растолкали толпу.

— Теперь, обвѣнчаемъ ихъ, — заревѣлъ кто-то.

— Послали ли за попомъ? — спросиль Генчо Стояновъ.

— Здѣсь я! — отозвался дѣдъ попъ Ставри и протолкался со своими гостями впередъ. — Не хлопочите, дѣдъ попъ знаетъ христіанскій законъ… Ганчо, пойди, принеси мнѣ патрихиль и требникъ.

Въ это время дверь была отперта.

— Выходите! — крикнулъ жандармъ.

— Милке, Рачко! выходите! крикнули и другіе. Толпа окружила жандарма. Всѣ старались увидѣть парня и дѣвушку, какъ будто они ихъ ни разу раньше не видѣли. Фонари были подняты падъ головами и хорошо освѣщали отворенную дверь. Первая показалась Милка. Глаза ея были опущены въ землю. Она совер шенно растерялась и ничего не отвѣчала своей матери, которая голосила что-то неудобопонятное. Но вдругъ она подняла глаза и посмотрѣла удивленно и испуганно. Милка казалась теперь еще прекраснѣе и она привлекла на свою сторону сердитыхъ сосѣдей. Молодость и красота обезоруживаютъ быстро озлобленіе толпы. На многихъ лицахъ можно было прочитать прощеніе.

— Славная будетъ женка! — проговорилъ кто-то.

— Ужь какой будеть, такой и будеть… лишь бы они счастливо жили, — сказалъ Нисторъ Фрыкалце.

Попъ Ставри стоялъ впереди со своими гостями, изъ коихъ нѣкоторые не видѣли еще дѣвушки.

— Рачко, выходи и ты! — крикнулъ дѣдъ попъ, заглядывая черезъ дверь въ темную комнату.

— Не стыдись, хлопче, вылѣзай, сказалъ другой, — ужд мы все тебѣ простимъ, да еще дѣдъ попъ васъ бла- гословить на вѣки вѣковъ.

Парень не выходилъ.

— Онъ внутри? Почему онъ не выходитъ? — спросилъ попъ Милку.

Она утвердительно кивнула головой и удивленно посмотрѣла на дверь.

Жандарма начало разбирать нетерпѣніе: — Вылѣзай! — Другіе тоже звали Рачку. Толпа приблизилась къ двери. Любопытство расло. Но никто не появлялся.

Тогда жандармъ вошелъ въ комнату, а толпа хлынула за нимъ. Въ углу стоялъ парень — неподвижный.

Но это не былъ Рачко Бакирджійче.

То быль Стефчовъ.

Всѣ оторопѣли. Жандармъ отступилъ назадъ. Онъ не вѣрилъ глазамъ своимъ. Не вѣрили своимъ глазамъ и другіе. Попъ Ставри опустилъ патрихиль; товарищи его переглядывались въ изумленіи. Соколовъ впериль злобный, торжествующій взглядъ въ своего соперника; злорадная улыбка была на лицѣ его; онъ съ наслажденіемъ созерцалъ зрѣлище этого сокрушающаго позора. Стефчовъ, убитый, посрамленный, уничтоженный, не походилъ на самого себя. Онъ озирался боязливо. «Стефчовъ, Стефчовъ, Стефчовъ!» разносилось шепотомъ его имя кругомъ. Онъ снова оглянулся, будто искалъ, гдѣ ему укрыться, или какъ бы скорѣе провалиться сквозь землю!..

Какъ онъ попалъ туда? По роковому стеченію обстоятельств.

Разставшись, въ этотъ вечеръ, съ Михалаки, онъ продолжали свой путь въ конакъ. Но когда онъ дошелъ до дверей его, онъ остановился въ нерѣшительности. Какъ ни была черна и ожесточенна его душа, патріотизмъ болгарина заговорилъ въ немъ и запротестовалъ. Онъ устрашился своего поступка и рѣшилъ отложить его до утра: утро вечера мудренѣе. Онъ пошель къ одному родственнику, который жилъ на краю города, но не засталъ его и пошелъ обратно. Именно въ это время ему на встрѣчу шли докторъ и Огняновъ, направляв- шіеся къ попу Ставри. Стефчовъ узналъ ихъ и, боясь встрѣчи въ глухой улицѣ, бросился назадъ. Когда же онъ услыхалъ за собой погоню, онъ въ безумномъ страхѣ пустился бѣжать, что есть мочи. Достигнувъ знакомой калитки двора Милки, онъ безсознательно бросился туда и спрятался въ густой травѣ во дворѣ. Когда шутъ снаружи стихъ, онъ собрался уже выйти изъ своего убѣ жища. Но въ это время черезъ дворъ прошла какая-то женская фигура и и поднялась по лѣстницѣ. Стефчовъ по походе узналъ Нилку. Онъ когда- то увлекъ Милку первый, и потомъ бросилъ ее. Теперь Стефчовъ съ безпокойствомъ вспомнилъ, что у Милки имѣются нѣсколько его писемъ, при помощи которыхъ она сможетъ отомстить ему, когда узнаетъ о его помолвке. Какой-нибудь врагъ его можетъ легко настроить раздраженную дѣвушку. И онъ рѣшилъ выманить у нея эти письма, если удается, въ этотъ же вечеръ. Онъ тихонько подошелъ къ двери и вошелъ къ дѣвушкѣ.

Это было подмѣчено отчимомъ Милки, который подстерегалъ Рачо, чтобы поступить съ нимъ по совѣту сосѣдей. Въ темнотѣ онъ принялъ Стефчова за Рачо, и заперъ его вмѣстѣ съ Милкой. Затѣмъ онъ побѣжалъ сзывать ближнихъ сосѣдей, и поднялась уже извѣстная суматоха.

Жандармъ скоро сообразилъ, какъ поступить.

— Эй, разступитесь, я допрошу господина въ полиціи! — крикнулъ онъ сурово толпѣ. Толпа зашумѣла.

— Не надо, не надо въ полицію! Туть все сдѣлаемъ, что нужно! — крикнуль кто-то сзади, не разобравъ, вѣроятно, что вмѣсто Рачко схвачень Стефчовъ.

— Да, это Стефчовъ! — сказали нѣкоторые.

— Стефчовъ?! Какъ?

Шумъ увеличивался.

— Что-жъ, если чорбаджійскій сынъ? — кричалъ кто-то; — и съ нимъ надо такъ же, какъ съ Рачо: у него нѣть особыхъ правъ!

— Все равно, повѣнчаемъ ихъ, — кричалъ другой.

Огняновъ тихо сказалъ жандарму:

— Шерифъ-ага, — отведи поскорѣе его милость, столько народу смотритъ… вѣдь тяжело.

Онъ забылъ врага своего и видѣлъ только жертву, подавленную позоромъ. Онъ не могъ выносить долЪе зрѣлища человѣческаго униженія.

Жандармъ посмотрѣлъ подозрительно на Огнянова.

— Оставь его, что тебѣ нужно? пусть краснѣетъ! — потянулъ его за рукавъ мстительный Соколовъ.

Стефчовъ только теперь замѣтилъ своихъ двухъ гонителей. Ему пришло въ голову, что они — творцы его позора; онъ замѣтилъ ихъ улыбви. Бѣшеный гнѣвъ закипѣлъ въ его душѣ, и взгляд, который онъ бросилъ на пихъ, навѣрное устрашилъ бы ихъ, если бы они его замѣтили…

Жандармъ взялъ за руку Стефчова и повелъ его.

— Дорогу, — крикнулъ онъ, — это не ваше дѣло… Вы искали здѣсь Бакирджійче. Посторонитесь, господа!

Толпа пропустила ихъ.

— Какъ это случилось? — спросилъ тихо, съ участіемъ Шерифъ ага.

— Огняновъ и Соколовъ предали меня, — шепнулъ Стефчовъ.

Толпа повалила за ними.

ХХIII.
Два привидѣнія.

На другой день былъ праздникъ. Игуменъ Наѳанаилъ стоялъ въ церкви у аналоя и допѣвалъ свой тропарь. Кто-то до него дотронулся и онъ обернулся.

Передъ нимъ стоялъ Мунчо.

— Что тебѣ нужно, Мунчо? Ступай отсюда! — сказалъ онъ ему и принялся опять за свой тропарь.

Но Мунчо вторично и сильнѣе сдавилъ его локоть и не выпускалъ его. Онъ снова обернулся, разсерженный, и тогда замѣтилъ, что Мунчо сильно возбуждень: глаза его блестѣли и выражали ужасъ, и все его тѣло трепетало.

— Что съ тобой, Мунчо? — строго спросилъ игуменъ.

Мунчо страшно завертѣлъ головой, еще больше выпучилъ свои глаза, надулся и съ усиліемъ проговорилъ:

— Ру-с-с-і-я-нъ… у-мель-ни-цѣ… Т-ту-рр-ки! и, вмѣсто того, чтобы договорить свою мысль, онъ стахъ двигать рукой, какъ будто копалъ землю. Игуменъ смотрѣлъ на него сначала съ недоумѣніемъ, потомъ, вдругъ, ужасная мысль мелькнула въ его головѣ. Мунчо, должно быть, знаетъ, что у мельницы закопаны турки; а такъ какъ онъ упомянулъ и Руссіана, то онъ, вѣроятно, знаетъ и всю тайну. Какъ! этого онъ не понял.... Онъ сообразилъ только одно, что тайна уже извѣстна властямъ!

— Бойчо погибъ! — бормоталь Нафанаилъ въ отчаяніи; онъ забылъ и тропарь, и цѣніе, и не видѣлъ отца Гедеона, который стоялъ у противоположнаго аналоя и дѣлалъ ему отчаянные знаки головой и глазами, чтобы дать понять ему, что его очередь пришла пѣть.

Наѳанаиль посмотрѣлъ на алтарь, гдѣ Викентій былъ занять литургіей, предоставилъ отцу Гедеону расправляться, какъ знаетъ, съ тропарами и вышелъ изъ церкви. Черезъ мигъ онъ былъ въ конюшиѣ, черезъ другой — онъ летѣлъ, какъ стрѣла, къ городу.

Въ этотъ день былъ сильный морозъ. Ночью иней палъ на землю и побѣлилъ траву и вѣтви деревьевъ. Игуменъ непрестанно пришпоривалъ своего вороного коня, изъ ноздрей котораго паръ валилъ цѣлыми облаками. Онъ спѣшилъ спасти Огнянова, если только еще время. Сказка, которую онъ раньше распространилъ, чтобы устранить всякое подозрѣніе въ убійствѣ турокъ, была всѣми принята на вѣру. Кто же теперь расшевелилъ бездѣятельнаго начальника полиціи? Нѣтъ, здѣсь вмѣшалось предательство. Онъ не допускалъ, чтобы это сдѣлалъ Мунчо — если онъ дѣйствительно знаеть тайну: вѣдь идіотъ такъ обожалъ Огнянова! неужели онъ его безсознательно выдаль? Но, во всякомъ случаѣ, должно быть и предательство. И оно можетъ имѣть ужасныя послѣдствія для Огнянова.

Въ четыре минуты, вмѣсто обыкновенныхъ пятнадцати, онъ доскакалъ до города. Конъ былъ весь въ цѣнѣ. Онъ его оставить по дорогѣ у брата и пѣшкомъ дошел до дома Огнянова.

— Туть ли Бойчо? — спросилъ онъ тревожно.

— Вышель. Только что передъ вами было трое полицейскихъ и искали его повсюду. И что имъ нужно. проклятымъ? Подумаешь, человѣка убилъ! — отвѣтилъ разсерженный хозяинъ.

— Куда онъ вышель?

— Не знаю.

— Плохо, но надежда есть еще, — сказалъ себѣ игуменъ и бѣгомъ помчался къ Соколову. Онъ зналъ, что Огняновъ не особенно усердно посѣщалъ церковь, и потому ему не пришло въ голову искать его тамъ. Проходя черезъ кофейню Ганки, онъ заглянуль туда, но и тамъ не нашелъ Огнянова.

— Дома есть кто-нибудь, бабушка? — спросилъ онъ, вбѣгая во дворъ Соколова.

— Нѣтъ никого, ваше священство, — отвѣтиза старушка и бросила метлу, чтобы подойти къ рукѣ духовника.

— Гдѣ докторъ? — спросилъ онъ съ гнѣвомъ.

— Не знаю, отецъ мой, — отвѣтила женщина, заикаясь и смущенно глядя передъ собой.

— Ахъ! — вздохнулъ игуменъ и пошель обратно.

— Постой! Постой! — крикнула ему старушка въ догонку.

— Чего тебѣ? — спросилъ онъ съ нетерпѣніемъ.

Она приняла таинственный вид и тихо сказала:

— Онъ здѣсь, только скрывается, его искали проклятые турки… Прости, отецъ!

— Оть меня онъ не станет прятаться, чего ты сразу мнѣ не сказала? — проговорилъ игуменъ и быстро побѣжалъ къ двери. На стукъ его дверь тотчась открылась и онъ увидѣлъ доктора.

— Гдѣ Бойчо? — было первое слово игумена.

— У Рады… А что? — Соколовъ догадался, что онъ сейчасъ узнаетъ, что-нибудь ужасное. Онъ поблѣднѣлъ.

— Копаютъ около мельницы. Предательство!

— Ахъ, погибъ Огняновь! — съ отчаяннымъ видомъ вскрикнулъ докторъ. — Необходимо тотчась дать ему знать…

— Искала его полиція, но не нашла, — продолжалъ взволнованно игуменъ; — я прискакалъ на конѣ, чтобы его скорѣе предупредить… Боже мой, что станется съ этимъ парнем! погубили его… Куда ты? — спросилъ онъ съ удивленіемъ.

— Бѣгу къ Бойчо… Надо его спасти, если еще не поздно, докторъ, отворяя дверь.

Игуменъ посмотрѣлъ на него съ еще большимъ недоумѣніемъ.

— Но развѣ не ищуть и тебя? Лучше мнѣ идти…

— Немыслимо. Твое появленіе у Рады или въ церкви можетъ быть замЪчено и даже может вызвать скандалъ.

— Но ты попадешь въ ихъ руки!

— Возможно, но такъ или иначе необходимо его извѣстить. Бойчо угрожаетъ большая опасность. Я проберусь глухими улицами.

И Соколовъ убѣжаль.

Игуменъ со слезами на глазахъ благословилъ его.

Докторъ зналъ, что въ это утро Огняновъ долженъ былъ быть въ женскомъ училищѣ, гдѣ у него было назначено свиданіе съ однимъ делегатом П---скаго революціоннаго комитета. Черезъ нѣсколько минутъ онъ очутился на церковномъ дворѣ, взбѣвалъ по лѣстницѣ училища и влетѣлъ въ комнату Рады, какъ ураган. Неожиданное появленіе Соколовъ, да еще въ такой ранній чась, поразило Раду.

— Былъ здѣсь Бойчо? — спросилъ онъ, запыхавшись и забывъ поздороваться.

— Только что вышелъ, — отвѣтила Рада. — Чего ты?

— Куда онъ ушелъ?

— Въ церковь… Да что с тобой? Боже мой!

— Въ церковь? — воскликнуть Соколовъ, ничего не отвѣтивъ, и отвориль дверь, чтобы побѣжать въ церковь. Но онъ тотчасъ отшатнулся. Он увидѣлъ жандарма, расставляющаго стражу у выхода изъ церкви.

— Что съ тобой? — крикнула учительница, предчувствуя бѣду.

Соколовъ показалъ ей изъ окошка на полицейскихъ.

— Видишь, караулятъ Бойчо. Его предали, Рада. Ищуть и меня… Ахъ! несчастіе, несчастіе! — говорилъ онъ, схватившись руками за голову.

Рада въ безсиліи опустилась на скамью. Ея круглое лицо, поблѣднѣвшее отъ страха, казалось нъ окаймлявшемъ его черномъ платкѣ еще болѣе блѣднымъ. Оно походило на мраморное.

Соколовъ уставился въ окошко. Онъ не могъ показаться полиціи и искалъ взглядомъ какого-нибудь вѣрнаго че- ловѣка, который взялся бы предупре- дить Огнянова объ опасности. Неожи- данно онъ увидѣлъ Фратю, который я проходилъ мимо окна, чтобы зайти въ церковь.

— Фрате, Фрате, — окликнулъ онъ его тихо, — подойди!

Господинъ Фратю остановился невдалекѣ.

— Фрате, ты идешь въ мужскую церковь?

— Туда, конечно, — отвѣтилъ онъ,

— Молю тебя, скажи тамъ Бойчо, что полиція его ждеть у выхода, пусть приметь мѣры.

Господинь Фратю бросилъ безпо- койный взгляд на церковь и уви- дѣлъ, что всѣ ел три выхода дѣй- ствительно заняты полиціей. На его маленькомъ лицѣ изобразился тупой страхъ.

— Такъ скажешь? — спросилъ не- терпѣливо докторъ.

— Я?… Хорошо, я скажу, — отвѣтилъ съ видимымъ колебаніемъ бла- горазумный Фратю… Потомъ подозри — тельно прибавил:

— Но почему ты ему не скажешь, Докторъ?

— Ищуть и меня, — прошепталь докторъ.

Лицо господина Фратю еще болѣе перемѣнилось. Онъ поспѣшилъ поскорѣе уйти отъ этого опаснаго собесѣдника.

— Фрате, скорѣе, слышишь! — въ догонку пустилъ ему Соколовъ.

Господинъ Фратю утвердительно кив- нуль головой, сдѣлалъ еще нѣсколь- ко шаговъ по направленію въ церкви и вдругъ круто повернулъ къ жен- скому монастырю.

Докторъ видѣлъ это и рвалъ на себѣ волосы. Онъ видѣлъ, что вотъ- воть предостереженіе опоздаеть, тогда одно развѣ чудо могло спасти Огнянова.

Предательство дѣйствительно было. Въ эту же ночь Стефчовъ, приведен- ный въ конакъ, разсказать бею про всѣ свои открытія и подозрѣнія ка- сательно личности Огнянова. Во вре- мя самаго разсказа внезапная мысль мелькнула въ его головѣ. Онъ вспом- нилъ случай съ собакой Емексиза, ко- торый давно уже разсказалъ ему Шерифь-ага. Ни онъ, ни жандармъ не вникнули тогда глубже въ эту странную исторію. Теперь ему стало все ясно. Почему собака такъ усердно рыла тамъ землю? Почему она такъ яростно набросилась на Огнянова? Не въ этомъ ли кроется объясненіе тай- ны исчезновенія двухъ турокъ? А вѣдь они исчезли какъ разъ въ то же вре мя, когда Огняновъ появился въ городѣ. Непременно это дѣло рукъ Огняновыхъ. Злобный умъ Стефчова сообразили все это съ быстротою молніи и улики въ его глазахъ получили неотразимую силу и наглядность.

Стефчовъ посовѣтовалъ копать немедленно около старой мельницы. Бей принялъ важный вихъ и отдалъ тотчасъ же приказаніе. Онъ рѣшилъ арестовать рано утромъ Огнянова, чтобы тотъ не могъ какъ-нибудь скрыться и совершить новыя убійства… Въ это же утро были найдены оба трупа и гибель Огнянова рѣшена. Его стерегли у входа въ церковь, какъ звѣря. Жандармъ предпочель стеречь его у дверей, а не арестовать въ самой церкви. Послѣднее могло бы вызвать непріятное волненіе въ народѣ и вызвало бы Огнянова на отчаянное сопротивленіе. Взять его врасплохъ казалось болѣе удобнымъ.

Въ то время, какъ Соколовъ сокрушался въ одномъ углу комнаты, в Рада лежала безъ чувствъ въ другомъ, на лѣстницѣ послышались тяжелые шаги.

Докторъ встрепенулся и сталь прислушиваться. Шаги медленно приближались вмѣстѣ со стукомъ палки и, наконецъ, прекратились у дверей. И кто-то запѣлъ на церковный ладь из вѣстный тропарь монахинь: «Благослови, Господи, праведницъ твоихъ: святую Серафиму и кроткую Херувиму; черноокую Софію и бѣлолицую Рипсилію; дебелую Ирину и сухопарую Магдалину; госпожу Ровоаму, что давно нѣту дома»…

— Колчо! — крикнул докторъ и открыл дверь и слѣной вошелъ увѣренной походной.

— Изъ церкви ты, Колчо?

— Изъ церкви…

— Видѣлъ тамъ Огнянова? — спросилъ нетерпѣливо докторъ.

— Мои очки еще не прибыли изъ Америки, такъ что я не видѣлъ. Но знаю, онъ тамъ, впереди.

Докторъ сказалъ ему серьезнымъ голосомъ:

— Колчо, оставь шутки. Огнянова преслѣдуетъ полиція и жандармъ стережеть его у церковныхъ дверей. Онь ничего не подозрѣвает. Онъ погибъ, если не будетъ немедленно предупреждень.

— Я иду!

— Умоляю тебя, Колчо! — отозвалась Рада, у которой ожила надежда.

— Я бы самъ пошель, но и меня ищет полиція, а на тебя не обрататъ вниманія, — сказалъ докторъ.

— Я за Огнянова отдамъ, если потребуется, мою несчастную жизнь… Что сказать ему? — спросилъ съ живымъ участіемъ слѣпой.

— Скажи ему эти слова: «Все открыто; полиція ждетъ у церковныхъ дверей, спасайся какъ можешь!» — потомъ онъ прибавилъ мрачно:

— Если только уже не послали кого-нибудь, чтобы вызвать его изъ церкви обманомъ…

Колчо сообразилъ, насколько драгоцѣнна каждая минута, и быстро вышелъ.

XXIV.
Миссія становится трудной

Колчо спустился ощупью, постукивая палкой, съ лѣстницы. По двору онъ пошелъ съ большей увѣренностью; входя въ церковь, онъ услышалъ голосъ Шерифа-аги и остановился; онъ началъ шарить по своимъ карманамъ, дѣлая видъ, что ищетъ платка, а въ дѣйствительности, чтобы подслушать слова жандарма.

— Хасань-ага, — говорилъ тихо послѣдній, — пойди и прикажи смотрѣть во всѣ глаза… Если окажеть сопротивленіе, пусть стрѣляють, не ожидая моего приказа…

— Ненко! пойди, паренекъ, покличь поскорѣе графа, учителя Огнянова, скажи ему, что его зоветъ одинъ человѣкъ, — говориль полицейскій Фильчо какому-то мальчику, какъ догадался Колчо по голосами.

Опасаясь, чтобы его не предупредили, Колчо поспѣшилъ въ церковь. Хаджи Аѳанасій допѣвалъ послѣднюю херувимскую и скоро народъ долженъ былъ начать расходиться. А народу въ церкви было много. Толпа была чрезвычайно многолюдна, потому что въ этотъ день должны были служить нѣсколько панихидъ и многіе хотѣли также причащаться. Такимъ образомъ, дорога въ середину храма была закрыта. Слѣпецъ тотчасъ потонуль въ толпѣ, непроницаемой и темной какъ ночь-вѣчная для него. Инстинкть вѣрно указывалъ ему дорогу; но какъ пробить эту стѣну притиснутыхъ вмѣ у стѣ рукъ, боковъ, грудей, ногъ? Онъ былъ малъ и немощенъ и ему немыслимо было пробраться къ Огнянову, который стоялъ около самаго алтаря. Эта работа была бы трудна и для гиганта! Колчо протолкался немного впередъ и остановился изнеможенный. Онъ сдѣлалъ еще одну попытку направо, надѣво, но нѣтъ, далѣе идти нѣтъ возможности: стѣна сдѣлалась непроницаемой, какъ и окружающая его ночь. Многіе даже сердито стали ворчать на него, чтобы онъ не лѣзъ впередъ, что его еще задушать или раздавать. Нѣсколько желѣзныхъ локтей вдвинулись въ его слабыя ребра и грозили ихъ сокрушить. Онъ задыхался. Черезъ нѣсколько минуть раздастся: «Со страхомъ Божіимъ и вѣрою приступите!» и потокъ подастся назадъ и увлечеть за собой и его, Колчо, и тогда Огняновъ погибъ! Кто знаетъ, можетъ быть, въ этотъ самый мигъ мальчикъ пробрался къ Бойчо другимъ, болѣе легкимъ, путемъ и тотъ сейчасъ выберется изъ церкви, не подозрѣвая западни. Можетъ быть, мальчикъ пробирается мимо него, можетъ даже отталкиваеть его, чтобы пробраться впередъ, а онъ не можетъ его видѣть. И рука Колчо инстинктивно щупаетъ кругомъ себя, не натолкнется ли на дѣтскій стань. Вотъ она дѣйствительно нащупала талію, принадлежащую, повидимому, подростку, и напуганному воображенію Колчо кажется уже, что это и есть тотъ страшный мальчикъ, котораго послали позвать Огнянова. Онъ въ изступленіи, онъ стискиваеть, что есть силы, этого мальчика за руку, тянеть ее къ себѣ и безсознательно кричить: «Ты-ли это, мальчикъ? Какъ тебя зовуть, мальчикъ? Ступай назадъ, мальчикъ!..» но тотчасъ же толпа ихъ раздѣлила своимъ напоромъ. Николчо былъ въ отчаяній. Бѣдная его душа испытывала страшныя страданія. Онъ съ жаромъ чувствовалъ, что жизнь Огнянова висить на волоскѣ, и этотъ волосокъ — онъ — Колчо, слабый, ничтожный, затерявшійся въ этомъ морѣ людей слѣпецъ. А херувимская уже кончается… Этотъ хаджи Аѳанасій, обыкновенно онъ такъ медленно и долго тянетъ свое пѣніе, в теперь какъ ужасно быстро! Что дѣлать? Въ критическіе моменты приходять въ крайнимъ рѣшеніямъ. И Колчо закричалъ отчаяннымъ голосомъ: «Пропустите, господа! Умираю! Умираю, задыхаюсь, матушки!» и онъ со всѣхъ силъ сталь толкать въ спины впереди стоявшихъ. Эти крики побудили каждаго, кого онъ толкалъ, съ огромными усиліями отступить въ сторону, давя сосѣдей и очищая такимъ образомъ дорогу несчастному, умирающему слѣпцу. Благодаря этому, Колчо скоро дотащился, еле живой, до алтаря, гдѣ быль Огняновъ. Онъ сразу — такова чудесная сила инстинкта лишенныхъ зрѣнія — догадался, никого не спрашивая, гдѣ Огняновъ, увѣренно схватилъ его за полу и спросилъ тихо:

— Ты ли это, бай Бойчо?

— А что? — отвѣтилъ Огняновъ.

— Нагнись!

Огняновъ приложилъ ухо къ его губамъ. Когда онъ поднялъ голову, онъ былъ блѣдень.

Съ минуту онъ думалъ. Страшно надувшіяся вены на вискахъ показывали сильную умственную работу.

Онъ снова наклонился и шепнулъ что-то Колчо.

Потомъ сошелъ съ клироса, протиснулся впередъ и тотчасъ затерялся въ толпѣ причащающихся, ожидавшихъ у алтаря.

Въ этотъ самый моментъ царскія врата растворились и попъ Никодимъ съ причастіемъ въ рукѣ воз- гласиль: «Со страхомъ Божіимъ!» и литургія кончилась.

Толпа, подобно потоку, прорвавшему плотину, хлынула назадъ, къ выходамъ. Черезъ полчаса послѣднія причащавшіяся старухи вышли и церковь опустѣла.

Только у алтаря еще стоялъ священникъ и снималъ свою рясу. Тогда въ церковь вошли полицейскіе и жандармъ. Шерифъ-ага быль разъярень, что Огняновъ еще не вышелъ изъ церкви. Онъ, значить, спрятался въ ней. Двери были заперты изнутри и обыскъ начался. Одни взобрались наверхъ, въ женское отдѣленіе, другіе остались внизу, третьи вошли черезъ боковыя двери въ алтарь. Перевернули все, осмотрѣли всѣ закоулки, гдѣ бы могъ спрятать ся Огняновъ, поднимались на амвонъ, заглядывали за престолъ, въ шкафъ съ священными вещами, въ сундуки съ старыми иконами, въ углубленія у оконъ, но нигдѣ ничего не нашли. Огняновъ какъ сквозь землю провалился. Церковный сторожъ самъ показывалъ всѣ подозрительныя мѣста; даже попъ Никодимъ и тотъ заметался туда-сюда съ самымъ недоумѣвающимъ видомъ. Послѣдній принялся даже книги и вещи на престолѣ перебирать внимательно… Самъ жандармъ удивился такому усердію священника, а полицейскій Млалъ замѣтилъ ему, что не только человѣкъ, но даже цыпленок не могъ бы укрыться на престолѣ.

— Какъ? Да я ищу другое! — отвѣтилъ удивленный священникъ.

— Какъ другое?

— Моего полушубка пѣтъ, и камилавки, и синихъ очковъ.

Бѣдный попъ уже дрожалъ отъ холода.

— А, теперь понялъ, Шерифъ-ага! — крикнулъ бай Млалъ.

Шерифъ-ага, запыхавшійся и облитый потомъ, подошель.

— Бродяга останется бродягой всегда! — прибавилъ со скрытой радостью полицейскій; — украл у попа одежды.

Шерифъ-ага былъ пораженъ.

— Какъ такъ, попе?

— Нѣту ни моего кожуха, ни камилавки, на синихъ очковъ, нигдѣ не могу найти!

— Да, онъ ихъ укралъ! — сказалъ Шерифъ-ага, съ видомъ человѣка, сдѣлавшаго великое открытие.

— Чего еще говорить? Графъ одѣль кожухъ, надвинулъ шапку, и переодѣтый вышель, такъ что мы его не узнали, — пояснилъ полицейскій.

— Такъ оно и есть, — подтвердилъ попъ, — когда я былъ занять причастіемъ, кто-нибудь ихъ взялъ.

— Правда, я видѣлъ у дверей попа въ синихъ очкахъ, — отозвался одинъ изъ полицейскихъ.

— И ты его не схватилъ, болвань? — закричал на него начальникъ.

— Какъ я могъ догадаться? Мы стерегли не попа, а человѣка, оправдывался полицейскій.

— Такъ это онъ былъ, мать моя! — воскликнулъ съ удивленіемъ бай Млалъ; вот почему онъ закутался и прикрылся такъ, что одни очки его видны были… Родной отецъ его не узналъ бы!..

Въ дверь сильно постучались. Шерифъ-ага велѣлъ открыть.

Вошли полицейскій Филчо и сторожь.

— Шерифъ-ага! графъ въ ловушке! — крикнул Филчо.

— Спрятался въ женскій монастырь, его видѣли, — добавилъ сторожь.

— Скорѣе въ монастырь!

И всѣ побѣжали туда.

XXV.
Незваные гости.

Через минуту власти очутились у воротъ женскаго монастыря. Шерифъ-ага поставилъ у воротъ двухъ полицейскихъ съ обнаженными саблями и заряженными револьверами.

— Никого не пускайте, ни туда, ни назадъ! приказалъ онъ и съ остальными подчиненными вошелъ во дворъ.

Нашествіе ихъ произвело великое смущеніе въ монастырѣ и разнесло страхъ по всѣмъ келіямъ. Выскочили монашки, забѣгали по корридорамъ; вслѣдъ за ними выбѣжали ихъ гости, поднялся крикъ, шумъ и невообразимая сутолока. Напрасно жандармъ махалъ имъ рукой, чтобы не пугались, и кричалъ имъ что-то по турецки, они ничего не слушали и еще меньше понимали. Между тѣмъ полицейскіе арестовали всѣхъ поцовъ, па кіе тамъ оказались, и нѣсколько человѣкъ, носившихъ очки, хотя не синіе, и даже двухъ, которые косили имя Бочо, и всѣхъ вмѣстѣ заперли въ отдѣльной комнатѣ. Между арестованными оказался и Кандовъ, и Брзобѣгунекъ. Но послѣдній былъ тот-часъ же освобожденъ самимъ Шерифъ-агой, который передъ нимъ пространно извинился: онъ былъ не рая^[30], а подданный австрійскаго императора…

Кандовъ горячо протестовалъ черезъ окошко своей тюрьмы противъ этого наглаго посягательства на его свободу и сердился до ярости; товарищи его стояли спокойно, такъ какъ они уже были знакомы съ турецкимъ образомъ правленія.

— Ты, какъ видно, не зналъ раньше турокъ, Кандовъ? — - сказалъ одинъ попъ.

— Но это насилие, произволъ, без законіе! нарушеніе самаго святого права человѣка!

— На такой произволъ и беззаконіе отвѣчають не криками; развѣ башка Шерифъ-аги пойметъ ихъ? а вотъ чѣмъ, — сказалъ Бочо, рѣзникъ, показывая ножь.

Второпяхъ Шерифъ-ага не догадался разузнать, кто видѣлъ Огнянова входящимъ въ монастырь, и въ какой одеждѣ его видѣли, а тотчас же приступилъ въ обыску верхняго этажа, куда спрятался бѣглецъ. На этомъ чердакѣ находилась и келья хаджи Ровоамы. Монашки, очнувшіяся отъ перваго испуга, заголосили, запротестовали, обидѣлись, что ихъ подозрѣваютъ въ укрывательствѣ человѣка, возстававшаго противъ правительства. Болѣе всѣхъ возмущалась хаджи Ровоама и такъ раскричалась на жандарма — она знала по турецки, — что послѣдній вынужденъ былъ позорно отступить. Но остальных кельи обыскивали усердно: искали Огнянова повсюду; его рѣшили схватить во что бы то ни стало въ этомъ монастырѣ. По приказу Шерифъ-аги, ревностно перерывали и обыскивали всѣ шкафы, сундуки, углы, потаенныя мѣста. Народѣ со страхомъ ожидалъ, что вотъ-вотъ вытащать графа изъ-подъ какой-нибудь кровати.

Одно время послышались зловѣщіе крики: «схватили!» Но оказалось, что схватили господина Фратю, который залѣзъ подъ палати монахини Нимфодоры; его тотчасъ отпустили.

Рада, опершись на перила лѣстницы, слѣдила съ болѣзненнымъ вниманіемъ за обыскомъ. Отъ страха она была блѣдна, какъ смерть. Ея видъ ясно показывалъ всѣмъ, что она любитъ Огнянова. Монахини бросали на нее враждебные взгляды, но она не обращала на нихъ ни малѣйшаго вни манія. Время отъ времени сдерживаемыя слезы прорывались и обильно текли изъ глазъ.

Въ сторонкѣ, двѣ монашенки тихо шушукались и показывали глазами на келью хаджи Дарьи, тетки Соколова и защитницы Бойчо. Навѣрное, Бойчо теперь тамъ, а обыскъ уже приближался въ хаджи Дарьѣ. Сердце Рады сжалось. Ужасъ ее приковалъ къ мѣсту… Боже, что будеть!

Колчо подошелъ къ ней; онъ ее узналъ по ея всхлипыванію, и тихо сказать ей:

— Радке, одна ли туть?

— Одна, бай Колчо, — отвѣтила она сквозь слезы.

— Не безпокойся, Радке, — шепнулъ онъ ей.

— Какъ, бай Колче? А если его найдуть? Онъ, вѣдь, тутъ… ты самъ говорилъ, что его здѣсь видѣли.

— Полагаю, что его нѣтъ здѣсь, Радке.

— Всѣ думають, что онъ туть.

— Это я пустилъ этотъ слухъ… Бойчо, въ церкви, самъ велѣлъ мнѣ это сдѣлать. Пусть полиція здѣсь его поищеть. А Бойчо теперь свободень, какъ горный волкъ.

Бѣдная дѣвушка едва удержалась, чтобы не обнять слѣпца. Лице ея сдѣлалось яснымъ, лучезарнымъ, какъ небо послѣ бури.

Спокойная и радостная вошла она къ хаджи Ровоамѣ, которая тотчасъ замѣтила эту перемѣну и съ досадой подумала:

— Неужели эта проклятая узнала, что его нѣтъ въ монастырѣ?

Потомъ, посмотрѣвъ на Раду испытующимъ взоромъ, сказала:

— Радо, наплавалась? прекрасно, прекрасно; дѣлайся посмѣшищемъ людей, плачь за этимъ гайдукомъ и кровопійцей.

Сердце Рады прыгало отъ счастья.

— Буду плакать, — отвѣтила она дерзко, — пусть хоть одинъ плачетъ, когда всѣ радуются…

Этотъ смѣлый отвѣтъ показался монахинѣ ужасно неприличнымъ. Она не привыкла, чтобы ей такъ отвѣчали.

— Безстыдница! — крикнула она.

— Я не безстыдница.

— Безстыдница и безумная! Твой проклятый убійца еще сегодня попадетъ на висѣлицу!

— Если его поймаютъ, — отвѣтила язвительно Рада.

Хаджи Ровоама закипѣла. Безумная ярость ее душила.

— Вонъ отсюда, проклятая! Не смѣй черезъ порогъ мой болѣе переступать, — закричала хаджи Ровоама И вытолкала ее изъ кельи.

Рада снова вышла на корридоръ. Что значить для нея презрѣніе хаджи Ровоамы, изгнаніе изъ ея кельи? Она была спокойна, сердце ея билось ровно. Ей даже было пріятно, что она разъ навсегда порвала съ этой жестокой покровительницей.

Завтра, а можетъ быть, и сегодня еще, ее выгонять изъ училища, и она очутится подъ открытымъ небомъ, без крова и куска хлѣба. Но что все это для нея значить? Она знаетъ, что Бойчо спасенъ. Онъ теперь свободенъ, какъ горный волкъ, какъ сказалъ Колчо. Боже мой, какъ добръ этотъ Колчо! Какая мягкая, сердобольная душа, сострадательная къ Другимъ, а своего горя онъ не видить, забываетъ, бѣдный! Сколько людей зрячихъ нарочно закрываютъ глаза и дѣлаются жестокими въ мукамъ другихъ! И этотъ Стефчовъ — звѣрь, съ какимъ нетерпѣніемъ онъ ожидаеть гибели Огнянова? Но Бойчо былъ теперь далекъ отъ опасности… Враги не будуть радоваться, а честные люди будуть довольны! Но никого, никого нѣтъ, кто былъ бы такъ счастливъ, какъ она!

Охваченная этими думами и чувствами, она вдругъ увидѣла Колчо, который медленно спускался съ лѣстницы.

— Колчо! — позвала она, не зная зачѣмъ.

— Радке, ты зовешь? — и Колчо обернулся.

— Боже мой, зачѣмъ я его позвала, выбьется мальчикъ изъ сите! — проговорила она, краснѣя. Потомъ побѣжала къ нему, остановила его и сказала:

— Бай Колчо, ничего не нужно… дай пожать твою руку, — и она горячо и благодарно стиснула его руку.

Обыскъ продолжался. Шерифь-ага предоставилъ другому надзоръ за нимъ, а самъ, измученный, пошелъ къ задержаннымъ камилавкамъ и очкамъ, отпустить которыхъ онъ лишь теперь догадался.

Кандовъ снова началь протестовать против насилія надъ личностью его, нарушенія всякой справедливости.

Шерифт-ага, удивленный, попросиль перевести ему слова этого сердитаго господина.

— Скажи снова, Кандовъ, я переведу жандарму, — сказалъ Бенчо Дерманъ, знакомый съ турецкимъ языком.

— Скажите ему, прошу васъ, что моя личная неприкосновенность и мое человѣческое достоинство, — вопреки всякой законности и основамъ первичной справедливости…

Бенчо Дермань отчаянно замахалъ руками:

— Да и словъ такихъ нѣтъ совсѣмъ на турецкомъ. Оставь это, бай Кандовъ!

Наконецъ, монастырь освободился отъ непріятныхъ гостей. Они приня- лись теперь перерывать весь город и окрестности.

XXVI.
Скиталецъ.

Присутствіе духа и на этотъ разъ спасло Огнянова.

Онъ сунулъ въ кусты поповскія одѣянія, лишь только оставилъ городъ и углубился въ горы.

Снѣжная мятель, которая помогла ему пройти незамѣченнымъ по запустѣвшимъ улицамъ, здѣсь бушевала съ еще большею силой.

Огняновъ повернулъ, не имѣя опредѣленной цѣли, на западъ и сталь пробираться черезъ виноградники, пересѣченные долинами и ложами высохшихъ потоковъ. Въ одномъ скрытомъ мѣстечкѣ онъ приеѣлъ и принялся думать о своемъ положеніи. Оно было мрачно. Какой-то злой рокъ, взявшій несомнѣнно Стефчова въ союзники, преслѣдовалъ его неумолимо. Въ одинъ часъ онъ увидѣлъ разрушеннымъ все зданіе, которое онъ строилъ съ такой любовью, съ такимъ воодушевленіемъ. Онъ видѣлъ дьякона, доктора, дѣда Стояна, можеть быть, и другихъ близкихъ и преданныхъ друзей, — въ тюрьмѣ, Раду разбитой скорбью, враговъ торжествующихъ. Онъ не могъ догадаться о всѣхъ возняхъ своихъ враговъ. Статейка въ «Дунаѣ» и низкое предательство пѣвца доставили могучее оружіе въ ихъ руки. Передь его глазами вставали всѣ гибельныя послѣдствія этого предательства. Итакъ, дѣло безвозвратно погибло? Не поведеть ли эта гибель въ новымъ, еще худшимъ несчастіямъ? Бѣгство ему теперь казалось подлостью. Онъ долженъ вернуться, чтобы убѣдиться лично, до какой степени разгромъ непоправимъ; о себѣ онъ теперь думалъ менѣе всего… Но, ясно, что отнынѣ онъ долженъ быть неузнаваемымъ. Это соображеніе заставило его продолжать свой путь. Онъ рѣшилъ идти въ Овчеры, наиболѣе преданное ему село, которое она часто посѣщалъ во время своихъ разъѣздовъ съ агитаціонной цѣлью. У старика Дѣлка ему легко было найти необходимую одежду. Но дорога въ Овчерки, часто пересѣкаемая оврагами и котловинами, была полна опасностей для Огнянова, потому что она пролегала черезъ турецкія деревни. Слухъ объ открытіи труповъ распространится съ быстротой молніи по этимъ полуразбойничьимъ гнѣздамъ. И если его не схватятъ, какъ подозрительнаго, его убьютъ, какъ невѣрнаго: каждый день въ этой мѣст ности по нѣсколько убитыхъ болгаръ. Городская одежда еще болѣе увеличивала вѣроятность быть убитымъ. Было бы безразсуднымъ преодолѣть свой страхъ и пуститься на вѣрную гибель. Онъ рѣшилъ дождаться ночи. Съ этой цѣлью онъ поднялся еще выше по склону Старой Горы, гдѣ густыя рощи и кустарники могли его укрыть.

Черезъ два часа мучительнаго пути по обрывамъ и дикимъ отлотамъ онъ добрался до первой рощи. Запрятавшись въ сухой хворость, онъ растянулся на спину и собрался соснуть или хоть отдохнуть. Небо совсѣмъ прояснилось. Осеннее солнце грѣло мягко и приветливо и блистало въ капелькахъ воды, въ которую превратился ночной иней. Рѣдкіе воробьи пролетали мимо него и садились на тропки поискать корму. Балканскій орель высоко рѣялъ въ небѣ надъ головой Огнянова. Замѣтилъ ли онъ вблизи какую-нибудь добычу, или же самого Огнянова онъ принималъ за нее? Эта мысль мелькнула въ его головѣ и онъ сдѣлался еще мрачнѣе. Орель казался ему теперь зловѣщимъ предзнаменованіемъ. Это былъ, какъ будто, живой образъ его безпощадной судьбы; эта плотоядная птица какъ бы выжидала, пока приготовять ея кровавый обѣдъ, чтобы затѣмъ спуститься со своихъ синихъ высот. А все было возможно. Это глухое мѣсто, часто посѣщаемое турками-охотниками, истинными разбойниками, было далеко не безопасно. И Огняновъ съ нетерпѣніемъ ожидалъ заката солнца и нѣсколько разъ мѣнять свое убѣжище, чтобы получше спрятаться.

Неожиданный выстрѣлъ изъ ружья оборваль сразу всѣ грезы Огнянова.

Онъ отлянулся. Балканское эхо повторило звукъ и замолкло,

— Навѣрное, охотники стрѣляютъ, — сказалъ онъ себѣ.

Огняновъ успокоился, но не надолго. Черезъ нѣсколько минуть раздался лай, и недалеко оть него. Вслѣдъ за лаемъ послышался и человѣческій голось. Огнянову невольно пришла на умъ собака Емексиза, который былъ изъ ближняго села. Ему показался этотъ лай весьма знакомымъ. Онъ снова послышался ближе и яснѣе, зашумѣли кусты, какъ будто бы ихъ обдало вѣтромъ и двѣ собаки съ опущенными въ землю мордами выбѣжали изъ кустовъ.

Огняновъ вздохнулъ свободно.

Это не была собака Емексизъ-Пехливана, которую онъ выдрессировалъ для охоты за людьми, какъ за дичью… Это проклятое животное было крайне злопамятно… Обѣ собаки, почуявъ что-то въ хворостѣ, подбѣжали къ нему, обнюхали его и побѣжали далѣе. Внезапно Огняновъ услышаль, что приближаются человѣческіе шаги. Онъ пустился бѣгомъ изъ своего хвороста, не оборачиваясь назадъ. Раздались три выстрѣла, онъ почувствовалъ, что что-то ударило ему въ ногу, и утроилъ быстроту бѣга. Гонялись ли за нимъ, что тамъ дѣлается назади, онъ не зналъ. Ему встрѣтилась маленькая рѣчка; онъ спрятался между орѣшниками, которыми поросли ея берега. Охотники, вѣроятно, потеряли его изъ виду. Долго прислушивался Огняновъ, но ничего не было слышно и онъ началъ успокаиваться. Тогда онъ почувствовалъ, какъ что-то теплое течетъ по его ногѣ. «Я ранень», сказалъ онъ себѣ испуганно, увидѣвъ, что сапогъ его полонъ кровью. Онъ снялъ его и убѣдился, что нога его ранена. Рана виднѣлась съ двухъ сторонъ икры: пуля пронизала ее насквозь и вылетѣла. Онъ оторвалъ кусокъ отъ своей рубахи и затянулъ ногу. Боль усилилась; а ему еще предстоялъ долгій в трудный путь. Потеря крови сильно его ослабила, къ тому же онъ ничего еще не ѣлъ въ этотъ день. Скоро достаточно стемнѣло, и онъ оставилъ свое обѣжище, Вмѣстѣ съ мракомъ, увеличивалась и стужа.

Первое турецкое село, которое ему попалось на пути, казалось совсѣмъ мертвымъ. Турецкія села замираютъ и пустѣютъ тотчасъ по наступленіи сумерек. Только въ кофейной еще слышенъ былъ шумъ. Но Огняновъ не смѣлъ постучать, хотя терялъ сознаніе отъ голода. Еще два часа онъ ходилъ, миновалъ второе село и за нимъ увидѣлъ что-то бѣлѣющееся… Это была Стрѣша. Съ большимъ трудомъ перебрался онъ въ бродь на другой берегъ и тамъ усѣлся, потому что отъ воды ноги его окоченѣли и рана заболѣла еще сильнѣе. Увидѣвъ, что нога опухла, онъ испугался, онъ боялся воспаленія, которое не дасть ему куда бы то ни было добраться. Онъ всталъ, отрѣзалъ у берега тростникъ, снялъ панталоны и принялся мыть рану способомъ, какой употреблялся въ то время при возстаніяхъ. Онъ дунулъ воду черезъ длинную трубку на одно отверстіе раны и она вытекла черезъ другое. Такъ онъ повторилъ нѣсколько разъ. Перевязавъ затѣмъ потуже рапу, Огняновъ двинулся далѣе по Средней Горѣ, на склонѣ которой онъ находился…

Ночной мракъ сгущался… Огняновъ искаль Овчеры, но никакъ бе могъ ихъ найти. Скоро онъ убѣлился, что потерялъ дорогу: онъ очутился въ незнакомомъ ему лѣсу… Онъ остановился въ смущеніи и сталь прислушиваться. Неясный глухой шумъ человѣческихъ голосовъ достигъ до его уха. Онъ сообразилъ, что въ этотъ полночный часъ никакихъ людей здѣсь пе могло быть, кромѣ угольщиковъ. Онъ вспомнилъ и красное пламя, которое онъ издали примѣтилъ. Но какіе это угольщики — болгары или турки? Онъ заблудился, замерзъ и обезсилѣлъ. Если это христіане, есть надежда, что они сжалятся надъ нимъ. Онъ взобрался на дерево, и оттуда снова замѣтилъ огонь уже близко. И онъ пошелъ на огонь. Черезъ вѣтки деревьевъ онъ ясно различалъ человѣческія фигуры вокругъ огня; наконецъ, до него долетѣло нѣсколько болгарскихъ словъ. Но какъ подойти къ нимъ? Онъ былъ весь въ крови. Его появленіе можетъ перепугать и прогнать этихъ болгаръ, можетъ имѣть и еще худшія послѣдствія для него… Ихъ было трое, одинъ лежалъ завернувшись въ одѣяло, двое другихъ бесѣдовали подлѣ тлѣющаго костра. Въ сторонѣ была привязана лошадь, покрытая попоной; она жевала сѣно. Огняновъ сталь прислушиваться. Ненко подошелъ къ лошади и вытащилъ изъ козьято мѣха сѣна. Тогда Огняновь приблизился къ нему и сказаль:

— Подбрось-ка еще дровець, не балакай… а я дамъ еще сѣнца кобылѣ, — сказалъ старшій и поднялся.

— Да я знаю этого Вериговчанина! Это — Ненко, дѣда Ивана сынъ! — радостно сказалъ себѣ Огняновь.

Веригово, село за Средней-Горой, было также знакомо Огнянову.

— Добраго тебѣ вечера, бай Ненчо! — Ненчо испуганно встрепенулся.

— Кто ты?

— Не узнаешь меня, бай Ненчо?

Слабый свѣтъ отъ костра озарилъ лицо Огнянова.

— Ты ли это, учитель? Иди, Иди, наши люди здѣсь… Нашъ Цвѣтанъ, бай Дойчинь… Мать моя, да ты совсѣмъ закоченѣлъ, — говорилъ селянинъ, приближаясь съ Огняновымъ къ костру.

— Цвѣтанче, подбрось на побольше дровець, пусть большой огонь поднимется… Нужно высушить и отогрѣть одного христіанина.. Узнаешь его?

— Учитель! — крикнуль радостно парень; — да откуда идешь ты? — и онъ подложилъ немного сухого хворосту, чтобы Огняновъ могъ сѣсть.

— Здравствуй, Цвѣтанчо!

— Ударили его пулей эти звѣ- ри, — съ гнѣвомъ проговорилъ Ненчо; — но, слава Богу, не опасно.

— Ба!

— Дѣдо Дойчине, вставай, госта имѣемъ! — разбудилъ вли, вѣрнѣе, рас- толкал Ненчо спящаго.

Скоро большой огонь запылалъ около нихъ. Угольщики съ состраданіемъ поглядывали на поблѣднѣвшее лицо Огнянова, который наскоро разсказывалъ про свои приключенія. Онъ началъ чувствовать благотворное дѣйствіе огня. Его окоченѣвшіе члены отогрѣвались и рана не такъ сильно болѣла. Дѣдо Дойчинъ вынулъ изъ своей торбы краюху хлѣба и головку луку и подаль Огнянову.

— Чѣмъ богаты, тѣмъ и рады… Тепломъ, по милости Божьей, мы богаче самого царя. Отвѣдай, учитель…

Огняновъ почувствовалъ себя еще лучше. Душа его пореполнилась каким-то новымъ, великимъ наслажденіемъ. Этотъ красивый, золотой, великодушный огонь, таинственная гора напротивъ, эти лица — простые, почернѣвшіе, грубые, на которыхъ свѣтился теплый, пріятельскій взгляд, и эти загрубѣлыя черныя тружени ческія руки, подававшія ему скромный залогъ болгарскаго гостеприимства, все это ему показалось невыразимо трогательно. И если бы онъ не чувствовалъ физической боли, Огняновъ навѣрное въ восхищеніи зацѣлъ бы: «Гора-ль ты, гора зеленая!»

…Передъ разсвѣтомъ Ненко, ведшій коня, на которомъ былъ посажень Огняновъ, постучалъ въ одни ворота въ Вериговомъ. Собаки залаяли во дворь и самъ дѣдъ Маринъ показался въ воротахъ. По необычному времени, въ какое постучались, онъ сразу догадался, что гость прибыль тоже необычный.

Поздоровались и тотчасъ объяснились.

— Пусть Господь поразить этихъ поганцевъ! пусть собаки ихъ ѣдять, пусть черти ихъ душу возьмуть! — говорилъ дѣдъ Маринъ. Осторожно снимая Огнянова, рана котораго болѣла сильнѣе, растревоженная ѣздой.

Бойчо былъ помѣщенъ въ боковой комнатѣ, гдѣ онъ уже однажды ночевалъ раньше.

Дѣдъ Маринъ внимательно осмотрѣлъ и перевязалъ его рану.

— Оправишься скоро, — замѣтилъ онь.

XXVII.
Въ Вериговомъ.

Лѣченіе Огнянова подвигалось успѣшно, хотя и не такъ быстро, какъ предсказать дѣдъ Маринъ. Гостепріимная его семья всячески угождала больному, чтобы этимъ сколько-нибудь облегчить его страданія. Лѣкаремъ былъ самъ дѣдъ Маринъ — онъ кое-что смыслилъ, — а баба Мариниха старалась отличиться въ поварскомъ искусствѣ. Откупорили боченокъ съ

бѣлымъ среднегорскимъ виномъ; каж- дый день закалывали по одному цып- ленку, чтобы украсить столъ Огнянова, который обѣдалъ отдѣльно, такъ какъ это было время предрождественскихъ постовъ.

Окруженный такимъ теплымъ вни- маніемъ и услужливостью этой бол- гарской семьи, Огняновъ пролежалъ три недѣли, чувствуя себя со дня на день лучше. Его мучило только страш- ное нетерпѣніе узнать поскорѣе, что дѣлается въ Бѣлой Церкви, что ста- лось съ Радой, съ друзьями и дѣломъ. Онъ умолялъ дѣда Марина по- слать кого-нибудь разузнать, но дѣдъ Маринъ не соглашался.

— Нѣтъ, я самъ пойду на слѣдующей недѣлѣ купить что-нибудь къ празднику, а послать никого не могу. Потерпи до того времени, сынку… Только будь спокоен и поправиться быстро. Господь милостивъ.

— Но на слѣдующей недѣлѣ я самъ смогу поѣхать.

— Пущули я тебя? Это мое дѣло, Я докторъ и у меня должно спроситься… — замѣтилъ съ чадолюбивой строгостью старикъ.

— Хоть бы сообщить Радѣ, что я живъ.

— Учительница знаетъ, что ты живъ, что не въ турецкихъ рукахъ.

Огняновъ вынужденъ былъ покориться.

Нѣсколько вѣрныхъ сосѣдей его навѣщало; послѣ многихъ просьбъ они получили отъ старика разрѣшеніе посѣщать больного. Ихъ души жаждали слушать горячее слово «учителя» и каждый разъ они выходили отъ него съ бодрыми лицами и просвѣтлѣвшими взглядами.

Наиболѣе свободный доступъ имѣлъ попъ Іосифь, предсѣдатель мѣстнаго революціоннаго комитета. Онъ теперь уже былъ выбранъ военачальникомъ, и революціонное знамя хранилось между священническими одеждами въ церкви. Приходилъ также дѣдъ Мина, старый учитель. Огняновъ былъ увѣренъ, что кромѣ нихъ и семьи дѣда Марина, никто въ деревнѣ не знаетъ о его пребываніи. Между тѣмъ, онъ замѣчалъ, что столъ его со дня на день становился роскошнѣе: жареные цыплята, яйца съ масломъ, рись с молокомъ, часто даже дикія куропатки и зайцы; разныя вина подавались ему къ обѣду. Эта роскошь его безпокоила; ему совѣстно было вводить своихъ хозяевъ въ большіе расходы. Однажды, вышедши на дворъ, онъ увидѣлъ, что курятникъ совершенно опустѣлъ. Онъ сказалъ дѣду Марину:

— Дѣдо Марине, да ты раззоришься. Если ты не опомнишься, я откажусь отъ твоего хлѣба-соли и буду покупать себѣ у крестьянъ хлѣбъ съ творогомъ… съ меня этого достаточно.

— Ты не спрашивай, раззорюсь я или нѣтъ. Я твой докторъ, и какъ знаю, такъ и лѣчу. Въ чужомъ дому хозяина слушайся… Не мѣшайся не въ свое дѣло.

Огняновъ, тронутый, замолчалъ.

Онъ не зналъ, что все село принимало участіе въ угощенія любимаго учителя.

Эта тайна была общественная.

Но предательство было немыслимо.

Онъ пользовался теперь огромнымъ сочувствіемъ всѣхъ селянъ. Извѣстіе, что онъ убилъ двухъ турокъ, высоко подняло его въ глазахъ самыхъ равнодушныхъ.

Но рана приковывала Огнянова къ одному мѣсту. Его мученія изъ посѣтителей наиболѣе облегчалъ добрый дѣдъ Мина. Огняновъ проводилъ съ нимъ каждый день по нѣсколько часовъ: онъ такъ привыкъ къ нему, что не могъ безъ него дня провести. Дѣдъ Мина былъ своего рода антикъ, живой остатокъ того вымершаго поколѣнія учителей часовника и псалтыря, которые первые открыли знаменитыя монастырскія училища въ Болгаріи. Ему было уже за семьдесятъ; и сѣдой, онъ сохранилъ широкія плечи и ходилъ бодро, хотя и съ палкой. Послѣ долголѣтней подвиж нической жизни, онъ бросилъ свой якорь въ этомъ глухомъ селѣ и мирно поживаль старые годы. Онъ не могъ болѣе учительствовать и услуживаль своимъ односельчанамъ тѣмъ, что пѣлъ безвозмездно въ церкви: тамъ нов- шества не имѣютъ мѣста. Крестьяне въ праздничные для зазывали его къ себѣ и съ разинутыми ртами слушали увлекательные старческіе разсказы, которые болѣе походили на пропо- вѣди, такъ часто въ нихъ встрѣча- лись изреченія изъ Святого Писанія. Огняновъ любовался этой древностью и съ удовольствіемъ слушалъ умныя разсужденія посѣдѣвшаго труженика, какъ живой отголосокъ забытой эпохи.

Когда дѣдъ Мина въ первый разъ посѣтилъ больного въ постели, онъ строго произнесъ:

— Еще одна христіанская жертва!

— Еще кровь, невинно пролитая! Доколѣ Боже поносить врагъ?… Вскую отвращаеши десницу твою?… Возстани, Боже, суди!.. Воздвигни руць твои на гордини ихъ въ конець!..

И онъ поздоровался и сталъ съ участіемъ разспрашивать. Огняновъ, желая обернуться, заохалъ отъ силь- ной боли, какую причинило ему дви женіе.

— Крѣпись, сынку. Блаженни плачущи яко тiи утѣшатся, — проговорилъ онъ скорбно.

— Эхъ, дѣдо Мина, для насъ-то страданія и писаны… не даромъ же апостолами зовемся, — сказалъ, усмѣхаясь, Огняновъ

— Тяжела, трудна, учитель, ваша работа; но то славно и похвально, что самъ Богъ вразумилъ васъ слу. жить народу: Вы есте свѣтъ міра; не можеть градъ укрытися, на горѣ стоя… Сказалъ же Христось свя- тымъ апостоламъ: Жатва убо многа, дѣлателей же мало… Идите: се азь посылаю вы, яко агнци посредѣ волковь!

Эти простыя слова вносили утѣшеніе и бодрость въ душу Огнянова.

Наконецъ, дѣдъ Маринъ отправился въ Бѣлую Церковь. Огняновъ нетерпѣливо ожидалъ его возвращенія. Мысли, одна другой хуже приходили ему въ голову. Уже болѣе мѣсяца онъ не зналь, что сталось съ самыми близкими людьми.

Съ истинной радостью встрѣчаль онъ дѣда Минà, съ которымъ могъ подѣлиться тяжелыми размышлениями. Дѣдъ Минà слушалъ его озабоченно:

— Надѣйся, учитель, надѣйся на Бога; не унывай; Всевышній не оставитъ страждущихъ.

Вернулся дѣдъ Маринъ.

Огняновъ съ трепетомъ старался прочесть что-либо на его лицѣ.

— Добрый вечеръ! Стой, стой, учитель! Дай разсказать. И не двигайся ты много… — сказалъ онъ, сваливая съ себя тяжелую ношу.

— Ваши горожане, — продолжаль дѣдъ Маринъ, — чудной народъ: какъ тѣнь, ты ихъ не уловишь побалакать…

— Почему ж ты не пошелъ прямо къ доктору?

— Онъ запертъ.

— А въ дьякону, въ монастырь?

— Скрылся дьяконъ.

— А дѣда Стояна нашелъ ты?

— Прости его Господь, приказалъ долго жить: умеръ въ ту же ночь, вакъ его заперли, отъ удара: говорятъ, что онъ, горькій, разсказалъ подъ пыткой про дѣло.

— Несчастный дѣдъ Стоянъ! А Радка, Радка?

— Ея я не могъ повидать.

— Какъ, что же сталось съ Радкой? — Огняновъ поблѣднѣлъ.

— Она тамъ, не тужи; но ее выгнали изъ школы.

— Такъ ты бы заглянулъ къ монашкѣ хаджи Ровоамѣ! — воскликнулъ безпокойно Огняновъ.

— Прогнала ее монашка немилостивая.

— Боже мой, такъ она осталась безъ крова! Она убита!

— Прибралъ ее чорбаджій Марко къ своему родственнику, да не могъ я улучить минутку заглянуть к ней, а товарищи спѣшили… Но я разспрашивалъ, дѣвушка здорова…

— Этому бай Марко я никогда не смогу отслужить. А что говорятъ обо мнѣ?

— О тебѣ? Да тебя всѣ разно называють… пока догадался, посѣдѣлъ весь.

— «Графомь»?

— Ха, графомъ, о графѣ всѣ говорятъ, что онъ былъ застрѣленъ въ Айевскомъ бору, охотниками.

— Это правда.

— Не вся правда: ты живъ, а тебя всѣ считаютъ за покойника, оно и лучше, — сказалъ себѣ я.

Огняновъ вдругъ вскочилъ, какъ ужаленный.

— Какъ? Но она? И она меня считаетъ убитымъ? Только этого не доставало несчастной!

Онъ сталь ходить по комнатѣ, какъ бы пробуя ноги.

— Не ходи, разбередить рану.

— Я уже могу отправиться, — сказалъ съ рѣшительнымъ видомъ Огняновъ.

— Куда отправиться? — съ испуганнымъ видомъ спросилъ дѣдъ Маринъ.

— Въ Бѣлую Церковь.

— Съ ума ты спятиль?

— Нѣтъ, но спячу, если пробуду здѣсь хоть еще одинъ день. Добудь мнѣ одежду, а коня ты мнѣ дашь?

Дѣдъ Маринъ зналъ упрямство Бойча и потому даже не попытался его задерживать.

— И одежду, и коня возьми. Только жалко мнѣ твои молодые годы, сказалъ онъ съ огорченіемъ; — по дорогамъ бродять турки: грабежамъ и убійствамъ счету нѣтъ… не жалѣешь ты себя.

— Не кручинься, я еще вернусь къ тебѣ, какъ соколъ, живъ и здравъ. Только не выгонишь ты меня? — прибавилъ Огняновъ полушутливо.

Старикъ мрачно посмотрѣлъ на него.

— Нѣтъ! Ты не тронешься отсюда! — сказалъ онъ рѣшительно. Я соберу все село, и оно силой задержитъ тебя здѣсь. Ты намъ потребенъ, какъ святое причастіе, а уйдешь, такъ тебя убьютъ! Не хочу я, чтобы люди послѣ говорили: дѣдъ Маринъ пустилъ учителя Бойча, нашего апостола, чтобъ онъ сталъ жертвой! — кричалъ сердито дѣдъ Маринъ.

— Потише, дѣдо Марине, слышно вѣдь на улицѣ, — замѣтилъ ему Огняновъ.

Лицо старика освѣтилось улыбкой.

Огняновъ посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ.

— Чему ты смѣешься?

— Эхъ, да хранить тебя Господь, учитель! Да отъ кого ты прячешься? Все село, старь и младъ, знаетъ, что ты у меня… О твоемъ столѣ все село заботилось… Мы простые люди, не христіанъ не выдаемъ, а что до тебя — и душу отдадимъ…

Теперь и Огняновъ улыбался, узнавъ что тайна его была общественнымъ достояніемъ.

Послѣ долгихъ препирательствъ, Огняновъ восторжествовалъ надъ опасеніями своего хозяина, и отъѣздъ его былъ рѣшень.

XXVIII.
Безпокойный отдыхъ.

Вскорѣ изъ Веригова, верхомъ на конѣ, выѣхалъ турокъ; вѣрнѣе ска- зать, читакъ^[31].

Разорванная зеленая чалма, совершенно полинявшая, была надвинута до бровей; затылокъ начисто выбрить; ситцевая жилетка съ оборванными пуговицами, не застегнутная наверху, подранный плащъ съ отрепанными рукавами, грязный чехолъ на поясѣ съ кремневымъ старымъ ружьемъ, короткимъ шомполомъ, сопотскимъ кинжаломъ и трубкой, вытертые шаровары и туфли, — все было старо, изношено.

Въ этомъ видѣ Огняновъ былъ неузнаваемь.

Зима уже вступила въ свои права и покрывала бѣлымъ пологомъ горы долины; только скалистые бока Старой Горы чернѣли на горизонтѣ, Природа была молчалива и печальна. Время отъ времени густыя стаи воронь пролетали по полямъ и будили дремлющія окрестности.

Прямая дорога на Бѣлую Церковь, шла на востокъ, но Огняновъ не поѣхалъ по ней; нужно было бы проѣхать черезъ село Емексизъ-Пехливана, а оно ему внушало невольный страхъ. Ему вспоминалась собака ненавистнаго турка, въ которую какъ бы воплотился духъ убитаго, чтобы гнать его и преслѣдовать послѣ смерти. И Огняновъ рѣшилъ поѣхать прямо на сѣверъ къ Карнарскому хану (корчмѣ), а оттуда двинуться по подножью Старой Горы на востокъ въ Бѣлой Церкви. Эта окольная дорога была гораздо длиннѣе, но представляла ме- нѣе опасностей, хотя и она пролегала по турецкимъ селамъ. Когда Огняновъ достигъ перваго села, снѣгъ падаль большими хлопьями и застилалъ все передъ глазами. Стука усиливалась и члены его коченѣли отъ голода; онъ едва чувствовалъ уздечку въ своей рукѣ и только инстинктъ руководилъ конемъ по дорогамъ, гдѣ все было покрыто однообразной снѣжной пеленой. Безшумно въѣхалъ онъ въ улицы села, — нигдѣ не было живой души, — и остановился передъ ханомъ, противъ мечети. Онъ хотѣлъ дать отдыхъ коню, сильно утомленному тяжелой дорогой, да и самому хотѣлось погрѣться. Мальчикъ взялъ коня, и онъ постучалъ въ дверь хана, который, повидимому, былъ совершенно пустъ. Войда, онъ невольно отшатнулся: ханъ былъ биткомъ набить турками! Отступать было уже поздно. Онъ поклонился по турецкому обычаю; турки вѣжливо отвѣтили ему. Проживъ много лѣтъ среди турокъ, Огняновъ успѣлъ хорошо ознакомиться съ ихъ нравами и языкомъ.

Турки сидѣли на коврикахъ, разутые, съ чубуками въ рукахъ. Густой табачный дымъ наполнялъ ханъ.

— Кофе, — сказалъ онъ строго кафеджію.

И онъ скрутилъ себѣ папиросу, сильно наклоняя къ ней лицо, чтобы хоть сколько-нибудь скрыть черты его. Въ такомъ же положеніи онъ принялся и за кофе, шумно его потягивая и прислушиваясь къ разговорамъ. Сначала бесѣда оставляла его равнодушнымъ, но скоро онъ напрягъ слухъ: бесѣда коснулась убійства двухъ турокъ. Такой случай давно уже не встрѣчался въ этой мѣстности и потому занималъ и раздражалъ турокъ еще и теперь. Возбужденіе сразу охватило все общество кофейни, до сихъ поръ вялое и флегматичное. Послышались ругательства и проклятія, кровавыя угрозы по адресу болгарь. Огняновъ продолжалъ шумно потягивать кофе и страшно хмурилъ лицо въ знакъ того, что и его волнуетъ всеобщое негодованіе. Рѣчь коснулась и убійцы, и онъ съ удивленіемъ замѣтилъ, насколько имя и личность его были популярны даже здѣсь. Создались цѣлыя легенды про него.

— Этого невѣрнаго — консула нельзя ни поймать, ни узнать… — сказалъ одинъ изъ присутствующихъ.

— Ему, должно быть, помогаетъ Дьяволъ: туть его видишь учителемь, попомъ, танъ селяниномъ, а то туркомъ; сразу мѣняетъ онъ свой видъ: изъ мальчика становится ста- рикомъ; теперь онъ безусый и черно- окій, спустя немного — русый и съ огромными усами. Иди-ва, лови его! Ахмед-ага мнѣ разсказывалъ, что они разъ напали на его слѣды и по- гнались за нимъ въ текійской рощѣ; вдругъ, погоня смотрить передъ ни- ми — воронъ; нѣтъ такъ ни селянина, ни чорта… Всѣ выстрѣлили, но пти- ца исчезла, только карканье слышно было…

— Ну?! — отозвались нѣкоторые недовѣрчиво.

— Невѣрный какъ ни какъ, а попадетъ къ намъ въ руки, только бы узнать гнѣздо, гдѣ онъ скрывается, — воскликнулъ другой.

— Да я говорю тебѣ, что не дается онъ въ руки, невѣрный, — подхватилъ первый ораторъ. — Онъ и не скрывается, да какъ его узнаешь!.. Можеть, онъ и теперь среди насъ въ кофейнѣ, а только Мы не знаемъ, что это онъ.

При этихъ словахъ присутствующіе машинально подняли глаза и посмотрѣли другъ на друга; нѣсколько взоровъ съ любопытствомъ было устремлено на Огнянова.

Тотъ теперь страшно тянулъ третью чашку кофе и ежеминутно пускалъ облава дыма, который закутывалъ его своими волнами, но онъ чувствоваль устремленные на него взгляды, и капли пота потекли по его вискамъ. Онъ не могъ долѣе выдержать напряженнаго состоянія и выжидалъ удобный моменть, чтобы оставить кофейню и дохнуть чистымъ воздухомъ.

— Съ Божьей милостью, куда ѣдете? — спросилъ его одинъ.

— Въ Кинсуру, съ Божьей волей, — отвѣтилъ Огняновъ, спокойно развертывая длинный свалянный кисетъ, чтобы уплатить за кофе.

— Въ такой снѣгъ и непогоду?.. Ты бы лучше переночевалъ здѣсь: еще поспѣешь утромъ на базаръ.

— Путнику — путь, лягушкѣ — болото^[32], — отвѣтилъ съ усмѣшкой Огняновъ.

— Ты бабьи сказки разсказываешь, Рахмань-ага, твой гавурь не дьяволъ и не воронъ, а просто бунтовщикъ, какъ всѣ бунтовщики.

— Схвати-ка его!

— И схватимъ… Гнѣздо его мы пронюхали.

— Только бы попалъ онъ намъ въ руки, — воскликнуло нѣсколько турокъ съ кровожадными взглядами.

— Даю голову на отсѣченіе, что не сегодня — завтра бунтовщивъ Бойчо попадеть въ ловушку.

— А гдѣ его ищутъ, собаку?

— Спрятался въ одно среднегорское село, гавурское, нашелъ теплое мѣстечко. Вчера пошло туда нѣсколько полицейскихъ черезъ Баню, а другіе — черезъ абрашларскіе луга; затравимъ его..

— Такъ и ты за тѣмъ же идешь?

— За тѣмъ же. Въ Вериговомъ соберемся и оттуда двинемся.

Только теперь Огняновъ разсмотрѣлъ, что говорящій былъ полицейскій, котораго онъ раньше не замѣтилъ въ углу. Его еще болѣе стала душить эта кофейня, и, не смотря на подозрительные взгляды присутствую щихъ, онъ поклонился и вышелъ.

Очутившись снова на чистомъ воздухѣ, подъ открытымъ небомъ, онь вздохнулъ полной грудью и бросился на коня.

Через три часа пути, покрытый снѣгомъ и полузамерзшій, онъ остановился у Карнарской корчмы.

XXIX.
Любезный знакомый.

Карнарская корчма — это станція высокаго троянскаго прохода. Здѣсь путники переночевываютъ, подкрѣпляются пищей и отдыхомъ, и съ новымъ запасомъ силь продолжають подъем по склону Старой Горы. Но каждую зиму в продолженіе двухъ недѣль въ кормчу никто не заглядовалъ, потому что вѣтры загромождають снѣжными завалами старую римскую дорогу къ вершинѣ Балкана и она становится непроходимой. Тогда всякое сообщеніе между Өракліей и Дунайской Болгаріей прекращается, пока троянскіе кираджін (чумаки) не проложатъ съ громадными усиліими узкую тропинку. Какъ разъ теперь путь быль закрыть и корчма пустовала. Корчмарь-болгаринъ, маленькій, вѣчно улыбающійся человѣчевъ, съ тупо- умнымъ лицомъ, встрѣтилъ крайне вѣжливо своего гостя и ввелъ въ большую комнату, которая была предназначена для посѣтителей и для все- го, что угодно. Огонь горѣлъ и Огняновъ закурилъ трубку.

— Есть кто-нибудь? — спросилъ онъ корчмаря.

— Никого нѣтъ. Какъ запертъ Балканъ, такъ запирается и моя корчма… А вы куда, ага? — спросиль корчмарь, поглядывая съ любопыт- ствомъ на гостя.

— Можешь сварить мнѣ кофе? — спросилъ Огняновъ, вмѣсто отвѣта.

— Можемъ, можемъ, какъ не можемъ?… а куда вы ага? — настай валь корчмарь.

— Въ Троянь.

— А откуда?

— Изъ Бѣлой Церкви иду… Ну и дорожка..

— И я изъ Бѣлой Церкви, но въ Троянъ ты не проберешься… Я тебѣ говорю, ты мнѣ вѣрь… — болталь корчмарь, подавая кофе и упорно всматриваясь въ Огнянова, какъ бы стараясь его узнать.

Огняновъ нахмурился, чтобы избѣжать этихъ досадныхъ взглядовъ. Корчмарь бросилъ еще одинъ косвенный взглядъ и усмѣхнулся въ бороду.

— Корчмарь ты далъ мнѣ сладкое кофе^[33] — сказалъ Огняновъ строго и оставилъ чашку.

— Прости, я думалъ, что ты пьешь съ сахаромъ. Я приготовлю тебѣ другое…

— Не нужно!

— Нѣтъ, пей, пей, кофе, говорю тебѣ, доброе…

— Что новаго слышно?

— Ужасы, убійства, грабежи каждый день… Проѣзжихъ нѣтъ, Балканъ заперть, я раззоряюсь… Съ тѣхъ поръ, какъ вырыли Емексизъ- Пехлинана — ты его вѣдь знаешь турки сильно зашалили… Ишутъ будто бунтовщиковъ, а рѣжуть только невинныхъ людей. Я тебѣ правду говорю, ты мнѣ вѣрь…

Огняновъ удивился смѣлости корчмаря: такъ говорить можно было только передъ болгариномъ. Поэтому, въ своей роли турка, онъ сдѣлалъ кислую физіономію.

— Чорбаджи, ты болтаешь слиш- комъ много, смотри, какъ бы и тебѣ не попало.

— Я знаю, передъ кѣмъ я говорю, ага, — сказалъ корчмарь фамильярнымъ тономъ.

Огняновъ посмотрѣлъ на него съ еще большимъ удивленіемъ. Онъ перебилъ его сурово:

— Гявурь, ты, кажется, пьянъ!

— Графъ, не сердись, что и я на «Геновевѣ» плакалъ! — отвѣтилъ корчмарь уже по болгарски и, схвативъ руку Огнянова, поздоровался.

Огняновъ видѣлъ, что его узнали. Ему было это крайне досадно. Къ тому же, и лицо, и нахальныя манеры корчмаря ему были противны. Онъ измѣрилъ его взглядомъ и голодно спросилъ:

— Откуда ты, ваша милость?

— Изъ Бѣлой Церкви, Рачко Пердле! — отрекомендовался корчмарь и снова протянулъ руку, которая по- висла въ воздухѣ.

Но Рачко не оскорбился.

— Почему ты боишься меня, графъ? или ты стыдишься моего имени? Оно мнѣ досталось отъотца и я имъ горжусь… Что за дѣло до имени? имя- ничто, но человѣкъ, если онъ честенъ, то и имя его красиво… Спроси въ Бѣлой Церкви, кого хочешь, про Пердле и всякій тебе скажетъ… Ты меня слушай… Я держу домъ и имѣю трехъ дѣтей — дай Богъ и тебѣ ихъ такъ всякій меня и почитает… а человѣкъ чѣмъ живетъ? — честью да именемъ…

— Твоя правда, бай Рачко, умно ты говоришь…

— Правду я говорю, а ты не смотри, что я таковъ; я умница… Сколько народу и здѣсь видѣлъ… Я тебя какъ только увидѣлъ, сказалъ себѣ, посмотримъ, узнаетъ меня графъ.

Огняновъ не могъ припомнить, чтобы онъ когда-либо видѣлъ этого знаменитого человѣка…

— Ты давно ли держишь эту корчму?

— Годъ съ половиною, только на «Геновевѣ» я случился въ Бѣлой- Церкви, ты былъ графомъ.

— А ты не имѣешь ли чего дать мнѣ поѣсть?

— Что Господь даль, то и имѣю. — и Рачко положилъ въ грязную деревянную миску немного бобовъ съ краснымъ перцемъ, кислой капусты и хлѣба.

— И я тебѣ составлю компанію, — прибавилъ любезно Рачко, присаживаясь къ столу пообѣдать съ Огняновымъ.

Огняновъ ѣлъ молчаливо. Этотъ Рачко производилъ на него скверное впечатленіе своимъ нахальнымъ обращеніемъ и непрошеннымъ панибратствомъ.

«Что за грубый корчмарь и какъ глупъ!» — думалъ онъ. Какъ бы въ подтвержденіе его мыслей, Рачко налилъ двѣ чаши и сказалъ:

— Давай-ка, чокнемся! арш- маршъ, на здоровье! — и онъ прогло тилъ свою чашу кислаго вина. — Я вѣдь узналъ тебя сразу! Сколько разъ я здѣсь принималъ Левскаго и чокался съ нимъ!.. Мы съ нимъ были пріятели… И я самъ народный человѣкъ, не смотри на меня такь…

Огняновъ замѣтилъ противорѣчіе, или, вѣрнѣе, ложь, потому что дьяконъ Левскій умеръ три года тому назад. Это усилило его недовѣріе.

— Выпей же вино! Какъ? Ты не пьешь? Дай, я его выпью. — Рачко проглотиль и чашу Огнянова, сдѣлавъ ужасную гримасу отъ выпитаго уксуса.

Обѣдъ былъ съѣдень наскоро, вопреки желанію развеселившагося Рачка.

— Стой, чего ты спѣшишь? Развѣ ты не остаешься ночевать у меня? Я тебя оставлю на короткое время… хочу пойти въ Карнари… ты меня подожди. Останься тутъ этотъ вечеръ… мы потолкуемъ… Я самъ народный человѣкъ.

— Благодарю, бай Рачко, приготовь мнѣ коня, я поѣду дальше.

— Но дорога плоха… Я правду говорю тебѣ; ты меня слушай… Го- лову себѣ отрѣжу…

— Не нужно мнѣ этого, — отвѣтилъ сухо Огняновъ, затѣмъ прибавилъ нетерпѣливо: — Коня мнѣ!

Корчмарь вышелъ.

Огняновъ внимательно осмотрѣлъ комнату и прилегающія помѣщенія. Ему невольно вспомнился какрійнскій корчмарь, который предалъ Левского.

Корчмари по турецкимъ селамъ — болгаре по большей части; но нужда и привычка брататься съ турками сдѣлала изъ нихъ людей далеко не-безопасныхъ. А такая балда какъ Рачко, могъ и наиневиннѣйшимъ образомъ напакостить.

— Конь твой ждеть тебя, только дорога къ Трояну плоха… — сказалъ Рачко, входя въ комнату.

— Сколько тебѣ слѣдуетъ за меня и за коня.

— Ха, графь, ты прости, ты мой гость.

— Нѣтъ, ты скажи, сколько слѣдуетъ, а за гостеприимство твое и въ особенности за вино я очень тебѣ благодарень, — сказалъ иронически Огняновъ.

— Да, винцо того… только я не возьму съ тебя ничего ни за винцо, ни за ѣду, ни за сѣно… Я съ такихъ пріятелей…

— Если такъ, благодарю тебя, бай Рачко, — сказалъ Огняновъ, озираясь. — Нѣтъ ли здѣсь кого-либо еще?

— Только я и мальчикъ, графъ; но мальчика я послалъ въ Бѣлую- Церковь, онъ вернется сегодня вечеромъ. А теперь мнѣ нужно побѣжать въ деревню, да некого оставить. Останься-ка!

Огняновь посмотрѣлъ на одинъ изъ столбовъ, подпирающихъ потолокъ. Потомъ взялъ корчмаря за руку и сказалъ ему по пріятельски:

— Потерпи немного, бай Рачко, я тебя свяжу. — И Огняновъ снялъ одной рукой со стѣны возжи, а другой притиснулъ корчмаря въ столбу.

Корчмарь принялъ это за шутку.

— Хочешь привязать меня? Вяжи! — сказалъ онъ весело.

Огняновъ спокойно обвилъ веревку вокругъ столба и корчмаря. Рачко, видя серьезность дѣйствій Огнянова, сначала удивился, потомъ разсердился:

— Не шути! развѣ я гайдукъ, что ты меня вяжешь? — И Рачко

Огняновъ грозно ему сказалъ:

— Если крикнешь, я распорю тебѣ брюхо ножомъ.

Корчмарь, перепуганный, посмотрѣлъ на его оружіе… Онъ понял, что графъ не шутить, и сдѣлался кротокъ, какъ дитя.

— Я бы лучше хотѣлъ завязать твой языкъ, но такъ какъ это невозможно, то я и вяжу тебя, — сказалъ ему съ усмѣшкой Огняновъ, хорошенько притягивая его возжами къ столбу. Потомъ спросил:

— Когда вернется твой мальчикъ?

— Къ вечеру… — Рачко трепеталь.

— Ну, вотъ онъ тебя и развяжетъ. Съ Богомъ, бай Рачко, я ѣду въ Троянъ. Помни графа — но только въ умѣ…

И, положив около корчмаря нѣсколько денегъ, Огняновъ вскочилъ на коня и двинулся дальше.

XXX.
Посидѣлки въ Алтыновомъ.

Вместо того, чтобы ѣлать въ Бѣлую-Церковь, Огняновъ повернулъ въ Алтыново, лежащее въ западномъ углу долины. Хотя туда было всего два часа ѣзды, но дорога была тя- жела и конь утомлень, такъ что лишь къ вечеру, провожаемый воемъ волковъ, онъ достигъ селенія.

Онъ въѣхалъ въ болгарскій квар- таль (населеніе было тамъ смѣшан- ное из турокъ и болгаръ) и скоро остановился у воротъ бай Цанко.

Бай Цанко, родомъ изъ Клисуръ, но издавна поселившій въ Алтыно- вомъ, былъ простодушный, веселаго Брава селянинъ, страстно любившій Болгарію. У него часто гостили «апо- столы». Онь радостно встрѣтиль Огня — нова.

— Хорошо сдѣлалъ, что заѣхалъ ко мнѣ… Сегодня какъ разъ у меня посидѣлки, такъ на дѣвушекъ по- смотришь. Полегчаеть у тебя на душѣ, — сказалъ, усмѣхаясь, Цанко, вводя его въ комнату.

Огняновъ поспѣшилъ ему сообщить, что его ищутъ и почему.

— Слыхали, слыхали и мы, — сказалъ бай Цанко; — если мы тутъ запрятаны въ яму, такъ думаешь, что мы уже и не знаемъ, что дѣлается на бѣломъ свѣть.

— Не буду ли я опасень?

— Не безпокойся, говорю тебѣ; смотри, сегодня вечеромъ можешь себѣ выбрать дѣвушку, чтобъ знамя носила, — шутилъ Цанко, — вотъ, изъ этого окошка ты будешь всѣхъ видѣть прекрасно…

Огняновъ очутился въ маленькой темной комнаткѣ; черезъ маленькое окошечко можно было видѣть все, что дѣлается въ сосѣдней большой комнатѣ, гдѣ собрались теперь луч- щіе, наиболѣе видные парни и не- вѣсты села попрясть и пошить при- даное дочери Цанко, Донкѣ. Огонь весело горѣлъ и освѣщалъ стѣны, украшенныя только инонами Св. Ива- на Рыльскаго и глиняной разрисо- ванной посудой на полочкахъ. Ме. бель была такая же, какъ и во всѣхъ болѣс состоятельныхъ домахъ: лавки, умывальникъ, шкафъ огромныхъ размѣровъ съ приданымъ Донки и столъ. На постланныхъ на полу коврикахъ изъ козьяго мѣха и р огожкахъ сидѣли гости. Кромѣ огня печки, комнату еще освѣщали двѣ керосиновыя лампочки — роскошь этого вечера.

Огняновъ давно уже не присутствовалъ на такомъ любопытномъ собраніи. Спрятанный въ темной комнатѣ, онъ внимательно слѣдилъ за наивными сценами деревенской жизни.

Дверь отворилась и въ комнату вошла жена Цанко, разговорчивая баба и сплетница. Она присѣла въ Огнянову и принялась ему указывать наиболѣе красивыхъ дѣвушекъ, давая при этомъ необходимыя разъясненія.

— Видишь тамъ, краснощекую, толстую? Это Стайка Чонина… Посмотри, какъ жалко, жалко смотритъ на нее Иванъ Боримечка. Онъ лаетъ, какъ настоящая овчарка, когда хочетъ смѣшить ее… Она очень работящая, проворная и чистая. Только, сильно она толстѣетъ, бѣдная, но когда замужъ выйдеть, такъ похудѣетъ… Ваши-то, наоборотъ, толстѣютъ, какъ поженятся… А влѣво отъ нея — Цвѣта Проданова; она любится вотъ съ тѣмъ, что усы оттопырены… Вишь, какая вертлявая, такъ и стрѣляетъ глазами на всѣ четыре стороны! Но вообще добрая дѣвка. Около Цвѣты стоить Драганова Цвѣта, а возлѣ нея — Райка-поповна… Я бы ихъ не отдала за двадцать филиппопольскихъ турчанокъ; смотри, какія бѣлыя шеи, какъ у куропатовъ. Цанко нашъ сказалъ разъ, что если бы ему дали одну изъ нихъ укусить въ подбородокъ, онъ бы отдалъ памидевскій виноградникъ на Малъ-Тепе, а я его за это, распутнаго, тогда кочергой хватила. А видишь ты вонъ ту, вправо отъ толстой Стайки? Это — дочка Каре-Велювы, нашего богача. Сваталось за нее пять лучшихъ молодцовъ, да не даетъ ея отецъ…

Огняновь кое-что слушал, кое-что пропускалъ мимо ушей; онъ былъ всецѣло поглощенъ картиной, а не ея толкованіемъ. Болѣе смѣлыя дѣвушки перешучивались съ парнями, лукаво издѣвались надъ ними и за ливались веселымъ смѣхомъ. Мужская половина, съ своей стороны, громогласно хохотала, отпуская шутки и бросая стрѣлы въ женскую болтливую половину.

— Ну, довольно нахохотались, теперь спойте что-нибудь, — крикнула весело хозяйка, которая оставила Бойчо, чтобы пойти снять съ огня горшки, гдѣ готовилось угощенье. — Радо, Станке, запойте-ка, посрамите нашихъ парней, они беззубаго гребня не стоять…

Рада и Станка не ждали поваго приглашенія и запѣли, а за ними и всѣ остальныя; поющія раздѣлились на двѣ половины; одинъ хоръ пѣлъ одинъ стихъ и, окончивъ его, умол- калъ; тогда второй хоръ повторялъ этотъ же стихъ. Первый хоръ, въ которомъ были первоклассныя пѣвицы, цѣлъ тенора, второй — болѣе низкой нотой.

«Добра ле[34], двое молодыхъ, Добра ле,
полюбилися
«Добра ле, полюбилися, Добра ле, уж
съизмала,
«Добра ле, вотъ встрѣтились, Добра ле,
вчера вечеромъ,
«Добра ле, они встрѣтились, Добра ле,
на улицѣ,
«Добра ле, на улицѣ, Добра ле, въ тем-
нотѣ,
«Добра ле, усѣлись они, Добра ле, и
разговаривали...
«Добра ле, ужъ мѣсяць, Добра ле, рогъ
показалъ,
«Добра ле, звѣзды небо, Добра ле,
усыпали,
«Добра ле, а молодые, Добра де, все
еще сидятъ,
«Добра ле, все еще сидятъ, Добра ле,
и разговариваютъ,
«Добра ле, пода въ ея ведрахъ, Добра ле,
льдомъ покрылася,

«Добра ле, коромысло, Добра ле, въ
Яворъ выросло,
«Добра ле, а молодые, Добра ле, все
еще сидять...

Когда дѣвушки кончили пѣсню, раздались похвалы со стороны парней, каждый хотѣлъ думать, что про него пѣлась пѣсня. Иванъ Боримечка кидаль взоры на Стайку Чойнину, точно съѣсть ее хотѣлъ, а она, какъ ни въ чемъ не бывало, принялась за шутки.

— Эта песня поется въ помолвкѣ! — загремѣлъ онъ своимъ зычнымъ гласомъ.

Всѣ парни засиѣялись, подражая дѣвушкамъ, которыя дьявольски-лукаво смотрѣли на Боримечку.

Онъ былъ ростомъ съ цѣлую гору; но при этомъ ростѣ и геркулесовскихъ силахъ онъ обладалъ худым, костлявымъ лицомъ, изрытымъ оспой и довольно глупымъ. Онъ былъ большой любитель пѣнія и имѣлъ голосъ, соотвѣтствующій своему росту.

Боримечка разсердился. Онъ незамѣтно отошелъ въ сторону и черезъ нѣкоторое время залаялъ надъ головами присутствующихъ, какъ старая овчарка; дѣвушки, перепуганныя, отчаянно запищали, расхохотались. Въ отместку, онѣ принялись его дразнить. Одна запѣла:

«Иване, голубокъ красивый,
«Иване, тонкая тополь.

Смѣхъ.

Другая подхватила:

«Иване, тощенькій медведь,
«Иване, долга кочерга!

Снова хихиванье, смѣхъ. Боримечка вскипѣлъ. Онъ посмотрѣлъ съ тупымъ удивленіемъ на щекастую Стайку, которая пропѣла послѣдніе комплименты своему обожателю, раскрылъ ротъ, подобный пасти, и заревѣлъ:

«Тетка Пейкѣ говорила:
«Пейка, дѣвка моя, Пейка!
«Такъ уже говорять всѣ люди,
«Люди близкіе сосѣди,
«Что ты, Пейка, растолстѣла...
«- Тетка, родненькая тетка, 

«Пусть себѣ болтають люди,
«Люди, близкіе соседи.
«Я вѣдь толстая и красная,
«Я вѣдь круглая,
«Оть отцовскаго все хлѣба,
«Хлѣба бѣлаго пшеничнаго,
«Что пока я испеку его,
«Я корзину винограду
«Полную съедаю,
«Ведро вина выпиваю».

Оть этой жестокой шутки Стайка вся перемѣнилась; щеки ея стали еще краснѣе, но глаза опустились долу в грудь подымалась высоко. Злобное хи- хиканье подругъ жгло ея сердце. Нѣ- которыя насмѣшницы съ притворнымъ простодушіемъ спросили:

— Какъ же это, развѣ можно вмѣстѣ и виноградъ ѣсть и вино пить? Эта песня лжетъ.

— Да это и видно: или пѣсня лжетъ, или дѣвка лжетъ.

Эта лукавая критика еще болѣе разъярила Стайку. Она бросила мстительный взгляд на побѣдоноснаго Боримечку и запѣла дрожащимъ отъ гнѣва голосомъ:

«Пейке, садовый цветочекъ!
«Пусть твои длинныя косы
«И мое давне святанье
«Дай Богъ, пусть не пропадуть!
«Дай-ка, Пейке, поженимся!
- «Іонко, ты черный работникъ,
«Коли бы Пейка любила
«Такихъ свинопасовъ, какъ Іонко,
«Таких свинарей господарскить
«И черныхъ боярскихъ ратаев,
«Она бы парнями дворъ городила,
«Тебя бы Iонко въ плетень вту-
рида,
«Вмѣсто порога тебя бъ положила,
«Да какъ бы въ поле телять вы-
гоняла,
«Да башмачки бы свои замарала,
«О тебе бы Iонко ихъ вытирала».

Страшная месть за кровавую обиду. Стайка гордо смотрѣла кругомъ себя. Ножъ ея ударилъ въ живое мясо. Иванъ Боримечка, какъ поражен- ный, неподвижно стоялъ съ широко вылученными глазами. Вдругъ гря- нуль страшный, неудержимый хохоть. Вся компанія хохотала, вперивъ лю- бопытные взоры въ бѣднаго Ивана. От стыда и нестерпимой боли уязвлен- наго самолюбія слезы выступили на его глазахь. Это еще болѣе усилило смѣхъ молодежи. Хозяйка воскликнула:

— Къ чему такія насмѣшки? Развѣ хорошо дѣвкамъ такъ держаться съ парнями, вмѣсто того, чтобы болтать и миловаться, какъ голубкамъ?

— Такъ, такъ, голубочки, — замѣтила одна насмѣшница, только съ обѣихъ сторонъ у нихъ горбочки.

Опять расхохотались веселыя дѣвушки.

— Милые бранятся, только тв- шатся, — сказалъ примирительнымъ тономъ Цанко.

Иванъ Боримечка сердито вышелъ, какъ будто затѣмъ, чтобы показать несправедливость замѣчанія Цанка.

— А которые милы другъ другу, тѣ и ровня, — сказала Неда Ляговичина.

— Недо, знаешь ли? И обиженнымъ Господь помогаетъ, — отозвался Коно Горанъ, брать Боримечки.

— Парни, а вы бы спѣли старую гайдукскую пѣсню, какую нибудь, пусть сердце вернется на свое мѣсто, — пригласиль Цавко.

Парни тотчасъ дружно запѣлъ:

«Бѣдняга, Стоянъ, эхъ, бѣдняга,
«На двухъ дорогахъ его поджидали,
«На третьей дорогѣ поймали,
«Обвили его веревками крѣпкими,
«Связали богатырскія руки.
«И привели Стояна
«Во дворъ попа Ерина.
«А попъ имѣлъ двухъ дочек,
«И третью - Ружу сноху:
«Ружа била масло
«У садовой калитки,
«А дочки дворъ подметали.
«И такъ Стояну говорили:
«Эхъ, господине Стояне,
«Заутра тебя вѣдь повѣсять
На царскомъ широкомъ дворѣ,
«И будетъ поворъ твой смотрѣть
«Царица, а съ ней ея дѣти».
«Стоянь и говорить Ружѣ:
«Ружо, попова сноха,
«Не жалко мнѣ живота,
«Не милъ мнѣ бѣлый свѣть:
«Удалый не жалѣетъ, не плачеть.
«Но молю тебя, Ружке,
«Вымой мою ты рубаху,
«И расчеши мои волосы, 

«То дорого мнѣ, Ружке,
«Какъ человѣка повѣсять,
«Пусть его рубаха бѣлѣется,
«Пусть его волосы развиваются...»

Огняновъ слушаль съ тайнымъ трепетомъ конецъ этой пѣсни.

— Этотъ Стоянъ, — подумалъ онъ, типичный легендарный болгарскій тай- дунъ, съ мрачно-спокойнымъ взгля- домъ на смерть. Ни слова сожалѣнія, раскаянія, надежды… Онъ только хо- четь умереть красивымъ… Если бы этотъ геройскій духъ вселился въ ны- нѣшнихъ болгаръ!.. О, тогда я былъ бы спокоен за исходъ борьбы… О такой борьбѣ я мечтаю и такія си- лы ищу… Умѣть умереть — это за- логъ побѣды…

Въ это время заиграла свирѣль. Игра, сначала нѣжная и меланхоли- ческая, становилась все сильнѣе, поды- малась выше; глаза игрока блистали, лицо горѣло воодушевленіемъ, ясные звуки звенѣли и наполняли ночь див- ной горной мелодіей. Эти звуки пе- роносили душу слушателей на бал- канскія вершины и утесы; они напо- минали то горныя долины, то тре- петаніе тѣней, гдѣ отдыхаютъ па- стухи со своими стадами, то горные пахучіе васильки, эхо скалъ и зами раніе любовнаго вздоха въ долинѣ… Свирѣль — это арфа болгарскихъ горъ и долинь!

Всѣ сидѣли и слушали, какъ оча- рованные, наслаждаясь родными и по- нятными звуками этой музыкальной поэзіи. Слушала и сама хозяйка, вы- прямившись передъ горящей печкой и опершись руками въ бока. Но въ истинномъ восторгѣ находился Огняновъ, который едва удержался, чтобы не захлопать въ ладоши.

Шумные разговоры и смѣхъ возоб- новились. Огняновъ услышалъ свое имя и сталь прислушиваться. Петръ Овчаровъ, Райчинъ, Спиридонче, Иванъ Остень и нѣкоторые другіе говорили о будущемъ возстаніи

— Я уже совершенно готовъ къ свадьбѣ, ожидаю только револьвера изъ Филиппополя. Послалъ сто семьдесять грошей за него; трехъ барановъ продаль, — сказалъ Петръ Овчаровъ, предсѣдатель мѣстнаго революціоннаго комитета.

— Только мы не знаемъ, когда поднимется знамя. Одни говорять — къ Благовѣщенью окровавими ножа, другіе къ св. Георгію, а дядя Божичъ, тотъ откладываеть на начало мая… — сказалъ Спиридонче, красивый, стройный парень.

— Ты смотри, какъ кукушка за- кукуеть и гора зашумить, тогда… но а и теперь готовъ: кто знаетъ, когда часъ ударить.

— Эхъ, наша Стара-Гора, много она удалыхъ видѣла и еще увидить, — сказалъ Иванъ Остень.

— Петре, ты говоришь объ учи- телѣ: онъ двѣ души пристукаль, а? Молодчина!

— Когда ужъ прійдеть-то онъ въ намъ въ гости, я бъ ему подѣловалъ руку, что такъ хорошо погладила, — замѣтилъ Райчинь.

— Онъ насъ предупредилъ, но и мы постараемся сдѣлать, какъ онъ. И наша милость кое-что понимаетъ въ ремеслѣ, — сказалъ Иванъ Остенъ.

Иванъ Остенъ былъ удалецъ и рѣд- кій стрѣлокъ. Ему приписывали и убійство въ прошломъ году Дели-Ахмеда. Поэтому и мѣстные турки подстерегали его, но безуспѣшно до нынѣ.

На посидѣлкахъ пили и за здоровье Огнянова.

— Дай Богъ, чтобы мы его скоро увидѣли живымъ и здоровымъ… Берите примѣръ, парни, съ него, — сказалъ Цанко, опрокидывая чашу вина

— Бьюсь объ закладъ объ что угодно, — отозвалась нетерпѣливая жена Цанко, — не сегодня — завтра онъ, какъ соволъ, прилетитъ къ намъ.

— Что ты говоришь, хозяйка, а я какъ разъ уѣзжаю въ Карлово! — воскликнулъ съ огорченіемъ Райчин — Если пріѣдеть, задержите его до Ро- ждества. Мы повеселимся тогда.

- Что тамъ за шумъ на улицѣ? - воскликнулъ Цанко и, не допивъ вина, всталъ.

Дѣйствительно, снаружи раздались крики мужчинъ и женщинъ. Гости тоже поднялись. Въ это время вошла хозяйка, чрезвычайно взволнованная, и объявила:

- Дѣло кончено, благослови Боже!

- Какое? Что?

- Боримечка похитилъ Стайку. Всѣ крикнули, пораженные этой новостью.

- Схватиль ее, разбойникъ, и по- несъ на плечахь, Какъ весенняго ягненка, къ своимъ.

Раздались веселыя восклицанія.

- Да какъ это онъ? А! такъ вотъ почему онъ ушель раньше, а за нимъ его брать Горанъ.

- Подстерег ее за плетнемъ, у воротъ, — продолжала Цанковица, — и схватил Стайку! Проклятый Воримечка, кто бы могъ подумать?

- Правду же мы говорили, что подходять они другъ къ другу - замѣтилъ одинъ.

- Она жирная сербская свинья, а онъ - венгерская лошадь, — смѣялся другой.

- Пусть будуть живы и здоровы, завтра будемъ пить руйное вино, - сказалъ Цанко.

- Такъ и на мою долю дадуть, я имѣю право, — орала его жена; - это я ихъ сосватала.

Черезъ короткое время развеселив- шіеся гости разошлись.

XXXI.
Турецкая полиція.

Цанко зашелъ къ Огнянову въ тем- ную комнату.

- Что, Бойчо, понравилась тебѣ наша вечерка?

- Чудно, превосходно, бай Цанко!

- А пѣсни?

- Я слушалъ съ наслажденіемъ...

Вошла и Цанковица со свѣчей въ рукѣ.

- Стучать въ ворота, - сказала она.

- Вѣрно опять отъ Стайкиныхъ, можеть, отъ нась и дѣвку потре- бують... Да какое намъ дѣло! Но вошла Донка и сказала, что сту- чать полицейскіе; ведетъ ихъ дѣлъ Дѣйко, староста.

- Черть ихъ побери вмѣстѣ съ дѣдомъ Дѣйкой! Буда я ихъ дѣну, этихъ свиней? Это не за тобой, успо- коилъ онъ Огнянова, - однако спрячься ... Жена, покажи учителю куда...

И Цанко вышелъ. Черезъ короткое время онъ вернулся съ двумя турками, закутанными въ бурки и засыпанными снѣгомъ. Они сердились.

- Почему ты держалъ насъ цѣлый чась на улицѣ, невѣрный? - проворчалъ одноокій полицейскій, отряхия снѣгъ съ своей бурки.

- Заморозилъ насъ, пока открылъ дверь! — кричалъ другой, маленькій и безусый.

Цанко пробормоталъ какое-то извиненіе.

- Что бормочешь? Пойди, заколи цыпленка и положи яйца въ масло,

Цанко хотѣлъ что то сказать. Одноокій полицейскій закричал:

- Не медли, гявурь, бѣги скорѣе, скажи хозяйкѣ приготовить ужинь?.. Или ты думаешь угощать насъ твоими сливами да орѣховыми скорлупками? — сказалъ онъ, бросая презрительный взглядъ на неубранные еще остатки угощенья.

Цанко направился къ двери исполнить приказаніе. Безусый ему крик- нуль:

— Стой, куда ты отправилъ до чекъ?

— Они пошли по домамъ, поздно было, — отвѣтилъ Цанко, съ котораго хиѣль окончательно сошелъ.

Иди, позови ихъ снова, пусть поужинаютъ съ нами, да поднесуть намъ по чашѣ вина… Затѣмъ ты ото- сладъ? Цанко смотрѣлъ испуганно.

— Гдѣ твоя дѣвушка?

— Легла уже спать, ага!

— Разбуди ее, пусть намъ при- служить, — сказалъ одноокій, просу- шивая у огня свои мокрыя онучи.

— Не пугайте моего ребенка, ага, — сказалъ умоляюще Цанко. - Вошель староста и смиренно вы- тянулся у дверей.

— Скотъ! и ты водилъ насъ по двадцати доманъ, чтобы мы стучались какъ нищіе! насилу привелъ насъ сю- да! Куда дѣвались ваши…?

Онъ назвалъ дѣвушекъ ругательнымъ словомъ.

Болгаре проглотили оскорбленіе. Они привыкли къ этому. Долгіе вѣ- ка рабства создали поговорку: прекло- ненную голову мечь не сѣчетъ. Цанко молилъ Бога, чтобы они не позвали его дочери.

— Чорбаджій, — спросилъ одноокій полицейскій, — вы готовите бунть?

Цанко смѣло отрекся.

— Что же дѣлаетъ здѣсь этотъ ножь? — сказалъ безусый, подымая ножъ Петра Овчара, который его за- былъ на коврѣ.

— А, чорбаджій, такъ вы готовите бунтъ, а? — спросилъ съ ехидной устѣшкой одновій.

— Нѣтъ, ага, мы мирные подданные царя, — отвѣтилъ Цанко, стараясь казаться спокойнымъ; а этотъ ножъ забыть вѣрно кѣмъ-либо изъ гостей.

— Чей онь?

— Не знаю, ага.

Полицейскіе всматривались въ какіе-то желтые кружки на ножѣ. Видно было, что это слова.

— Что это за слова? — спросили они у Цанка.

Цанко присмотрѣлся: на тупой сторонѣ было выдѣлано желтой проволокой: «свобода или смерть», а въ другомъ мѣстѣ было обозначено имя хозяина.

— Это виноградные гроздья, — солгаль Цанко.

Одноокій двинулъ его грязнымъ сапогомъ въ лицо.

— Невѣрный, если ты видишь у меня одинъ только глазъ, такъ думаешь, что я слѣной?

Отвѣтъ Цанко зародилъ въ нихъ сомнѣніе.

— Писарь, иди сюда!

— Писарь вошелъ съ пирогомъ въ рукѣ, который онъ пекъ у Цанковицы. Увидя ножъ въ рукахъ полицейскихъ, онъ задрожалъ отъ страха.

— Прочитай туть!

Писарь прочиталъ и смутился.

— Не могу хорошенько разобрать, ага!

Безусый схватилъ нагайку и уда- риль. Бичъ свистнули и обвился два раза вокругъ шеи писаря. По щекѣ его потекла струйка крови.

— Проклятый народъ!

Писарь безмолвно вытираль кровь.

— Читай, или, я всажу тебѣ ножъ въ горло! — крикнулъ полицейскій. Потерявшійся писарь видѣлъ, что нѣтъ спасенія. Приходилось покориться.

— Петръ Овчаровъ, — прочиталь онъ, нарочно запинаясь.

— Ты знаешь его?

— Онъ нашего села.

— Не зовуть-ли Чобанъ^[35] Петре? — спросилъ одноокій; видно было, что немного смыслить по болгарски.

— Такъ, ага, — и писарь подаль ему ножъ, мысленно благодаря святую Троицу, что онъ перескочилъ че черезъ страшныя слова. Но было еще рано радоваться.

— Посмотри и съ той стороны, — сказалъ полицейскій.

Писарь испуганно наклонился снова надъ ножемъ; онъ колебался. Въ это время онъ замѣтилъ своимъ правымъ глазомъ, что безусый готовится нанести ему новый ударъ наганкой.

— Свобода или смерть, написано, ага.

Одноокій привскочиль.

— И свобода, а? — улыбнулся онъ зловѣще; — кто сдѣлалъ этотъ ножъ? Чобань Петре гдѣ, а?

— Гдѣ же ему быть, ага? У себя он.

— Иди, покличь его… -- Писарь тронулся. Стой, и я пойду съ тобой, дубина!

И безусый накинулъ бурку и вышелъ съ нимъ.

— Вотъ какъ, и чобанъ изъ по- роды гайдуковъ!

Въ это время Цанко побѣжалъ къ своей женѣ, которая готовила съ проклятіями ужинъ.

— Донке, пойди, дѣточка, ночевать въ дадѣ, перелѣзь черезъ плетень, — сказалъ Цанко своей дочери, которая показалась, вся блѣдная, въ дверяхъ.

— И откуда ихъ снова притащилъ Дѣйко? И на той недѣлѣ привелъ къ намъ двухъ, — ворчала Цанковица.

— Да что было дѣлать человѣку? — сказалъ Цанко, — водилъ онъ ихъ повсюду, такъ нѣтъ, хотятъ, вишь, сюда, здѣсь пѣсни услыхали, разъ пять наклали ему въ спину.

Цанко снова вернулся къ одноокому.

— Чорбаджій, куда ты дѣвался? — давай сюда водки и закуску.

— Нѣтъ его, чобана, — объявилъ сердито безусый, входя съ писаремъ.

— Все село надо будеть вверхъ дномъ перевернуть, а разыскать этого бунтовщика, — сказалъ одноокій, глотая водку.

— Не попытать ли сперва его отца? — спросилъ тихо безусый и потомъ шепнуль что-то. Одноокій одобрительно кивнул головой.

— Староста, пойди-ка, приведи стараго, мы его разспросимъ; возьми и это, — сказалъ безусый и подаль ему бутылку изъ подъ водки.

— Кабакь заперть теперь, ага.

Вмѣсто отвѣта, одноокій далъ ему сапогомъ по лицу. Будучи по природѣ немного благодушнѣе своего товарища, онъ дѣлался звѣремъ, лишь только выпивалъ водки.

Черезъ четверть часа пришелъ дѣдъ Стойчо. Это былъ человѣкъ, лѣтъ пятидесяти, съ живымъ, энергичнымъ лицомъ, на которомъ можно было прочитать сильную волю и упорство.

— Стойчо, скажи, гдѣ твой сынъ, вѣдь ты знаешь, куда онъ спрятался, смотри, а то попадетъ въ твою голову.

Говоря это, одноокій жадно приложился къ горлышку бутылки съ водкой. Глазь его заискрился. Онъ подалъ бутылку товарищу.

— Не знаю, гдѣ онъ, ага, — отвѣтиль старикъ.

— Ты знаешь, гявуръ, знаешь! — злобно проворчалъ полицейскій.

Старикъ снова сказалъ, что не знаеть.

— Ты намъ скажешь!

— Зубы всѣ тебѣ выбьемъ; исполосуемъ, — заораль безусый.

— Что хотите, то и дѣлайте со мною, больше одной души не отымете, — отвѣтилъ твердо старикъ.

— Ступай, да подумай немного… послѣ раскаешься… — приказалъ ему съ притворной кротостью одноокій. Онъ хотѣлъ получить отъ дѣда Стойки выкупъ, о которомъ намекнулъ ему писарь.

Но дѣдъ Стоянъ не двигался.

Полицейскіе переглянулись, удивленные такой дерзостью и } одновременно бросили звѣрскій взглядъ на старика.

— Ты слыхалъ, старикъ? — крикнулъ одноокій.

— Мнѣ не о чемъ подумать, пустите меня домой, отвѣтилъ онъ мрачно.

Полицейскіе взбѣсились.

— Писарь, повали этого старика! — И одноокій схватилъ нагайку.

Писарь и Цанко принялись молить о помилованіи старика.

Вмѣсто отвѣта, онъ толкнул его ногой. Старикъ грохнулся о землю.

Посыпались жестокіе удары. Дѣдъ Стойчо нѣкоторое время кричалъ, пыхтѣлъ, стоналъ, наконецъ умолкъ. Обильный потъ покрылъ лицо мучителя: онъ усталъ отъ работы.

Избитаго старика выволокли изъ комнаты, чтобы привести его въ чувство.

— Когда придетъ въ себя, приведете его снова, я его заставлю говорить.

— Молимъ тебя, Хаджи-ага, пощадите этого стараго человѣка, онъ не вынесеть новыхъ мукъ и умреть, — умоляюще сказалъ Цанко.

— Лишь бы царь жилъ, а бунтовщиковъ въ черту! — разсердился вдругъ безусый… Да и ты какъ разъ годишься на висѣлицу! Ты собираешь у себя бунтовщиковъ, ты, должно, чобана скрываешь. Надо поискать у тебя.

Цанко невольно измѣнился въ лицѣ. Одноокій, какъ Ни былъ пьян, замѣтилъ его смущеніе.

Онъ вдругъ обернулся къ безусому:

— Юсуфь-ага, давай-ка, поищемъ, у этого гявурина что-то есть. И онъ поднялся.

— Пожалуйте, — глухо сказалъ Цанко и повелъ ихъ съ фонаремъ въ рукахъ.

Онъ водилъ ихъ повсюду, исключая темной комнатки. Наконецъ, онъ посвѣтилъ и тамъ. На почернѣвшемъ потолкѣ имѣлась дыра. Когда она была закрыта, ничего не было замѣтно. Цанко былъ увѣренъ, что черезъ эту дыру Огняновъ пролѣзъ на чердакъ и закрылъ за собой заслонку. Поэтому онъ спокойно ввель турокъ въ комнату и освѣтилъ ее. Первый его взглядъ былъ брошенъ на потолокъ.

Дыра была совершенно открыта.

Цанко оцѣпенѣлъ. Турки осмотрѣли комнату.

— Что это за отверстіе?

— На чердакъ, — прошепталъ Цанко. Ноги его дрожали и онъ прислонился спиной къ стѣнѣ.

Безусый замѣтилъ его испугъ.

— Посвѣти-ка получше, я взберусь, — сказалъ онъ. Но внезапно какая-то непріятная мысль мелькнула въ его головѣ и онъ позвалъ своего товарища.

— Хасанъ-ага, ты выше меня; писарь, подставь-ка спину.

Хасань-ага, сильно опьянѣвшій, взлѣзъ на спину писаря.

— Чорбаджій, дай-ка фонарь, не видно.

Цанко, бѣлый, какъ полотно, машинально протянулъ фонарь.

Одноокій просунулъ сначала фонарь, потомъ и голову свою въ отверстіе. По движеніямъ его тѣла и видно было, что онъ повертывалъ голову во всѣ стороны чердака.

Потомъ онъ опустился, соскочиль на землю и спросил:

— Чорбаджій, кого ты спряталъ зцѣсь?

Цанко изумленно смотрѣлъ. Онъ не знал, что отвѣтить. Онъ испыталъ въ этотъ вечеръ столько мученій и страховъ, что ему казалось, что онъ грезитъ. Мысли его перепутались. На вторичный вопросъ онъ что-то испуганно пробормоталь.

— Этотъ бунтовщикъ дасть болѣе ясный отвѣтъ въ Клисурахъ. Тамъ есть добрая темница… А эту ночь онъ проведетъ тутъ…

И полицейскіе заперли его въ темной комнаткѣ. Цанко былъ такъ потрясень, что лишь черезъ нѣсколько минуть пришелъ въ себя. Онъ схватиль себя за голову, какъ бы опасаясь, что вотъ-вотъ разсудокъ ее оставить. Лишенный твердости духа, онъ чувствовалъ себя надломленнымъ отъ страданій. Онъ отчаянно застали и застоналъ.

Въ дверь постучались и послышался голосъ Дѣйки.

— Что ты думаешь дѣлать теперь, Цанко?

— Не знаю, бай Дѣйко, научи меня!

— Ты знаешь, гдѣ у туровъ слабое мѣсто. Закрой глаза, и дай, толь ко этимъ и вырнешься… Иначе, будуть тебя таскать по полиціямъ и судамъ, пока не пропадешь. Бѣдный дѣдъ Стойчо, и онъ, еслибъ далъ немного, не сталъ бы жертвой. Давай-ко, Цанко, откупись деньгами отъ мукъ.

Пришла и хозяйка, вся въ слезахъ.

— Цанко, дадимъ, не жалко вл- чего. Цанко! Изъ рукъ этихъ зло- дѣевъ человѣкъ живымъ не выйдеть… Дѣдо Стойку уже умер.... Охъ, мать моя, до чего мы дожили!..

— Что же мы дадимъ, жено? Ты, вѣдь, знаешь, у насъ нѣть денег.

— Дадимъ вревъ^[36]

— Донкинъ вревъ изъ денегъ?

— Да, дадимъ его, только этимъ и откупимся… Видишь, они и о Донкѣ теперь спрашиваютъ, звѣри проклятые!

— Дѣлай, жена, какъ знаешь, а я уже потерялъ разсудовъ… — застоналъ Цанко.

Цанковица и Дѣйко ушли.

Черезь короткое время блеснулъ свѣтъ и двери отворились.

— Цанко, выходи, простили тебя, — сказалъ Дѣйко; аги стали снова добрыми людьми. И ножъ тебѣ отдаютъ, чтобы ты не боялся болѣе. Дешево мы откупились.

Потомъ, наклонившись къ уху Данко, прошепталъ ему:

— Не долго ужь ждать, а тамъ или мы ихъ, или они насъ… Такъ жить нельзя…

XXXII.
Око за око, зубъ за зубъ.

Въ это самое время Огняновъ стучалъ въ ворота Петра Овчара. Не будучи въ силахъ вынести зрѣлища всѣхъ этихъ злодѣйствъ, на которыя онъ смотрѣлъ черезъ щель въ потолкѣ; не будучи въ состояніи удержать руки отъ кровавого отомщенія за всѣ эти звѣрства, какъ бы это отомщеніе ни было безразсудно и къ какимъ послѣдствіямъ оно ни привело бы, Огняновъ, какъ безумный, бѣжалъ по улицѣ прямо къ дому дѣда Стойки.

— Гдѣ Петра? — спросилъ онъ, забывъ, что онъ скрывается.

— Это ты, учитель? — спросила заплаканная мать.

— Гдѣ вашъ Петра, Стойковица?

— Сынко, только потише, чтобы не услыхали… Петръ у Боримечки.

— А гдѣ живетъ Боримечка, бабо?

— Около хаты дѣда попа, тамъ, знаешь, новыя ворота. Только берегись, сынко.

Бѣдная женщина не подозрѣвала, что дѣдъ Стойко уже отдаль Богу душу. Огняновъ помчался. Онъ не чувствовалъ подъ собой ногъ. Когда онъ уже приближался къ дому попа, показалась какая-то шумная компанія. Огняновъ узналъ голосъ Петра. Онъ остановилъ парней.

— Учитель! — узнали его всѣ.

— Это я, братья, куда идете?

— Мы были у Боримечки, — отвѣтиль Петрь, — въ эту ночь онъ похитилъ себѣ невѣсту, такъ мы ходили къ нему вина выпить… Теперь, посмотрѣль-бы ты, какъ они сговорились! Точно родились другъ для друга… А ты когда пріѣхалъ?

— Петре, пойдемъ-ка, я скажу тебѣ пару словъ.

И они оба отошли въ сторону.

— Прощайте, доброй ночи, — сказаль Петръ своимъ товарищамъ и быстро пошелъ съ Огнановымъ. Пришли домой.

— Вернулся отець? — спросилъ онъ свою мать.

— Еще его нѣтъ, сынко.

Огняновъ увелъ его въ сарай.

— Слушай, Петре, — сказалъ онъ, — твоего отца били сильно за тебя… Эти скоты могутъ еще боль шую бѣду натворить у Цанка. Мы не можемъ удержать ихъ отъ зло- дѣйствъ иначе, какъ оружіемъ. Я бы могъ самъ размозжить ихъ головы тамъ, но побоялся послѣдствій. Не должно намъ идти къ Цанко.

— Я хочу отомстить, брать!

— И я жажду мести, Петре, и страшной, по безопасной для насъ.

— Какъ же это сдѣлать? — спросиль Петро, снимая ружье со стѣны.

— Потерпи, обдумаемъ.

— Я не могу думать, я долженъ пой ти посмотрѣть, что дѣлаютъ съ отцомъ!

Огняновъ, самъ сильно возбужден- ный, старался, однако, всѣми силами удержать этого буйнаго юношу отъ естественнаго, но гибельнаго поступка. Если бы Петръ пошелъ къ Цанкову, началось-бы кровопролитіе. Огняновъ думалъ, что часъ рѣшительной борь- бы еще не наступилъ. И жалко ему было этого горячаго парня, который могъ погибнуть и преждевременно, и безполезно.

Но напрасны были всѣ его усилія. Петръ ревѣлъ:

— Долженъ отомстить за моего отца, а тамъ пусть весь свѣтъ погибнеть!

Онъ съ силой оттолкнулъ Огнянова, который его удерживалъ, и побѣжалъ къ воротамъ.

Огняновъ былъ въ отчаяніи, но видѣлъ свое безсиліе повлиять на эту неукротимую кровь.

Но прежде чѣмъ Петръ добѣжаль до воротъ, въ нихъ постучались. Онъ приготовилъ ружье и отворилъ. Трое болгаръ, сосѣдей Цанка, несли на коврѣ дѣда Стойка, вѣрнѣе — трупъ его.

— Приказалъ тебѣ долго жить, Петеръ, — сказалъ ему одинъ селянинъ.

Дворъ ваполнился женскимъ визгомъ и плачемъ. Стойковица рвала на себѣ одежды и кидалась на закоченѣвшее тѣло своего хозяина, Огняновъ взялъ за руку убитаго горемъ Петра и снова увелъ его въ сарай. Со слезами на глазахъ старался онъ его успокоить, такъ какъ Петръ, послѣ минутнаго потрясенія при видѣ отца, теперь еще безумнѣе жаждал немедленной мести.

— Да мы отомстимъ, братко, отомстимъ, — говорилъ Огняновъ, обнимая его; нѣтъ болѣе святого долга, и для меня и для тебя, чѣмъ эта месть.

— Крови! Крови! — ревѣлъ обезумѣвшій отъ ярости Петръ.

— Охъ, тате, сломили вороги твои старыя кости… Охъ, матушка! что ты станешь теперь дѣлать?

— Стой, брате, сдержи себя, сожми свое сердце, мы страшно накажемъ враговъ!..

Черезъ нѣкоторое время сила кризиса ослабѣла. Петръ согласился остаться дома послѣ того, какъ Огняновъ, Остенъ и Спиридонче дали клятву передъ образомъ, что они не оставять въ живыхъ обоихъ полицейскихъ.

— И нашелъ же время Боримечка жениться… — сказаль съ досадой Остень; — такъ-бы мы и его взяли. такая сила намъ бы пригодилась.

Планъ мести былъ таковъ: они устроять засаду на дорогѣ, которая идетъ въ Клисуры; мѣстомъ засады они избрали густо поросшій долъ, откуда вытекаетъ рѣчка Бѣлещица, впадающая по близости въ Стрѣшу, Тамъ должны были они поджидать обоихъ туровъ и броситься на нихъ съ ножами; послѣ чего трупы мож- но было спрятать въ густой кустар- никъ… На всякій случай рѣшено было взять съ собой и ружья… Этотъ планъ быль основань На свѣдѣніяхъ, доставленныхъ дѣдомъ Дѣйко: турки должны были встать рано утром и отправиться въ Ели- суры, куда они спѣшили; они отда- ли приказаніе разбудить себя послѣ вторыхъ лѣтуховъ.

Первые пѣтухи пропѣли и ма- ленькій отрядь оставилъ спящее еще село и очутился въ полѣ. Снѣгъ обильно валилъ большими хлопьями. Бѣлая пелена покрывала землю и дѣлала ночь свѣтлой. Путники, съ ружьями, спрятанными подъ бурками, молчаливо шагали по глубокому снѣ- гу. Снѣгъ валилъ непрестанно и за валиваль дорогу сугробами; это за- медляло путешествіе отряда, чего они не замѣчали. Всѣ были погло- щены одной мыслью — о мщеніи. От- чаяніе и изступленіе Петра, ихъ то- варища, обмороки его матери и до- машнихъ, не выходили изъ ихъ го- ловы, давили имъ сердце. Въ эту минуту они только одного боялись, — чтобы не вырвались какъ-нибудь турки изъ ихъ рукъ; всѣ остальные страхи и интересы остались въ сто- ронѣ… Долгое время они пробира- лись по снѣгу, не обмѣнявшись ни единымъ словомъ. Вдругъ собачій лай раздался позади нихъ и нарушил тишину. Они изумленно обернулись.

— Откуда собака въ такое время? — спросилъ Бойчо.

— — сказалъ безпокойно Спиридонче.

Лай повторился еще громче и, на сколько можно было разобрать, видно было, что какая-то громадная черная фигура, совсѣмъ не похожая на собаку, — скакала и мчалась прямо на нихъ: казалось, будто мчится чудовище, громадный медвѣдь, ставшій на заднія лапы.

Бойчо и Спиридонте инстинктивно отступили въ сторону и, прислонив- шись къ стволу дерева, приготови- лись защищаться. Чудовище прибли зилось.

— Боримечка! — воскликнули всѣ.

— Кто-жъ, какъ не Боримечка! Забыли вы его! Мать ему старая…

Дѣйствительно, это былъ Боримечка въ своей буркѣ. Услышавъ шумъ на улицѣ, онъ побѣжалъ въ хату Пет- ра и тамъ узналъ про все. Не медля ни минуты, онъ вернулся домой, по- ручилъ жену своей матери, засунулъ топоръ за поясъ, взялъ ружье и по- бѣжалъ догонять товарищей, чтобы принять участіе въ мщеніи.

Присутствіе такого сильнаго помощника еще болѣе ободрило путниковъ.

— Теперь, впередъ! — сказалъ Огняновъ.

— Подождите и другого, — остановилъ ихъ Борименко.

— Кого-жъ еще? — спросили они удивленно.

— Брата Петрова, Данаила, и онъ со мной пошел....

— Затѣмъ ты его взялъ?

— Петръ послалъ его, чтобы онь видѣлъ своими глазами, что будет.

— Какъ, онъ не вѣрить? Вѣдь мы ему клялись…

— Сто клятвъ за одинъ грошъ… и я вамъ не вѣрю…

— Почему?

— Безъ Боримечки пошли? Мать ему старая!..

Эту фразу Боримечка повторяль почти послѣ каждаго слова. Ею онъ старался сдѣлать свою рѣчь болѣе ясной, и чувства — болѣе выразительными.

— Не сердись, Иване, — сказалъ Остень; — мы думали о тебѣ, но ты новобрачный…

— А! Вотъ и Данаилъ!..

Запыхавшійся парень, вооруженный лишь длиннымъ ножомъ за поясомъ, остановился передъ ними.

Отрядь насчитывалъ пять сочленовъ.

Путешествіе возобновилось, опять безмолвное. Они подвигались по опушкѣ среднегорскаго лѣса, окаймляющаго подошву Богдана, съ котораго спадаеть и Бѣлишица. Подошли, наконецъ, и къ этой рѣчкѣ. Мѣсто было, дѣйствительно, удобнымъ для нападенія. Съ правой стороны — Стрѣла, которую должны были перерѣзать турки; съ лѣвой — глубокій долъ, съ неровнымъ поросшимъ дномъ и горами по бокамъ. Въ этомъ долу отрядъ и остановился. Отсюда до Алтынова было болѣе часу пути, слѣдовательно, выстрѣлы, если въ нимъ пришлось бы прибѣгнуть, не были бы слышны въ селѣ. Когда они засѣли въ кусты, уже свѣтало. Снѣгъ падалъ ещё гуще. Хорошенько спрятавшись, они териѣливо ждали, вперивъ глаза на востокъ, откуда должны были показаться полицейскіе. Но первый звукъ, который до нихъ долетѣлъ, былъ волчій вой. Онъ раздался надъ ихъ головами, не особенно далеко. Вѣроятно, волки спускались съ горы въ долъ, чтобы поискать закуски.

— Идутъ къ намъ, — сказалъ Иванъ Остень.

— Не надо стрѣлять изъ ружей. Будем работать ножами и ружейными прикладами, — слышите? — сказалъ Огняновъ.

Товарищи прислушались. Частый шумъ въ горныхъ кустарникахъ показывалъ, что бѣжитъ цѣлая стая. Вой повторился. Дѣлалось все свѣтлей.

— Проклятые волки, какъ бы они намъ не помѣшали, — простональ Ог- няновъ.

Въ этотъ мигъ нѣсколько волковъ выскочило на полянку перед ними; волки остановились. Острыя ихъ морды поднялись въ воздухъ и завыли. Явились и другіе.

— Восемь! — прошепталь Боримечка; вам оставляю четырехъ; остальные мои.

Замѣтивъ добычу, голодные звѣри бросились на кустарникъ. Онъ теперь превратился въ крѣпость, на которую нападали волки, а защищали люди. Ножи работали усердно; ружья подымались и опускались. Вой прeкратился: только зубы и ногти работали теперь. Нѣсколько звѣрей скоро упало; остальные бросились на своихъ упавшихъ товарищей и принялись пожирать ихъ еще живыми. Наконецъ, звѣри, противъ которыхъ Иванъ Боримечка дѣлалъ частыя вылазки, лаялъ, какъ собака и дѣйствовалъ топоромъ, принуждены были отступить.

Скоро волки были прогнаны рѣчку; они усѣлись на противоположной сторонѣ и принялись зализывать раны.

К счастью, пока длился бой, ни- кто не показывался на дорогѣ.

— Волки теперь не двинутся оттуда, — сказалъ Огняновъ.

— Пускай подождутъ, мы еще имъ зададимъ, чтобы помнили свадьбу Боримечки, — сказалъ Спиридонче.

— Мать ему старая! — проворчалъ самодовольно Боримечка.

Прошло еще нѣкоторое время.

Турки не показывались, а вторые пѣтухи пропѣли. Стало совсѣмъ свѣтло; деревья яснѣе обозначались въ полѣ и можно было уже различать предметы. Тоска начинали разбирать парней; морозь давалъ себя чувствовать, а турокъ все нѣтъ. Имъ стало казаться, что они, быть можеть, и не дождутся полицейскихъ, что тѣ отложили отъѣздъ свой на другое , въ виду обильнаго снѣга, засы- павшаго всѣ дороги, а, можетъ быть, и изъ опасенія какого-либо нападе нія. Еще немного, и будетъ день, по дорогѣ начнется движеніе, и тогда ужь ничего не будетъ возможно!… Эти мысли были въ головѣ у всѣхъ; страшное нетерпѣніе росло и дѣла- лось невыносимымъ, мучительнымъ. Остень отчаянно застоналъ.

— Мы будемъ ждать, мы не тронемся отсюда, пока они не пройдуть, — глухо сказалъ Огняновъ.

— А если покажутся другіе прохожіе?

— Они пойдуть себѣ своей дорогой, намъ нужны только двое.

— Но тогда мы нападемъ открыто!

— Если не сможетъ тайно, тогда — явно..

— Мы выстрѣлямъ отсюда изъ ружей, а потомъ айда въ горы… Въ горахъ насъ никто не увидить, — сказалъ Остень.

— Только одного боюсь я, ребята, — сказалъ Бойчо.

— Что такое?

— Какъ бы они не пошли другой дорогой…

— Не безпокойся, сказалъ Остенъ, — другой дороги нѣтъ.

Боримечка насторожился, онъ что-то замѣтилъ.

— Идутъ какие-то, — сказалъ онъ и показалъ на востокъ.

Всѣ вперили глаза на востокъ.

Сквозь деревья, между которыми извивалась дорога, можно было разли чить двухъ человѣкъ.

— Конные! — воскликнуль скорбно Огняновъ.

— Не наши — сказалъ Спиридонь.

— Наши пѣшіе, — замѣтилъ Остенъ.

Огняновъ былъ взволнованъ и сердить; онъ продолжалъ упорно смотрѣть на двухъ всадниковъ, которые ехали рядомъ по дорогѣ. Они приблизились шаговъ на сто.

— Это наши! — сказалъ онъ радостно. — Наши!

— Они, я узналъ ихъ по буркамъ и лицам.... Одноокій ѣдеть справа…

Всѣ, съ ружьми наготовѣ, смотрѣли на двухъ полицейскихъ, которые продолжали спокойно приближаться.

— Я узналъ коня Данка, — сказалъ Спиридонче.

— А другой мой, — прибавилъ Огняновъ.

— Они взяли ихъ силой.

Но радость Огнянова вдругъ исчезла: онъ понялъ, что турки легко могутъ ускакать… Дѣйствовать открыто, съ одними ножами, было немыслимо: нужно было изъ засады, ружьями, а выстрѣлъ легко можетъ оказаться предательскимъ; да и кони могуть ускакать и выдать…

— Что будетъ, то будетъ. — прошепталь Огняновъ.

— Съ ружьями!

— Братцы, смотрите, чтобы начало было успѣшно…

— Когда доѣдуть до дерева — грянемъ, — сказалъ Остень.

— Я беру одноокаго, — сказалъ Боримечка.

— Боримечка и Спиридонче — одноокаго; я и учитель — второго, — скомандоваль Остень.

Всадники доѣхали до деревьевъ. Пули просунулись изъ кустарника и дружный залит разбудилъ окрестное эхо. Парни посмотрѣли черезъ дымъ. Одинъ полицейскій упалъ, другой свѣсился на сторону.

Лошади побѣжали, потомъ стали.

— Кто убиль моего отца, учитель? — спросилъ Данаиль, первый выскакивая изъ засады.

— Одноокій, онъ упалъ.

Данаилъ бросился къ дорогѣ. Въ мигъ онъ очутился тамъ и принялся рубить и колоть ятаганомъ несчастнаго убійцу своего отца.

Неожиданно Огняновъ замѣтилъ среди безобразной груды золотыя } монеты. Онъ показалъ на нихъ Спиридонче.

— Возьми ихъ для какого-нибудь бедняка на Рождество.

— Проклятый, обобралъ какого-нибудь болгарина! Стой, да это Донкина вревь! Она самая!.. — воскликнулъ Спиридонче, смущенный и испуганный… Онъ былъ женихъ Донки.

— Видно, она дала выкупъ за отца, — сказал Огняновъ.

— Но туть только одна половина, другая должна быть также у этой падали.

И Спиридонче съ отвращеніемъ сталъ рыться шомполомъ, но не находилъ другой половины; она оказалась у безусаго, съ которымъ одноокій братски раздѣлилъ добычу, какъ и наказаніе.

Въ то же время Боримечка доканчивалъ топоромъ второго турка. Оба трупа оттащили наскоро въ кустарникъ.

Конь Цанка за это время успѣлъ домчаться обратно до села. Второй конь, почуявъ близость волковъ, переплылъ черезъ Стрему и, поднявъ хвость, полетѣлъ по полю…

— Око за око, зубъ за зубъ! — повторяль безсознательно Огняновъ.

Когда парни удалились, волки приблизились. Природа и звѣри соединились, чтобы уничтожить слѣды праведной мести.

А снѣгъ все валил.

Было уже совсѣмъ свѣтло. Въ окрестностяхъ никого не было видно. Никто не показывался ни на дорогѣ, ни въ полѣ, застланномъ бѣлымъ покрываломъ. Ранній часъ и обильный снѣгъ удерживали еще всѣхъ путниковъ на мѣстахъ ихъ ночлега. И такимъ образомъ не было свидѣтелей расправы съ турками. Но отрядь не хотѣлъ быть замеченнымъ и при возвращеніи въ село. По дорогѣ имѣлись мельницы. Устроили совѣщаніе. Рѣшили взобраться по сѣверному склону Балкана, густо поросшему лісом и кустарникомъ и спуститься по другой сторонѣ въ село. Этотъ путь быль очень неудобенъ, но за то безлюдень. Данаила отправили прямо въ село.

XXXIII.
Вьюга въ горахъ.

Глубокій снѣгъ покрывалъ горные склоны, по которымъ взбирались парни. Боримечка, хорошо знакомый съ мѣстностью, шелъ впереди съ ружьемъ на плечѣ. Подъемъ по тропинкамъ, заваленнымъ сугробами снѣга, былъ крайне труденъ; черезъ полчаса пути потъ градомъ ватился по ихъ лицамъ, какъ будто эти испытанные молодцы уже долгіе часы взбирались на утесы. Достигли до одной вершины. Снѣгъ прекратился; солнце блеснуло сквозь тучи и облило своими бѣлыми лучами горы и долины. Снѣжная пелена стала еще болѣе ослѣпительно-бѣлой. Она сверкала на солнцѣ миріадами трепещущихъ искорокъ, какъ будто она была посыпана алмазнымъ пескомъ.

Въ долинѣ, уже очнувшейся ото сна, дымились села, копошились, подобно муравьямъ, селяне, которые первые прорѣзывали пути по засыпаннымъ лѣсамъ полямъ. Село Алтыново ясно очерчивалось у самой опушки лѣса; тамъ замѣтно было движеніе: парни замѣтили какую-то черную кучу — вѣроятно, людей, которая шевелилась и подвигалась въ краю села, туда, гдѣ находилось кладбище — по-видимому, хоронили дѣда Стойку; слышны были даже удары о желѣзную доску^[37]… Но лѣсь и горныя вершины были пустынны и царственно спали полъ дѣвственной своей плащаницей.

Путники то взбирались выше, то останавливались и безмолвно любо вались очаровательной зимней картиной. Горе Петра и недавній актъ мести еще тяготѣли надъ ними. Рѣдкіе отрывочные разговоры касались только дороги, которая пролегала по скалами и обрывамъ. По временамъ тотъ или другой изъ нихъ провали вался въ снѣгъ и его вытягивали съ великими усиліями. Геркулесовская сила Боримечки оказывала въ этихъ случаяхъ не мало услугъ. Однако, хотя они дѣлали частые привалы, силы уменьшались; сначала голодь началъ ихъ мучить, потомъ къ нему присоединился холодный сѣверный вѣтеръ; онъ жегъ ихъ лица и леденилъ носы, уши, руки. А кустарникъ становился все упорнѣе и негостеприимнѣе. Добрались они до одного мѣста и остановились; ни малѣйшаго слѣда пути не было видно. Передъ ними стоялъ лишь густой непроходимый лѣсъ, усѣянный снѣжными завалами, - а вѣтеръ все усиливался.

Путники переглянулись въ смущеніи.

— Не повернуть ли обратно, въ долину, и оттуда пойти домой по сельской дорогѣ? — сказалъ Спиридонче.

— Нѣтъ! — возразилъ Остень; — другую дорогу разыщемъ, а той не пойдемь. — Остальные были того же мнѣнія.

Послѣ короткаго совѣщанія рѣшили повернуть немного назадъ, а потомъ ударить вправо и пробиться черезъ лѣсъ, гдѣ это будетъ удобно, вы браться на поляну, находящуюся на вершинѣ, и спуститься съ другой стороны.

— Тамъ есть избушка Дикова, мы въ ней согрѣемся и перекусимъ, - сказалъ Остенъ.

— И я согласень съ Остеномъ, — проговорил Огняновъ, повернувшись спиной въ вѣтру; доберемся до землянки и подкрѣпимся, а, сверхъ того, узнаем, что дѣлается въ Алтыновомъ. Спуститься слѣдыми не слѣдуетъ.

Огняновъ могъ прибавить еще и третью причину: боль вѣ ногѣ, появившуюся вслѣдствіе ходьбы и холода.

— Правда, сказалъ Спиридонче, — конь Цанко вернулся въ село и могла подняться тревога.

— Что до того, не безпокойтесь, сказалъ Остень; до этого волки успѣли съѣсть полицейскихъ до послѣдней косточки… Если турки наткнутся на нихъ, они найдуть одну лишь одежду. А снѣгъ засыпалъ всѣ кровавыя пятна на дорогѣ.

Вышли на какую-то лужайку. Они снова стали совѣщаться о направленіи. Иванъ Боримечка внимательно посмотрѣлъ на небо. Товарищи ожидали его мнѣнія.

— Айда скорѣе въ землянкѣ, Риборица меня не грѣетъ. Мать ея старая… — сказалъ онъ серьезно.

Тогда путники повернули на сѣверо-востокъ и начали взбираться на гору. Вѣтеръ рвалъ отчаянно, подымая на нихъ одежду, забираясь за воротникъ, подъ панталоны, охватывая ихъ голое тѣло подъ одеждой. Съ каждымъ шагомъ вѣтеръ крѣпчалъ и дѣлался свирѣлѣе… Огняновъ мало-по-малу отставалъ. Онъ чувствовалъ, что силы его оставляють; въ ушахъ его звенѣло, голова его кружилась; наступало полное изнуреніе: но онъ не хотѣлъ крикнуть, чтобы его подождали, да и его бы не услыхали изъ за вѣтра…

Горныя ущелья гудѣли; ледяное дыханье вьюги замороживало кровь въ жилахъ; члены коченѣли. Воздухъ охватывалъ путниковъ, какъ разыгравшееся ледяное море; солнечные лучи не грѣли, а скорѣе кололи какъ бы иголками тѣло. Скоро они совсѣмъ исчезли, и буря заиграла снѣжными лохматыми тучами. Черезъ мигъ урагань забушевалъ какъ адъ, вѣтеръ примчаль горы снѣга и, закруживъ ихъ вихремъ, поднялъ столбами къ небу. Исчезли солнце и свѣтъ, небо и земля перемѣшались и соединились въ одинъ снѣжный хаосъ, вертящійся съ головокружительной быстротой. И ураганъ бушевалъ, стоналъ, пищалъ, точно весь міръ проваливался.

Урагань длился минуты двѣ. Балканская буря помчалась на другія вершины и скрыла ихъ во мракѣ. Солнце снова свѣтило своимъ блѣднымъ ледянымъ свѣтомъ на безцвѣтномъ небѣ.

Путники, спрятавшіеся подъ скалу, которая хоть сколько-нибудь укрывала ихъ отъ перваго порыва урагана, остались, по какому-то чуду, незасыпанными снѣговой тучей. Когда ураган унчался, они стали медленно подыматься со снѣга, одинъ за другимъ, какъ бы пробуждаясь отъ сна, похожаго на смерть. Они окоченѣли, ихъ руки и ноги съ трудомъ сгибались. Холодь ихъ сдѣлалъ сонными, вялыми. Именно теперь опасность была велика. Первымъ очнулся Иванъ Боримечка. Онъ закричалъ:

— Вставайте, хлопцы, бѣгите впередъ, а то замерзнемъ!

Они встряхнулись, взяли ружья подъ мышки и зашагали. Но вдругъ Боримечка ихъ остановилъ:

— А гдѣ учитель?

Они испуганно оглянулись. Огнянова не было.

— Буря его отнесла!

— Снѣгомъ его засыпало!

Принялись искать. Пропасть, которая была у ногъ ихъ, приводила ихъ въ ужасъ. Они не дерзали заглянуть въ нее…

— Вотъ онъ! — крикнуль Остень.

На самомъ краю провала изъ подъ снѣга торчали двѣ ноги, обутыя въ башмаки. Разрыли снѣгъ, вытащили Огнянова. Онъ былъ безжизнень, лицо его посинѣло, тѣло одеревенѣло.

— Мать ему старая! — проворчалъ сострадательно Боримечка.

— Трите его, братцы, — крикнулъ Остенъ, и принялся самъ растирать ему снѣгомъ лицо, руки, грудь… — Онъ еще теплый, дасть Богъ, спасемь!

Всѣ позабыли о себѣ и принялись спасать погибающаго товарища. Сильное растирание скоро привело его въ себя; оно подѣйствовало и на остальныхъ благодѣтельно: кровь ихъ разогрѣлась.

— Скорѣй въ землянку! — воскликнуль Остенъ. Они взяли его за руки и за ноги и понесли его по снѣжнынъ заваламъ. Въ этой работѣ болѣе всего дѣйствовали сильныя мышцы Боримечки. Послѣ невообразимыхъ усилій имъ удалось добраться до землянки.

XXXIV.
Въ хижинѣ.

Хижина Дика стояла на ровной полянѣ, въ углубленіи; высокія деревья лѣса защищали ее отъ вѣтровъ. Въ широкой оградѣ были нагромождены копны сѣна и листьевъ - зимняя пища для овецъ и козъ, которыя помѣщались подъ широкой низкой крышей въ сѣверной части двора.

Хижина весело дымилась. Овчарка бросилась съ лаемъ на путниковъ, но тотчасъ же успокоилась, узнавъ Ивана Остена. Огнянова внесли въ теплую избу и снова принялись энергически растирать.

Пастушокъ, который тамъ жиль, также помогалъ растирать Огнянова; онъ снялъ его башмаки и растираль ноги снѣгомъ. Когда, наконецъ, Огняновъ и его товарищи увидѣли себя виѣ опасности, они всѣ воздали глубокую благодарность Провидѣнію. Пастушокъ подложилъ еще дровъ въ огонь.

Парни усѣлись вокругъ огня, опасаясь, однако, согрѣвать свои руки и ноги. Собака, вѣрная своему инстинкту, присѣла у входа въ хижину.

— Обрѣйчо, гдѣ твой дядя Калча? — спросилъ Остень.

Калчо былъ брать Дика и также жилъ въ хижинѣ.

— Спустился вчера вечеромъ въ село, теперь его жду.

— Дай-ка, голубчикъ, что есть въ мѣшкѣ, перекусить.

Пастушокъ вытащилъ всѣ запасы: нѣсколько черствыхъ караваевъ ржаного хлѣба, зеленаго перцу и соли.

— Нѣтъ ли водочки, Обрѣйка?

— Чорт побери, а водочка нужна бы для учителя, — сказалъ Остенъ, глядя на Огнянова, который разминалъ руки и корчился отъ боли.

— Ничего, учитель, отойдет…

— Видѣлъ, какая шалунья наша Средняя-Гора?

— Слава Богу еще, что вамъ ничего не сдѣлалось.

— Ха, она не трогаетъ своихъ старыхъ пріятелей.

— Но, видите, — замѣтилъ Остень, — намъ ее послала Старая-Гора, эту бурю… Боримечка не солгалъ…

— Боримечка не ѣстъ соломы!.. — подтвердили громогласно самъ Боримечка. Собака залаяла. Его громоподобный голось раздражаль ее.

Огняновъ съ любопытствомъ посмотрѣлъ на Ивана. Онъ невольно проводилъ параллель между нимъ и его прозвищемъ^[38]: оно подходило къ нему. Нельзя было придумать лучшаго прозвища для этого большеголоваго, грубаго, полудикаго великана, которому болѣе соотвѣтствовало быть вскормленнымъ молокомъ медвѣдицы, чѣмъ женщины. Онъ смотрѣлъ на этотъ необыкновенно высовій рость, на это костлявое, худое; на сильное тѣло, на эту угловатую, длинную косматую голову съ узкимъ лбомъ и маленькими дикими глазами, съ громаднымъ носомъ и широкими, какъ у дикарей, ноздрями и съ огромнымъ ртомъ — который могъ свободно проглотить живого зайца (Боримечка ѣлъ и сырое мясо); и на эти длинныя, волосатыя, жилистыя руки, которыя, казалось, могли бы растерзать льва. Онъ былъ сложенъ болѣе для борьбы съ дикими звѣрями, къ которымъ его приближала природа, а не для того, чтобы пасти козь — слишкомъ идиллическое для него занятіе. Какъ бы въ контрасть всему его тѣлу, лицо его выражало незлобивость, какое-то тупое, овечье простодушіе, дѣлавшее его смѣшнымъ. Никто не могъ бы предположить, что эта дикая, грубая, неразвитая, повидимому, натура способна къ привязанности и къ человѣческимъ нѣжнымъ чувствамъ. А это было такъ. Самое его присоединеніе къ отряду, въ такой торжественный для него день, свидѣтельствуеть о его добромъ и доблестномъ сердцѣ. Этотъ парень способенъ на самопожертвованіе, думаль Огняновъ, глядя на него, и находить его лицо болѣе симпатичнымъ и даже умнымъ.

— Бай Иване, кто окрестиль тебя такимъ страшнымъ именемъ?

— Какъ, ты не знаешь, учитель? — отозвался Остенъ; — онъ боролся съ медвѣдицей…

— Въ самомъ дѣлѣ?

— Онъ страшный охотникъ… и убилъ ее!

— Боримечка, разскажи самъ, какъ вы скатились съ медвѣдицей со скалы, — сказалъ Остень.

— Какъ, ты боролся съ медвѣдицей? — спросилъ удивленно Огняновъ.

Боримечка, вмѣсто отвѣта, обнажилъ свою шею. Тогда Бойчо увидѣлъ тамъ слѣды глубокой, уже за жившей раны; потомъ онъ закачалъ свою косматую руку и у локтя показалъ другую, тоже зажившую рану, какъ бы причиненную желѣзнымъ крюком. Огняновъ съ ужасомъ смотрѣлъ на эти знаки.

— Разскажи, Боримечка, про свою встрѣчу съ медвѣдицей… Вѣдь ты знаменитый охотникъ! — сказалъ онъ.

Боримечка посмотрѣлъ торжественно; его тупой взглядъ горѣлъ гордымъ воспоминаніемъ и онъ приступилъ въ разсказу.

— Мать ей старая! — началъ онъ своей любимой фразой. Но собака залаяла внезапно и выскочила изъ Хижины.

— Почему лаетъ Мурджо? Боримечка только начинаетъ, — пошутилъ Остень.

— Дядя Калчо! — воскликнуль пастушокъ.

Калчо показался съ палкой и мѣшкомъ черезъ плечо.

— Э, да у меня гости! Добро пожаловать! — сказалъ онъ дружелюбно и сбросилъ съ себя ношу.

— Очистите мѣсто, пусть отогрѣется бай Калчо.

— Эхъ, и холодь же, всѣ волки околѣють! Гдѣ васъ захватила буря?

— Туть, недалеко, — отвѣтилъ Спиридонче.

— А къ чему ходили вы на охоту въ такое время? Первый разъ вы въ балканахъ, что не знаете, когда начинаются мятели?

— Завлекла насъ, бай Калчо, хорошая добыча… Принесъ ли водочку? — спросилъ Остенъ.

— Водочки? Принесъ. Да я вамъ еще лучшее принесъ.

Бутылка съ водкой обошла компанію.

— Что же у тебя теперь есть лучшее, чѣмъ водочка?

— Новость. — Всѣ насторожили уши.

— Двое клисурскихъ полицейскихъ съѣдены волками сегодня утромъ.

— Ну, что ты говоришь? — воскликнулъ лукаво Боримечка. Собака снова залаяла.

— Съѣли такъ, что волось не осталось. Турки проходили мимо, такъ нашли, — не ихъ, а только кости и одежду, у Сардановаго холма. Хаджи- Юмеръ-ага говорить, что полицейскіе водили коней за узду, когда на нихъ напали волки; они бросились бѣжатъ въ одну сторону, кони — въ другую. Одинъ конь пропалъ. Волки почуяли, что мясо полицейскихъ слаще и сожрали ихъ. И на здоровье имъ, ребята, пусть такъ покончатъ всѣ эти прокаженные. Собакамъ — собачья и смерть.

И Калчо поднялъ бутылку. Только тогда онъ замѣтилъ Огнянова, котораго не зналъ.

— А этотъ товарищь откуда будетъ? — спросилъ онъ, протягивая ему бутылку.

— Отъ Кара-Сарылія, мы встрѣтились въ горахъ… И онъ гнался за той же добычей, — отвѣтилъ Спиридонче.

— Удалый парень онъ, за здоровье учителя! — загремѣлъ Боримечка. Собака снова зарычала.

Калчо обернулся со смѣхомъ къ Боримечкѣ:

— Стой, медвѣдь, что это ты надѣлалъ?

— Ничего никому, Калчо!

— Вотъ такъ, похитилъ парень дѣвку, да и сгинули оба… Будьте вы счастливы! Гдѣ же твоя добыча для свадьбы?

— Оставилъ ее въ долинѣ, бай Калчо, — заоралъ Боримечка.

На этотъ разъ Мурджо серьезно разсердилась.

— Бай Иване, разскажи же какъ ты боролся съ медвѣдицей.

— Онъ-то? — отозвался снова Калчо и посмотрѣлъ лукаво на Боримечку; — пусть намъ лучше разскажетъ, какъ онъ поборолъ Стайку…

Всѣ засмѣялись, Иванъ Остенъ, желая убѣдиться, что убійство турокъ не возбудило никакихъ подозрѣній, воскликнул:

— Такъ вотъ какъ? Сожрали ихъ волки? А не говорятъ ли турки, что болгаре убили полицейскихъ?

— Какъ? Да все село знаетъ! Дѣда Стойко, Богъ его прости, — сказалъ Калчо, плохо разобравшій вопросъ.

— Это мы слышали, но я спрашиваю: не имѣютъ ли турки подозрѣній, что болгаре убили полицейскихъ?

Калчо посмотрѣлъ съ недоумѣніемъ.

— Кто же это говорить? Когда же это было, чтобы болгаринъ нашего села убилъ полицейскаго? Говорю вамъ, волки сдѣлали это доброе дѣло, и турки готовятъ на завтра облаву на волковъ, чтобы прогнать звѣрей… Это и мнѣ будетъ въ помощь… Въ эту зиму изъ за этихъ гадинъ изъ хижины нельзя носу показать. На здоровье, ребята! Дай Богъ, чтобы дождались святого Рождества здоровые и веселые. А тамь и вы сдѣлаете, какъ наш Мечка… Выпей, товарищъ! И Калчо подаль бутылку Огнянову, у котораго силы вернулись подъ вліяніемъ благодѣтельной струи. Онъ поднялъ бутылку и сказаль съ тронутымъ видомъ:

— Помянемъ, братцы, дѣда Стойко, мученика турецкой ярости. Да успокоить Господь его праведную душу, а намъ пусть дасть мужественное сердце и сильную руку, чтобы бороться съ врагами Христовыми и возвращать имъ сторицей… Богъ да проститъ дѣла Стойко!

— Да простить Боже! — повторили остальные.

— Прости, Боже, — сказалъ Калчо, снимая шапку. Потомъ, обернувшись пріятельски къ Огнянову: — Товарищъ, ты славныя слова сказалъ, изъ твоихъ бы устъ да въ божьи уши. Дотянемъ еще немного, а тамъ будетъ перепалка… Какъ тебя звать? будем знакомы: меня зовуть Калчо Богдановъ Букче, и Калчо протянулъ бутылку Огнянову.

Огняновъ назвался каким-то именемъ и выпиль за доброе знакомство.

Компанія мало ѣла, щадя скудные припасы Калча, спустя немного, она распрощалась съ хозяиномъ, который вышелъ провожать ихъ за ворота. Здѣсь онъ снова обратился къ Огнянову:

— Товарищь, прощай, забылъ твое имя; какъ будешь въ этихъ краяхъ, загляни ко мнѣ, потолкуемъ. Ты ладно разсказываешь… Въ добрый часъ!

Нѣсколько бодрыхъ словъ Огнянова сильно потрясли бѣднаго пастуха. Они не были новыми для него, ненависть къ притѣснителямъ онъ впитывалъ въ себя съ дѣтства, но «товарищъ» упомянулъ нѣсколько слов о борьбѣ, и эти слова задѣли новую струну въ его душѣ и разбудили ее…

Компанія скоро исчезла: она спустилась въ долину около села, когда уже темнѣло.

КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Примѣчанія.

1. «Чорбаджи» — состоятельный, богатый человѣкъ.
2. Всѣхъ, побывавшихъ на поклоненіи гробу Господню или Аѳонскимъ святынямъ, зовутъ на Востокѣ «хаджей», «хаджійка» (женщина).
3. «Бай», «бате», «бае», «баго» — старшій братъ, всегда употребляется въ обращеніи младшаго въ старшимъ.
4. Ахіево — деревня возлѣ города Кардово.
5. Конакъ — полиція и виѣстѣ съ тѣмъ общинное управленіе, въ которомъ состояли на жалованьи выборные изъ болгаръ совѣтники.
6. По турецки: не сопротивляйся.
7. Городокъ въ Малой Азіи, мѣсто ссылки и заточенія турецкихъ государственныхъ преступниковъ изъ болгаръ
8. Народная примѣта, — лекарство отъ перепугу.
9. Старшій полицейскій.
10. Полицейскій изъ болгаръ.
11. Родъ накидки съ рукавами.
12. Богатырь, силачъ.
13. Ага, ефенди — господинъ, баринъ.
14. Баре.
15. Сударь, господинъ.
16. Хромой.
17. Греч. слово исполай — хвалите.
18. Грошъ — 20 сант., рупъ — мелкая турецкая монета.
19. Вождь герцоговинскаго возстанія въ 1875 г.
20. «Зорница» — протестантская газета, выходящая и до сихъ поръ въ Константинополѣ и занимающаяся исключительно вопросами вѣры.
21. Такъ зовется по турецки городокъ Сопотъ, мѣсто дѣйствія разсказа.
22. У болгаръ была царица Райна.
23. Гербъ Болгаріи носить изображеніе льва.
24. Во время возстаній болгаре носили особую одежду
25. По-чешки, т. е. — почтенный панъ Ярославь, прошу васъ снять съ меня фотографію.
26. Очень хорошо, пань Янь! — Прим. Переводчика.
27. Турки называютъ всѣхъ иностранцевъ «гяурами». Прим. перев.
28. Въ Болгаріи ожидали освобожденія отъ русскихъ, которыхъ называли «дѣдомъ Иваномъ». Прим. перев.
29. Соборъ въ Константинополѣ.
30. Т.-е. покоренный.
31. *) Чатакъ-низшій слой, подонки турецкаго населенія. Прим. перев.
32. Турецкая пословица.
33. Турки не пьютъ сладкаго кофе. Прим. перев..
34. 'Добра' - имя; 'ле-' ничего не значущая прибавка, въ родѣ нашего "слышь", Прим, перевод.
35. Чобанъ и овчаръ — одно и тоже.
36. Украшеніе, сдѣланное изъ монетъ, для невѣстъ. Прим. перев.
37. Въ небольшихъ деревняхъ Болгаріи, вмѣсто церковныхъ колоколовъ, употребляются металлическія доски. Прим. перев.
38. Боримечка — т. е. боровшійся съ медвѣдемъ.