Под игом (Вазов)/Часть 2/ДО

Подъ игомъ, Часть 2
авторъ Иван Вазов, переводчикъ неизвѣстенъ

Оригинал: болг. Под игото, опубл.: 1887-1888 (журн.); 1894 (отд.). — Изъ сборника «журналъ Мир Божий, 1896 год, №№06-09». Источникъ: Индекс в Викитеке

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I.
Бѣлая-Церковь.

Приключеніе въ день св. Андрея совершенно измѣнило мирное до того существованіе Бѣлой-Церкви. Открытіе виновниковъ двухъ турокъ, вырытіе ихъ труповъ и разоблаченіе личности Бойчо привели въ ужасъ весь городокъ. Это событіе оказалось поистинѣ зловѣщимъ. Не только турецкія власти, но и все окрестное турецкое населеніе заговорило громко о мести. Оно съ нетерпѣніемъ ждало массовой рѣзни, а пока упивалось единичными злодѣйствами. По полямъ и дорогами, то туть, то тамъ, попадались все чаще трупы болгаръ, и сообщеніе между селами и городомъ стало крайне опаснымъ. Съ каждымъ днемъ слухи о предстоящей послѣ Рождества рѣзнѣ становились все болѣе настойчивыми. Паника, особенно среди женщин, ролса. Патріотическія изліянія притихли, воодушевленіе испарилось. Соколовъ, какъ ближайшій товарищъ Бойчо, былъ арестованъ полиціей еще въ день св. Андрея; арестовали и дѣда Стояна — мельника, какъ соучастника убійства турокъ; хотѣла полиція схватить и дьякона Викентія, но онъ исчезъ. Женское общежитіе, съ своей стороны, вопреки желанію попечителей, поспѣшило изгнать изъ училища Раду, а Михалаки Алафранки предложилъ временно закрыть и мужское училище, дабы оно «повывѣтрилось». Оставили одного Мердвенджіева — для обученія маленькихъ дѣтей. Обыски и аресты продолжались еще цѣлый мѣсяцъ. Всѣ, знакомые болѣе или менѣе съ Бойчо, дрожали отъ страха, а его собратья по идеѣ опасались, чтобы какой-либо фатальный случай или предательство не отдали ихъ въ руки турецкихъ властей. Комитетъ распался самъ собой. Всѣ притаились у себя по домамъ. Господинъ Фратю сдѣлалъ еще лучше: онъ скрылся заграницу, въ Румынію, давъ себѣ честное слово не соваться впредь въ политику. Онъ прибылъ благополучно въ Букарестъ, гдѣ, увидѣвъ себя въ безопасности, снова сдѣлался горячимъ патріотомъ и республиканцемъ и явился къ эмигрантамъ въ качествѣ жертвы, спасшейся отъ висѣлицы. Затѣмъ онъ написалъ анонимно статью, въ которой агитировалъ за болгарскую республику. Но Каравеловъ^[1], занятый своими планами балканской федераціи съ княземъ Миланомъ во главѣ, разнесъ это замѣчательное произведеніе. Фратю отнесъ тогда свою статью къ Ботеву — въ «Знамя», но она и тамъ потерпѣла ту же участь (Ботевъ тогда грезилъ всемірнымъ соціализмомъ). Тогда Фратю отправился въ фотографію и снялся въ революціонной одеждѣ, вооруженный съ ног до головы, какъ ежъ. Но потомъ онъ подумал, что неблагоразумно показывать себя въ такомъ опасномъ видѣ, и спряталъ портреть вмѣетѣ съ республиканской статьей.

Только Ярославъ Брзобѣгунекъ остался неприкосновеннымъ въ своей форменной фуражкѣ съ золотымъ галуномъ. Никто не безпокоилъ австрійца. Онъ продолжалъ добросовѣстно фотографировать бѣлоцерковцевъ, и такъ какъ ему недоставало нѣкоторыхъ необходимыхъ кислотъ для обмыванія негативовъ, то послѣдніе оставались мрачными и темными, и посѣтители съ удивленіемъ смотрѣли на развѣшанные по комнать портреты каких-то негровъ… Въ то же время Брзобѣгунекъ поддерживалъ корреспонденцію съ эмигрантами…

Мало-по-малу, однако, страхи бѣло-церковцевъ затихали и смѣлость молодежи снова оживала. За первымъ открытием не послѣдовало новыхъ. И всѣ оплакивали судьбу несчастнаго Огнянова: слухъ о его смерти подтверждался многими очевидцами. Турки, приходившіе на базаръ, разсказывали, что въ него попало три пули и что онъ умеръ въ Ахіевской рощѣ. Онбашій зналъ, что послѣднее еще не доказано, но и онъ подтверждалъ это. Нѣкоторые болгаре увѣряли, что графъ похороненъ Николой-портнымъ въ долинѣ, гдѣ послѣдній его нашель. Хаджи Ровоама трагически описывала конецъ Бойча: какъ онъ, раненый, притащился въ долину, и какъ ночью его съѣли живого волки. Эти разсказы погружали весь городъ въ скорбь. Огняновъ изъ героя сдѣлался мученикомъ и святымъ. О немъ создались легенды. Женщины ставили свѣчи за «великомученика Бойча»; попъ Ставри отслужилъ панихиду по немъ посреди панихиды по Хаджи- Бойчо. На ней присутствовала вся молодежь, къ великому изумленію родственниковъ честнаго покойника, пораженныхъ и тѣмъ, что попъ въ молитвѣ именовалъ Хаджи-Бойча — «мученикомъ» вмѣсто «рабомъ»…

Но были и другіе, которые остались довольны. Между нами Нечо Пиронковъ и Алафранка. Они смотрѣли высокомѣрно, какъ люди, считающіе себя правыми. Юрданъ довелъ свое усердіе до того, что запугалъ бея угрозой подать жалобу на его безпечность, если онъ вторично допустить разбойниковъ возмутить тишину вѣрнаго султану города. Что касается до Стефчова, онъ не имѣлъ особенно торжествующаго вида послѣ своего ночного приключенія у Милки. Спрятанный до послѣдняго времени у себя дома, онъ, наконецъ, снова показался. Событіе съ Огняновымъ, поглотившее всеобщее вниманіе, ослабило его позоръ. Сначала онъ высунуль за ворота носъ; потомъ подошелъ въ колодцу, когда тамъ никого не было, напиться воды. На другой день онъ дерзнуль выйти на площадь, даже посѣтилъ нѣкоторыхъ пріятелей, и наконецъ посѣтилъ кофейню. Позоръ сдѣлалъ его еще нахальнѣе. Однако, его сватанье за Лалку не удалось: Юрдань безжалостно прогналъ Михалаки и хаджи Сміона, которые сунулись было къ нему рано утромъ въ день св. Андрея; имъ еще неизвѣстно было тогда приключеніе съ Милкой и Стефчовым.... Но въ началѣ февраля гнѣвъ Юрдана утишился: Стефчовъ былъ обвѣнчанъ съ Лалкой!

Нужно сказать, что предательство Стефчова осталось никому неизвѣстнымъ: всю вину и негодованіе обрушивали на злосчастнаго идiота, у котораго игуменъ силой исторгнулъ сознаніе, что онъ былъ единственнымъ свидѣтелемъ зарытія турокъ. Тогда стали понятны и знаки, и восклицанія, которыми Мунчо, вѣроятно, выдалъ Бойчо; какимъ образомъ и передъ кѣмъ, — осталось неизвѣстнымъ. Его лишили свободы и заключили, какъ буйно-помѣшаннаго, въ башню у монастырскихъ вороть.

Рада ходила все время совсѣмъ потерянная. Добрые люди, у которыхъ она нашла пристанище, не знали, какъ ее утѣшить. «Пропадетъ дѣвка», говорили они съ сокрушеніемъ.

Съ теченіемъ времени и хорошіе порывы души возродились. Марко и Мичо Бейзадето, послѣ многократныхъ ходатайствъ, добились, наконецъ, того, что подъ ихъ поручительство выпустили на свободу Соколова, который, впрочемъ, оказался непричастнымъ исторіи съ трупами. Оба поручителя не знали, что они имѣли союзника, облегчившаго ихъ хлопоты. Этотъ тайный союзникъ, помогавшій бай Марко во время перваго освобожденія доктора былъ — теперь время это сказать — тотъ самый, котораго отгадала давно, вечеромъ, во время своей молитвы хаджи Ровоама: это была жена стараго бея. Случай свелъ однажды молодую жену бея съ докторомъ, и у послѣдняго не нашлось твердости Іосифа, чтобы устоять противъ искушенія… Благодаря этому кратковременному, давно уже прекратившемуся знакомству, Соколовъ и на этотъ разь вы вернулся изъ мучительнаго положенія.

Черезъ нѣсколько дней послѣ его освобожденія, Каблешковъ прибылъ въ городъ, въ качествѣ апостола, и поселился въ квартирѣ Брзобѣгунека. Тамъ онъ созвалъ членовь распавшагося комитета, возбудилъ ихъ надежды рѣчью и повелъ ихъ прямо въ монастырь, гдѣ игуменъ Нафанаилъ взялъ съ нихъ клятву надъ евангеліемъ и благословилъ возстановленный комитеть на дальнѣйшую работу. Послѣ этого подготовительная работа закипѣла съ еще большей силой. Въ началѣ апрѣля Каблешковъ снова прибылъ въ Бѣлую Церковь.

II.
Паціенты доктора Соколова.

Соколовъ ходилъ взволнованный по своей комнатѣ. Онъ часто поглядывалъ черезъ окошко на дворъ, который весь затонулъ въ зелени. Черешни и вишни, въ полномъ цвѣту, казались покрытыми снѣгомъ. Яблови простирали свои густыя вѣтви съ бѣлыми румяными цвѣтами. Персики и абрикосы, какъ бы усыпанные чуднымъ жемчугомъ, лѣзли своими вѣтвями въ одна. Поростая травою дорожка, пролегающая посреди двора, лежала въ тѣпи, подобно аллей, подъ склонившимися надъ нею переплетающимися вѣтвями плодовыхъ деревьевъ.

Очевидно, докторъ ожидалъ кого-то.

Онъ теперь значительно измѣнился. Лицо его, все еще красивое и добродушное, поблѣднѣло и исхудало, какъ у оправляющагося отъ болѣзни человѣка. Продолжительное заключеніе и нравственныя муки наложили на него печать скорби. Соколовъ сталь нетерпѣливъ и желченъ.

Къ многочисленнымъ его страданіямъ въ заключеніи присоединилось новое: онъ узналъ, что Стефчовъ обвѣнчался съ Ладкой; это убивало его. Онъ поклялся въ душѣ, что при первой возможности убьет Стефчова, виновника всѣхъ злоключеній. Онъ былъ глубоко увѣренъ, что предательство было дѣломъ рукъ Стефчова. Онъ даже обдумалъ и средства къ уничтоженію послѣдняго, и его мстительный нравъ натолкнул его на самый жестокій планъ: онъ рѣшилъ бросить Стефчова въ лапы Клеопатрѣ. Какъ и гдѣ это устроить, онъ еще не придумал. Когда онъ вернулся въ городъ, первымъ дѣломъ его было зайти поблагодарить Марка Иванова и Мича Бейзадето. Затѣнъ онъ навѣстилъ Клеопатру, которую, послѣ его ареста, отвелъ въ себѣ тайком Нечо Павлювъ. Бѣдный звѣрь, уже достаточно выросшій, сильно исхудалъ, и только послѣ нѣсколькихъ минутъ колебаній узналъ своего стараго хозяина. Клеопатра успѣла уже одичать и охладѣть къ нему. Въ ней развились грубые инстинкты. Она часто и легко сердилась и показывала острые зубы — совсѣмъ не съ благими намѣреніями. Докторь мысленно видѣлъ ненавистнаго Стефчова, сдавленнаго въ ея косматыхъ объятіяхъ, и заранѣе радовался. Но когда онъ узналъ, что всему киновать Мунчо, и когда возобновилъ свою дѣятельность революціонный комитетъ, онъ весь отдался великому дѣлу — подготовленію возстанія. Месть, принявшая теперь характеръ чисто личный, отошла въ его мысляхъ на задній план. Онъ рѣшилъ выпустить на волю и Клеопатру, которая его теперь стѣсняла.

Со времени своего возвращенія въ городъ, Соколовъ совершенно забросилъ лѣченіе, ни къ кому не ходилъ, и больные, изъ страха скомпромети ровать себя, не ходили къ нему. Ступки, стелянки съ лѣкарствами, ящики съ покрытыми пылью медицинскими книгами, все это было нагромождено въ одну кучу въ кладовкѣ, и мыши успѣли скоро прочесть половину его фармакопеи.

Одинъ только больной еще рѣшался посѣщать доктора, это быль Ярославъ Брзобѣгунекъ. Вскорѣ по возвращеніи доктора, по неосторожности онъ раниль револьверомъ себѣ руку. Это несчастіе привлекло къ нему со чувствіе всѣхъ согражданъ и заставило его отказаться отъ своей фотографій, которая давно уже отказалась отъ него.

Ворота хлопнули и показался именно Брзобѣгунекъ. Онъ былъ одѣтъ все въ тотъ же отрепанный и подинялый костюмъ, полученный отъ Огнянова, фуражка съ золотымъ галуномъ и огромные рыжіе бакенбарды все также должны были его уподоблять австрійцу. Правая рука, обмотанная бѣлыми тряпками, висѣла на повязкѣ. Онъ подвигался медленнымъ и осторожнымъ шагомъ, вѣроятно, для избѣжанія болей, которыя причинило бы его пораненной рукѣ быстрое движеніе. На лицѣ его, которое морщилось на каждомъ шагу, изображалось страданіе. Вошедши къ доктору, онъ внимательно осмотрѣлся вокругъ и бросилъ свою повязку на кровать.

— Добраго утра, товарищь! — и подалъ руку.

Докторъ сильно стиснуль ее, и при этомъ гость не обнаружилъ ни малѣйшаго признава страданія; потому что рана Брзобѣгунека была вымышленная: нужно было какъ-нибудь оправдать его частыя посѣщенія доктора.

— Что новаго? — спросилъ его докторь.

— Каблешковъ пріѣхалъ.

— Пріѣхалъ? Когда?

— Поздно ночью, онъ у меня.

— Надо съ нимъ повидаться! — сказалъ живо доктор.

— Онъ теперь въ лихорадкѣ. Всю ночь былъ въ огнѣ.

— Ахъ, бѣдняга!

— Да, по онъ все-таки не даетъ себѣ покоя, онъ мнѣ продиктовалъ три длинныхъ письма, которых нужно сегодня отправить. Настоящая ртуть… а еле дышетъ… Кашель его мучить…

— Надо пойти посмотрѣть его, — сказалъ докторъ, беря шапку.

— Нѣтъ, онъ спить теперь… Онъ поручилъ мнѣ созвать комитетъ къ вечеру, онъ самъ будетъ на засѣданій…

— Пусть, бѣдняга, послить! Нельзя ему на собраніе!

— Пойди, убѣди его, вѣдь ты знаешь, что это за голова… Сзови членовъ на вечерь.

— Ладно, я извѣщу предсѣдателя.

Брзобѣгунекъ кивнулъ головой и сказалъ:

— Ну, а сто червонцевъ добылъ?

— На оружіе? Добылъ.

Фотографъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на доктора.

— Вправду?

— Да говорю тебѣ…

— Кто ихъ далъ?

— Этого я не могу сказать.. тайна..

— Ты ихъ имѣешь у себя? — спро силъ все еще недовѣрчиво Брзобѣгунекъ.

— Нѣтъ, но мнѣ ихъ скоро принесутъ… Я ожидаю человѣка, который ихъ подарил.

— Браво, Соколовъ, молодецъ ты; — закричалъ фотографъ.

— Молчи!

— Ахъ! Откуда у тебя этотъ кинжалъ? — воскликнулъ Брзобѣгунекъ, вытаскивая блестящее оружіе изъ подъ жилета доктора.

— Иванъ Маджаръ мнѣ его сдѣлалъ… Теперь его заваливаютъ заказами… Хорошь, не правда ли?

Брзобѣгунекъ всматривался въ какія-то буквы, вырѣзанныя на лезвеѣ.

— С. или С. Что обозначають эти буквы?

— Отгадай!

— Соколов или Стефчовъ? — спросилъ съ усмѣшкой Брзобѣгунекъ.

— Свобода или смерть! — сказалъ съ силою докторъ, въ которомъ напоминание о Стефчовѣ разбудило непріятное чувство.

Потомъ онъ прибавил:

— Теперь Стефчовъ-Мефчовъ и другія подобныя безобразія насъ не касаются, любезный другъ… Ты долженъ знать, что я забылъ все… Кто подготовляеть революцію, долженъ все остальное забыть…

Брзобѣгунекъ посмотрѣлъ на него лукаво.

— И Лалку забываешь? — сказалъ онъ съ ехидной усмѣшкой.

Докторъ нахмурился. Онъ отвѣтилъ съ гнѣвомъ:

— Да, и Лалку!.. Я сказалъ тебѣ, что все забылъ и забуду… А ты большой болтунъ!

Было очевидно, по его раздраженному голосу, что онъ ничего не забылъ и не могъ такъ легко забыть. Ударь, нанесенный его сердцу, или его самолюбію, былъ слишкомъ силенъ. Лихорадочная работа по приготовленію къ возстанію притупила на время боль раны, которая, однако, еще зіяла. Разваго рода дѣла поглощали все его существо, всё: его по мыслы. Всѣ эти хлопоты опьяняли его до такой степени, что онъ терялъ ощущеніе нравственной боли; такъ вино дѣйствуеть на пьяницу. Появленіе во дворѣ Кандова положило конецъ непріятному разговору и отвлекло вниманіе доктора.

— Что за птица — его милость? — спросилъ Брзобѣгунокъ. — Кандовъ — русскій студентъ.

— Знаю, но что онъ за человѣкъ?

— Философъ, дипломатъ, соціалистъ, нигилистъ… и кой дьяволъ знаетъ, что еще… Однимъ словомъ онъ боленъ вотъ здѣсь…

И Соколовъ показалъ пальцемъ на лобъ.

— Не хочеть ли и онъ принять участіе въ народномъ дѣлѣ?

— Нѣтъ, къ чему оно ему? Видишь, ѣздитъ въ Россію, чтобы получить дипломецъ, — сказалъ сердито докторъ.

— Ахъ, эти ученые вороны! Терпѣть ихъ не могу! — воскликнуль Брзобѣгунекъ. — Какъ увидишь кого-нибудь съ дипломомъ, такъ и вычеркивай его изъ числа людей… Народъ, свобода — это ихъ не касается… Подавай имъ комфортъ, жену, домикъ и благоразумие!

— Брзобѣгунекъ, это — невѣрно, стой, у тебя есть дипломъ?

— У меня? Избави меня Богъ!

— Правда, и Бойчо ничего подобнаго не имѣетъ… — сказалъ докторъ.

— Если бы у меня былъ дипломъ, и я быль бы подобнымъ осломъ… и ты, напримѣръ, если бы получилъ свой докторской аттестать въ какомъ-нибудь медицинскомъ факультетѣ, а не въ албанскихъ горахъ, и ты бы думалъ какъ деньги зарабатывать, а не бунты строить…

Въ этотъ моментъ студентъ вошелъ въ корридоръ.

Брзобѣгунекъ быстро надѣлъ подвязку и сунуль въ нее руку, такъ какъ студентъ уже стучалъ въ дверь.

— Антре — крикнулъ докторъ.

Кандовъ вошель.

Ярославъ Брзобѣгуневъ поклонился ему учтиво и вышель.

Кандовъ даже не замѣтилъ его, такъ онъ былъ углубленъ въ свои думы.

Кандовъ былъ одѣтъ въ хорошо сшитое, но довольно поношенное уже, платье. Его блѣдное, худое лицо выражало страданіе и озабоченность, и Тихая меланхолія свѣтилась въ его мечтательномъ взорѣ. Видно было. что какое-то горе кроется въ его душѣ. Съ нѣкотораго времени онъ слѣдался совсѣмъ отшельникомъ.

По приглашенію доктора, онъ сѣлъ на единственный въ комнатѣ стулъ. Соколовъ усѣлся на кровать, весьма удивленный этимъ неожиданнымъ посѣщеніемъ.

— Какъ ваше здоровье, господинь Кандовъ? — спросилъ Соколовъ, полагая, что студентъ чѣмъ-нибудь боленъ. И онъ внимательно посмотрѣлъ на его сухое смуглое лицо.

— Слава Богу, я здоровъ, — отвѣтилъ Кандовъ кратко, почти машинально.

— Мнѣ пріятно видѣть, что вы совершенно поправились.

— Да я поправился, я здоровъ. Значить, снова уѣзжаете въ Россію?

— Нѣтъ, я не ѣду.

— Совершенно?

— Да, я остаюсь тутъ, навсегда, отвѣтилъ Кандовъ глухимъ голосомъ.

Докторъ посмотрѣлъ на него съ недоумѣніемъ и ироніей. Этотъ взглядъ какъ бы хотѣлъ сказать: «почему ты, другъ, не удираешь въ школу, къ философамъ? Здѣсь всюду пожаръ: здѣсь тебѣ нечего дѣлать».

Воцарилось молчание.

— Вы, можеть, желаете поступить въ учителя? — спросилъ докторъ съ презрительнымъ участіемъ.

Кандовъ немного покраснѣлъ и, вмѣсто отвѣта, рѣзко спросилъ:

— Господинъ Соколовъ, когда у вась засѣданіе комитета?

Этотъ дерзкій вопросъ поразилъ доктора.

— Какого комитета? — спросилъ онъ съ видомъ человѣка, который ничего не понялъ.

Кандовъ покраснѣлъ еще сильный и сказалъ съ усиліемъ:

— Вашего комитета, не скрывайте, я знаю все… B кто въ немъ участвуетъ и гдѣ онъ засѣдает… Все; не скрывайте от меня…

— Странно, что вы знаеть столько вещей, когда онѣ васъ не интересують… Но допустимъ, что это такъ… Что вы хотите этимъ сказать? — спросилъ докторъ, устремивъ на него пристальный и вызывающій взглядъ.

— Я васъ спрашиваю, скоро ли у васъ засѣданіе комитета? — повторилъ Кандовъ рѣшительно.

— Да скоро, сегодня вечеромъ! отвѣтилъ докторъ тѣмъ же тономъ.

— Вы вице — председатель, не такъ-ли?

— Вице-предсѣдатель, если угодно!

— Я пришелъ къ вамъ съ просьбой.

— Съ какой?

— Я прошу васъ предложить меня въ члены.

Голось студента дрожалъ отъ волненія.

Докторъ стоялъ пораженный: онъ не быль подготовленъ къ такой неожиданности со стороны Кандова.

— Какъ такъ, Кандовъ?

— Просто, какъ болгаринъ… и я хочу работать.

Соколовъ подскочиль.

— Дай, братъ, руку! — и онъ горячо его обнялъ и поцѣловалъ; потомъ прибавил:

— Сь радостью, съ большой радостью, господинъ Кандовъ, мы всѣ рады видѣть васъ среди насъ… грѣшно, чтобы такая сила, какъ вы, стояла въ сторонѣ… Борьба наша будетъ великая… Отечество насъ призываеть… Мы должны быть всѣ, всѣ вмѣстѣ… Честь и слава тебѣ, Кандовъ!.. Какъ удивятся товарищи, когда я имъ скажу!.. Дай, братъ, руку!..

— Благодарю, докторъ, — сказалъ расчувствовавшійся студентъ, — и вы увидите, что Кандовъ не будетъ лишнимъ…

— О! я знаю, знаю!.. Почему ты не вступилъ, когда Огняновъ тебѣ предлагаль?.. Ахъ, сердце мое разрывается отъ жалости… Мой несчастный Бойчо! Лучше бы умеръ я, а онъ бы жиль и поднималъ народъ своимъ словомъ и примѣромъ… Знаешь ли, Кандовъ, это былъ истинный герой, великая душа!.. Ахъ, мы страшно отомстимъ за его смерть! Воздадимъ сторицей этимъ проклятымъ варварамъ!..

— Месть, да! — отвѣтилъ Кандовъ; — это единственное чувство, которое наполняетъ и меня въ данную минуту… Такого человѣка, какъ Огняновъ, нельзя простить убійцѣ.

— Месть, и страшная! — воскликнулъ докторъ.

— Комитеть соберется сегодня вечеромъ?

— Да, у бай Мичо; мы отправимся вмѣстѣ.

— Если меня примутъ, я внесу предложеніе.

— Какое?

— Убить убійцу Огнянова!

— Да онъ не одинъ, друг.... Ихъ нѣсколько… и гдѣ мы ихъ станемъ искать? Если хочешь, это все турецкое царство…

— По мнѣ, есть одинъ только виновникъ!

Докторъ посмотрѣлъ на него удивленіемъ.

— Одинь, и онъ среди насъ…

— Среди насъ?

— Да, прямой виновникъ его смерти.

— Ахъ, бай Кандовъ, стоить ли труда… мстить идіоту… Мунчо лишенъ сознанія. Этотъ несчастный самъ не понимал, что онъ совершаетъ предательство… Онъ былъ такъ привязанъ къ Бойчо… Оставь, его, оставь…

Кандовъ вспыхнулъ. Увѣщеваніе Соколова его обидѣло.

— Заблужденіе, господинъ Соколовъ! Заблужденіе! Кто вам говоритъ о Мунчо?..

— О комъ же вы говорите?

— О Стефчовѣ!

— Стефчовъ! — воскликнулъ докторъ пораженный.

— Стефчовь! Онъ — предатель! Я знаю самымъ положительнымъ образомъ…

— Ахъ! мерзавецъ!.. и я его прежде подозрѣвалъ.

— Я знаю положительно, что онъ предаль все туркамъ… Мунчо совершенно невинен.... Вы всѣ слишкомъ поспѣшили съ обвиненіемъ противъ него… Стефчовъ посовѣтовалъ властямъ еще въ ту же ночь, когда его опозорили, копать около мельницы; онъ открылъ имя Огнянова при посредствѣ Мердвенджиева… Онъ совершилъ всѣ преступленія и ему вы обязаны всѣми несчастіями… Я знаю подробно всю эту темную исторію… и изъ самаго достовѣрнаго источника…

— Ахъ, онъ чортовъ сынъ!

— Я говорю, что хочу внести предложеніе.

— Какое?

— Я берусь убить его… Ты согласенъ? Принимаешь? — спросилъ быстро и съ горячностью Кандовъ.

Въ послѣднія нѣсколько минутъ Кандовъ съ каждымъ моментомъ выросталь въ глазахъ Соколова. Но болѣе всего его взволновало, когда онъ увидѣлъ его готовность убить Стефчова — противника святаго дѣла, когда онъ услышалъ, что Кандовъ берется совершить такой кровавый подвигъ, чтобы засвидѣтельствовать свою преданность идеѣ, которой онъ отдавался. У всякаго другого такая горячность показалась бы подозрительной; но у Кандова она была искрення, это ясно читалось въ безповойномъ огнѣ его взгляда, въ нервномъ трепетаніи и подергиваніи его воодушевленнаго теперь лица.

Соколовъ смотрѣлъ нѣкоторое время въ глаза Кандова, потомъ вскочилъ и сказалъ:

— Погоди, мы еще отправимъ этого мерзавца въ дьяволам.... Мы будемъ тянуть съ тобой жребій, кому выпадеть…

— Какъ? Я первый предложилъ его убить!

— И у меня есть съ нимъ счеты; и я имѣю большее право, чѣмъ ты… но, я сказалъ, жребій рѣшить…

Кандовъ посмотрѣлъ на него пристальнымъ, полнымъ глубокаго отчаянія взглядомъ, и крикнулъ:

— Стефчовъ — моя жертва, я ее никому не отдать!

Соколовъ мрачно ходилъ по комнатѣ. Онъ отвѣтилъ сухо и внушительно:

— Господинъ Кандовъ, сегодня вечеромъ комитетъ рѣшитъ…

При этихъ словахъ возбужденность Кандова улеглась.

— Хорошо, — сказалъ онъ глухо.

— Тогда намъ незачѣмъ болѣе тягаться, — сказалъ Соколовъ и на лицѣ его появилась улыбка. Онъ прибавиль:

— А я хочу предложить, чтобы приняли мѣры и противъ другого подлеца; онъ теперь также опасенъ и прибылъ сюда нарочно, чтобы устроить пакость.

— Кто это?

— Ты его не знаешь. Это — шпіонъ Самановъ. Третьяго дня я его встрѣтилъ… пріѣхалъ изъ Филиппополя… Онъ прямо подошель ко мнѣ, уставился глазами и спрашиваетъ: «какъ подвигается ваше дѣло?» и мигнулъ мнѣ глазомъ, — знаешь, молъ, какое дѣло. И привязался ко мнѣ, какъ клещь!.. Я успѣлъ вспотѣть, пока отдѣлался отъ него… Я убѣждень: этотъ проклятый уже пронюхалъ…

— Что вы полагаете дѣлать?

— Я скажу о немъ нѣсколько словъ въ засѣданіи, мы посмотримъ, какія мѣры нужно принять… А, идеть! — воскликнул докторъ, увидѣвъ, что во дворъ вошелъ красивый, бѣлолицый юноша, одѣтый весьма прилично по европейски.

Видно было, что докторъ его под жидалъ, потому что онъ засуетился при его появленіи.

— Это, должно быть, вашъ паціентъ? — спросилъ студентъ.

— Да, пардонъ! — сказалъ докторъ и выскочилъ въ дверь.

Когда онъ вернулся, лицо его сіяло отъ удовольствія.

— Кто это? — спросилъ Кандовъ, смотря въ спину уходившему юношѣ.

— Пенчо Діамандіевъ, пріѣхалъ на-дняхъ изъ Габровской гимназіи.

— Какъ, шуринъ подлеца Стефчова и сынъ негодяя Юрдана? — спросилъ Кандовъ; — вы пріятели съ нимъ?

— Мы не пріятели, но мы болѣе, чѣмъ пріятели или братья… Мы товарищи: онъ членъ комитета…

III
Два полюса.

Чорбаджій Юрданъ старился и слабѣлъ быстро. Гастрическая болѣзнь, уже долгое время державшая его въ постели, отразилась сильно на его характерѣ и сдѣлала его еще болѣе раздражительнымъ и нетерпливымъ.

Въ это утро погода стояла прекрасная, и онъ сдѣлалъ пѣшкомъ прогулку въ свой садъ, на краю города. Этотъ садъ, обширный и окруженный внушительной каменной оградой, со множествомъ цвѣтовъ и плодовыхъ деревьевъ, покрытыхъ свѣжей зеленью, хорошо повліялъ на больного старика. Прохладный чистый воздух и весеннее солнце его оживили. Его походка стала бодрѣе, когда онъ возвращался домой. Однако, когда онъ достигъ дома зятя своего Генка Гинкина, онъ почувствовалъ себя утомленнымъ, ноги его ослабѣли. Онъ зашелъ къ зятю.

Во дворѣ Генко Гинкинъ, еще болѣе съежившійся и растерянный, держалъ на рукахъ запеленатаго ребенка, который кричалъ и плакалъ; онъ укачивалъ и убаюкивалъ его на груди, какъ нянька.

Юрданъ подошелъ къ стоявшему во дворѣ, покрытому коврикомъ, диванчику и тяжело усѣлся.

— Ребенка ты няньчишь, баба? А гдѣ та?

Подъ словомъ «та» Юрданъ разумѣлъ свою дочь.

Генко смутился, — смущеніе было его нормальнымъ состояніемъ, и заплетаясь, пробормоталъ:

— У нея работа, такъ я держу Юрданча… она мнѣ сказала подержать его и поносить… она, она работаетъ…

— Не дала ли она тебѣ также прялку? — спросилъ съ презрительной усиѣшкой Юрданъ. — Гино, свари мнѣ кофе! — крикнулъ онъ, не видя Гинки.

— Она мѣситъ, мѣситъ, у нея работа, дѣдо… потому я держу ребенка… кофе, кофе… кофе я тебѣ сдѣлаю, вотъ я иду. Я знаю, гдѣ ящикъ съ кофе и сахаръ, — бормоталь Генко и, оставив ребенка на колѣняхъ у дѣда, убѣжалъ въ комнаты.

Ребенок запищалъ еще сильнѣе.

Юрданъ разсердился. Онъ сложилъ въ уголь дивана ребенка, всталъ и закричалъ:

— Куда вы дѣлись, черти? Люди здѣсь или ослы? Гино, Гино!

— Тате, добро пожаловать! Въ чемъ дѣло? Здоровъ ли ты? Смотри, какое времячко славное, хорошо сдѣлалъ, что пошелъ гулять! — отозвалась Гинка съ порога, веселая и улыбающаяся.

На ней былъ бѣлый передникъ, руки были обнажены до локтей, зеленый платокъ сдвинулся на затылокъ, лицо — покрыто мукой. Въ этомъ видѣ она была очень интересна и напоминала бытовыя картинки фламандской школы.

— Что ты дѣлаешь? Что мнѣ наболтала эта баба? Что ты это набѣлилась, какъ мельничика? Сдѣлать чашку кофе здѣсь некому, — ворчалъ гнѣвно и повелительно старикъ.

— Извини, тато, взялась и я за работу… А теперь я тебѣ сварю кофе… Генко! вуда ты пропалъ? Возьми Юрданча и уложи его спать.

— Что же ты работаешь? Что мѣсишь?

— Я мѣсила, мѣсила… нужно же мѣсить… мы тоже не камень могильный… Мы благородные болгаре… — сказала Гинка и засмѣялась.

— Какіе болгаре? Что ты мѣсишь? — спросилъ, нахмурившись, ея отець.

— Сухари, тате!

— Сухари?

— А то, что же?.. Развѣ не нужно?

— Зачѣмъ вамъ сухари? Въ баню^[2], что ли, идете? Что это за разгулъ?

Вмѣсто отвѣта, Гинка расхохоталась.

Юрданъ посмотрѣлъ на нее совсѣмъ пасмурно. Онъ не могъ выносить этого постояннаго и безпричиннаго смѣха дочери, которая по характеру была совершенной ему противоположностью.

Она подошла къ нему и сказала ему тихо:

— Кто теперь думаетъ о банѣ? Мы готовимъ сухари для другихъ: они нужны юнакамъ.

Юрданъ посмотрѣлъ на нее удивленно.

— Для какихъ юнаковъ?

— Для болгарскихъ юнаковъ, тате, что идутъ въ Балканы.

— О какихъ юнакахъ ты болтаешь, Гино? — спросилъ Юрданъ, все болѣе и болѣе пораженный.

Гинка подошла еще ближе и сказала:

— Для возстанія… Комитетъ намъ поручилъ вѣдь?..

И она снова расхохоталась.

Юрданъ подскочилъ на мѣстѣ. Онъ не вѣрилъ ушамъ своимъ.

— Для какого возстанія, какой комитеть? для бунта, что-ли?

— Для бунта, для бунта!.. Мы не хотимъ больше повиноваться султану. — отвѣтила дерзновенно Гинка, но вдругъ она отскочила въ сторону, такъ какъ отецъ замахнулся чубукомъ, чтобы ударить ее.

Блѣдный, дрожащій отъ гнѣва, онъ закричалъ:

— Гино, ослиная дочь, пустоголовая баба, и ты хочешь бунтовать? Вмѣсто иголки и прялки, ты взяла себѣ въ голову кормить сухарями гайдуковъ и бродягъ? Нѣтъ у тебя стыда, сумасшедшая!.. И она не захотѣла султана, видите ли? Собака противная! Что тебѣ сдѣлалъ султанъ? Ребенка забралъ, или на косу наступилъ? Бросила дѣтей и домъ и пошла валить султана! А ты что смотришь, индюкъ, и ты съ нею, и ты пойдешь подъ знамя?.. — обернулся свирѣпо Юрданъ къ Генкѣ, который испуганно выглядывалъ изъ комнаты.

Генко Гинкинъ что-то пробормоталъ и снова скрылся въ комнату. Тамъ Гинка наскоро переодѣвалась, потому что она замѣтила, что отцовскій крикъ привлекалъ въ воротамъ любопытныхъ. Увидѣвъ Генка, она схватила туфлю и принялась его колотить по спинѣ.

— Негодяй, зачѣмъ ты сказалъ, что я мѣсила сухари?

Но Генко, съ гордымъ сознаніемъ своего мужского достоинства, не удостоилъ жену отвѣтомъ, а вбѣжалъ въ другую комнату и заперъ за собой дверь. Утвердивъ эту преграду между собой и туфлей жены, онъ язвительно зашепталъ:

— Ударь теперь, если можешь! Я твой мужъ и ты мнѣ жена!.. Увидимъ, ударишь ли теперь!

Но Гинка его не слушала. Она вышла во дворь, откуда отецъ ея уже ушелъ сердитый и дрожащій отъ гнѣва.

Юрданъ пришелъ домой совершенно измученный.

Онъ миновалъ, задыхаясь, дворъ и обезсиленный присѣлъ на первой ступени лѣстницы, ведущей на верхній этаж.

Чорбаджій Юрданъ былъ страшно возмущенъ. Хотя онъ и былъ долгое время прикованъ къ постели, но и до его ушей кое-что дошло. Тайна предстоящаго возстанія сдѣлалась общественной тайной, о ней слышали даже и глухіе. Но оно, какъ понялъ Юрданъ, готовилось гдѣ-то около Панагюрища, за горами и долами, и огонь, слѣдовательно, былъ далеко отъ его крова. Теперь, благодаря его легкомысленной дочери, онъ узналъ, что и Бѣлая Церковь задымилась. «Что дѣлаютъ турки? Слѣпы-ли они или глухи, что не догадываются, какъ подкалываются подъ царство?» думалъ он.

Съ правой его стороны послышались дѣтскіе голоса. Надъ головой его было окошко, пропускавшее свѣтъ въ маленькую комнату. Юрданъ всталь и сталь подниматься по лѣстницѣ. На третьей ступенькѣ онъ машинально остановился и посмотрѣлъ въ окошко. Онъ увидѣлъ, что двое его младшихъ сыновей, изъ коихъ большему было едва двѣнадцать лѣтъ, стояли передъ каминомъ и что-то дѣлали. Они были до того поглощены своимъ дѣломъ, что не замѣтили головы отца, уставившагося въ окошко.

Одинъ держалъ на огнѣ желѣзную кострюлу и съ большимъ вниманіемъ слѣдилъ за тѣмъ, что жарилось или варилось въ ней. Другой рѣзалъ ножомъ и выравниваль какіе то темные шарики, которые кучкой лежали передъ нимъ. Это были литыя пули; а въ кастрюлѣ плавилось олово, которое они переливали въ форму.

— Злодѣи! Ослы! — закричалъ бѣшено Юрданъ, разобравъ, чѣмъ занимаются его сыновья, и, съ поднятымъ чубукомъ, вбѣжалъ въ комнату. Сыновья бросили свою лабораторію, умчались, какъ вѣтеръ, на улицу и скоро пропали изъ глаз.

— Гайдуки! Кровопійцы! Поджигатели! Проклятые! И они готовять бунтъ! — кричалъ Юрданъ, быстро поднимаясь по лѣстницѣ, такъ какъ ярость гальванизировала его ноги. Наверху онъ столкнулся со своей женой.

— Жена! Не въ заговорѣ ли и ты? — спросилъ онъ грозно. — Вся семья сошла съ ума! Вы меня раззорите въ прахъ!.. Сгоритъ на старости лѣтъ моя душа!..

И онъ пыхтѣлъ и задыхался.

Жена смотрѣла на него въ остолбенѣніи.

— Пенчо! Пенчо! — закричать он. Куда онъ дѣвался? Если льютъ пули, то онъ, должно быть, пушки льеть… Негодяи!

— Нѣтъ его, — отозвалась его жена, — ушелъ въ Карлово.

— За какимъ чортомъ онъ отправился въ Карлово?

— Можетъ, въ кожевнику, отнести ему сто лиръ.

— Къ Тосунь-бею? Лишь завтра утромъ онъ долженъ пойти!.. Какъ онъ смѣлъ уйти безъ спроса!..

И чорбаджій Юрданъ подошелъ къ своему письменному столу. Опъ сталъ рыться въ ящикахъ, между книгами и счетами, но нигдѣ не находилъ положенныхъ имъ туда денегъ. Вмѣесто нихъ, онъ вытащилъ изъ подъ бумагъ великолѣпный револьверъ.

— Откуда этотъ пистолетъ? Чей это пистолеть? Я положилъ деньги, а нахожу пистолетъ! Кто роется въ моемъ столѣ?..

— Кто же туть роется, кромѣ тебя и Пенчо? — объяснила ему жена.

— А, этотъ ослиный сынъ! А, и онъ бродяга! Онъ не хочеть сдѣлаться человѣкомъ!.. Онъ то же царскій противникъ! Онъ — бунтовщикъ!.. Конечно, это онъ заставилъ сопляковъ лить пули… Всѣ уже за работой! Всѣ себѣ плетуть петлю!.. Такъ вотъ онъ какой гадъ! И котята въ домѣ скоро сдѣлаются бунтовщиками, если дѣло пойдетъ такъ дальше!.. Киріакъ пришелъ?

— Онъ здѣсь, увязываетъ тюки…

Юрданъ быстро направился въ комнату, гдѣ былъ Стефчовъ.

IV.
Тесть и зять.

Стефчовъ увязывалъ съ помощью двухъ работниковъ тюки съ товаромъ, которые нужно было отправить на джумайскую ярмарку, начинающуюся 23-го апрѣля. Онъ снялъ сюртукъ и шапку, чтобы легче работать; лицо его, раскраснѣвшееся теперь отъ работы, сохраняло, однако, свое выраженіе безцвѣтности и душевной сухости и черствости.

Около окна стояла Лалка, его же на, скромно одѣтая въ синее платье, и пришивала полотняныя мѣтки въ связаннымъ уже тюкамъ. Посторонній человѣкъ не могъ бы замѣтить по ея лицу, разцвѣтшему и пріобрѣвшему отпечатокъ большей женственности, что она несчастна за мужемъ, за котораго вышла противъ води. Простодушная, неопытная, съ душой, лишенной романтической закваски, которая не могла къ ней привиться въ той деспотической средѣ, гдѣ она вы росла, она скоро привыкла къ своему новому положенію и примирилась съ нимъ. Она не любила Стефчова, да его и невозможно было любить, но она ему повиновалась и боялась его. И онъ ничего больше отъ нея не требовалъ. Взамѣнъ сердца, котораго онъ и не домогался, онъ получилъ богатое наслѣдство, онъ дѣлался прямымъ наслѣдникомъ Юрдана. И онъ быль доволенъ.

Онъ выпустилъ веревку, которою увязывалъ тюка, а Лалка — иглу, когда они увидѣли Юрдана, вбѣжавшаго съ лицомъ, дрожащимъ и страшно блѣднымъ.

— А, Киріакъ? — крикнулъ онъ еще въ дверяхъ, какъ видно, мы съ тобой одня только и остались вѣрными слугами царя! Въ дому уже и котята стали бунтовщиками, покупають револьверы и льютъ пули… Огонь и пожаръ подготовляются, а мы сидимъ и готовимъ товары для ярмарки. Я-то боленъ, ну, а ты чего смотришь, въ чему тратить столько денег на товаръ, когда такія разбойничьи времена настали…

Оба работника вышли на ципочкахъ изъ комнаты.

Стефчовъ смотрѣлъ на него въ смущеніи.

— Чего смотришь, простакъ? — закричалъ Юрданъ, — я говорю тебѣ, вся моя семья заразилась бунтовствомъ, семья чорбаджія Юрдана, самаго вѣрнаго царскаго человѣка, у котораго останавливаются паши и генералы… Что же дѣлаютъ ужъ другіе, простой народъ! Нѣсколько негодяевъ составляютъ здѣсь комитеть, подъ нашимъ носомъ, а мы зѣваемъ, какъ бараны!.. Какъ это, зная, что такая чума завелась въ городѣ, ты мнѣ до ихъ спорт не сказалъ ничего?

— Я не хотѣлъ тебя безпокоить, ты былъ боленъ.

— Но бею — сообщилъ ты?

Закѣтимъ, что хотя тайна была извѣстна всѣмъ, Стефчовъ зналъ о ней менѣе кого бы то ни было. Прежде всего потому, что всякій прятался отъ него и боялся говорить съ нимъ о возстанія, затѣмъ и потому, что онъ относился съ презрѣніемъ къ патріотамъ и въ ихъ пропагандѣ, которую онъ считалъ неважнымъ и ничтожнымъ дѣломъ.

Лицо Стефчова горѣло отъ ярости.

— Я этихъ бродягъ еще сегодня отдамъ въ руки бея! — сказалъ онъ со злобой.

— Чего-жъ ты медлишь?

— Они собираются въ саду у Бейзадето, пусть ихъ схватять и поведутъ къ допросу. Какъ дадутъ имъ по двѣсти паловъ, они и про молоко своей матери разскажуть… Нужно заранѣе положить конецъ этой мерзкой пропагандѣ противъ державы… Кто не доволенъ здѣсь правительствомъ, пусть убирается въ Московію, а не сжигаетъ наши дома.

Стефчовъ открылъ дверь и что-то шепнуль кому-то.

— Ты знаешь ли, кто эти бродяги?

— Главный — Соколовъ! — сказалъ Стефчовъ, бросивъ украдкой взглядъ на Лалку, и лицо его искривилось отъ злобы. Къ этой злобѣ противъ доктора примешивалась и затаенная, жгучая, какъ раскаленный уголь, ревность. Это окаменѣлое сердце было доступно любви только въ этомъ ея некрасивомъ проявленіи.

— Это — тотъ проклятый?

Стефчовъ отощель и сталь рыться въ карманѣ своего сюртука.

Юрданъ смотрѣлъ на него выжидательно.

— Это — письмо, которое я вчера нашель на улицѣ, какъ разъ около вашего дома.

— Какое это письмо?

— Подписано оно Соколовымъ… Оно посылается въ Панагюрище, какъ видно, къ другимъ подобнымъ бродягамъ.

— А про какія мерзости тамъ написано? Про плѣнъ, пожаръ?

— Про совсѣмъ другія вещи, по-видимому, невинныя, по я готовъ поклясться, что подъ ними подразумѣвается совсѣмъ другое, — сказалъ Стефчовъ, развертывая письмо. — Но Самановъ пойметъ его и растолкуетъ; это такая ищейка, что за сто верстъ пронюхаетъ бунтовщика.

Лалка слушала мужа съ все увеличивавшейся блѣдностью на лицѣ. Она потихоньку вышла изъ комнаты и сошла внизъ къ матери.

— Что съ тобой, Лало? — спросила ее мать.

— Ничего, — отвѣтила она слабымъ голосомъ и сѣла, подперевъ голову рукой.

Мать ея, занятая приготовленіемъ обѣда, не обращала болѣе вниманія на дочь. Она сама была сильно раздражена, и, размѣшивая что-то ложкой въ горшкѣ, время отъ времени посылала проклятія сыновьямъ:

— Чтобы ихъ чума заѣла! Чтобы они подохли всѣ! еще уморять отца раньше времени!.. Только-что поднялся, теперь ему хуже станет.... Чтобы имъ опустѣло это возстаніе! Съ чего это они бѣлены объѣлись и съ ума сошли всѣ? И Гинко сумасшедшая, и пустоголовый Генко, и тѣ хотять ихъ сухарями кормить! Чтобы ихъ цынга загрызла!

Въ это время пришла Гинка. Юрданица обрушила гнѣвъ свой на нее.

— Къ чему столько гнѣва, мамо? Ты должна бы еще радоваться… Чорбаджійскіе должны примѣръ показывать…

— Гино, молчи, — закричала на нее мать: — Я тебя не слушаю, ты сумасшедшая!

— Я не сумасшедшая, я народная болгарка! — отвѣтила горячо Гинка.

— Народная болгарка? Потому это ты бьешь мужа каждый день?

— Бью его, потому что онъ мой хозяинъ, это другая политика: внутренняя.

— Ухъ, безумная, ты ли хочешь быть большей болгаркой, чѣмъ твой отець? Да если онъ узнаетъ, что ты читаешь газеты отъ Соколова, онъ тебѣ еще шкуру сдереть, хотя ты и сорокалѣтная старуха…

— Ты лжешь, мать, какъ цыганка!.. На Рождество мнѣ стукнуло тридцать пять лѣтъ… Я лучше знаю, сколько мнѣ лѣтъ!

Приходь служанки прекратилъ этотъ діалог.

— Хозяйка, дѣду Юрдану дурно, — сказала она испуганно.

— На, вотъ оно! Ахъ, Боже Господи, — крикнула Юрданица и бѣгомъ побѣжала въ своему мужу.

Еще на лѣстницѣ она услышала раздирающіе крики Юрдана, котораго схватили колики. Лицо его было обезображено и посинѣло; отчаянные стоны вырывались изъ груди старика, но не облегчали его мукъ; они приводили въ ужасъ всѣхъ домашнихъ и слышны были на улицѣ.

Послали тотчасъ одного изъ работниковъ за Янеліемъ, но работникъ скоро вернулся и сказалъ, что не нашелъ Янелія дома, онъ уѣхалъ въ Карлово. Принялись тогда за домашнія средства. Но ни компрессы, ни растиранія, ни травы, ничто не помогало больному. Онъ катался по полу или же бѣгалъ и метался съ мѣста на мѣсто.

Юрданица не знала, что дѣлать.

— Не позвать ли доктора Соколова? — обратилась она вопросительно въ страдающему.

Стефчовъ что-то пробормоталъ съ неодобрительнымъ видомъ.

— Въ позапрошломъ году я его разъ позвала въ себѣ и онъ мнѣ помогъ; — потомъ она снова обратилась въ мужу: — Юрдане, позовемъ доктора!

Юрданъ сдѣлалъ отрицательный знакъ пальцемъ и снова принялся стонать.

— Слышишь, я посылаю за докторомъ Соколовымъ? — спросила уже внушительнее Юрданица.

— Не хочу его… — прохныкалъ старикъ.

— Ты его не хочешь, но я тебя не слушаю, — сказала рѣшительно Юрданица; затѣмъ обернулась къ работнику:

— Чоно, пойди, позови доктора Соколова, скорѣе!

Чоно пошелъ въ двери, но только-что онъ ступиль черезъ порогъ, какъ былъ остановленъ страшнымъ крикомъ Юрдана, похожимъ на вопль зарѣзаннаго.

— Не зовите его! Не хочу я этого бродягу, гайдука!..

Юрданица смотрѣла на него съ отчаяніемъ.

— Что-жъ, ты хочешь умереть? — воскликнула она.

— Умру!.. Уйдите всѣ, проклятые! — заревѣлъ старикъ.

Часа черезъ два припадокъ мало-по-малу улегся. Когда Стефчовъ увидѣлъ, что его тесть успокоился, онъ быстро одѣлся и отправился въ конакъ.

На лѣстницѣ онъ встрѣтилъ маленькаго человѣчка.

— Ну? — спросилъ онъ, — хорошо ли ты смотрѣлъ?

— Они тамъ, у Бейзадета.

— Снова въ саду?

— Нѣтъ, дождь падаетъ, они в погребѣ. Я ихъ выслѣдилъ… Я тоже знаю дѣло…

Этотъ человѣчекъ былъ нашъ карнарскій корчмарь Рачко… Онь теперь нанялся служить у Юрдана, и вмѣстѣ съ тѣмъ служилъ шпіономъ его зятю.

— Принеси мнѣ зонтикъ.

Черезъ минуту Стефчовъ быстро выходилъ изъ вороть.

Лалка у двери подслушала разговоръ. Она посмотрѣла страннымъ, удивленнымъ и испуганнымъ взглядомъ на своего мужа, потомъ быстро поднялась по лѣстницѣ и вошла въ комнаты.

V.
Одинъ шпіонъ въ 1876 году^{[ВТ 1]}.

У бея Стефчовъ застали только одного человѣка: Саманова.

Они играли въ кости.

Самановъ былъ оффиціальный шпіонъ турецкаго правительства и получаль жалованье отъ филипиопольскаго бея. Это былъ человѣкъ лѣтъ сорока пяти, хотя по виду ему можно было дать гораздо больше. Его длинное, сухое черное лицо, на которомъ свѣтились два мутныхъ черныхъ подвижныхъ глаза, было покрыто преждевременными морщинами и производило отталкивающее и зловѣщее впечатлѣніе. Усы его, коротко подстриженные, сильно уже посѣдѣли, какъ и его волосы, грязные и нечесанные, выглядывавшіе сзади изъ подъ его грязной шапки; спереди голова его облысѣла. Онъ былъ одѣтъ въ гороховаго цвѣта сюртукъ, давно уже изношенный, на которомъ отвратительно лоснился засаленный воротникъ. Высокаго роста и стройный, онъ обыкновенно ходилъ съ опущенной головой, какъ бы подавленной тяжестью всеобщаго презрѣнія. На всей его фигурѣ виднѣлся отпечатокъ нищеты и цинизма. Обыкновенно онъ жилъ въ Филиппополѣ, но часто дѣлалъ обходы и по окрестнымъ городкамъ. Онъ былъ родомъ изъ Бѣлой-Церкви и зналъ всѣхъ, но и его знали всѣ. Его прибытіе туда смутило всякаго, кто имѣлъ причину смущаться. Очевидно, онъ прибылъ съ какой-нибудь мрачной миссией. Его присутствіе внушало страхъ и отвращеніе, и онъ это чувствовалъ, но нисколько не стѣснялся. Онъ нахально и самоувѣренно встрѣчалъ презрительные взгляды, какъ бы говоря: «чего вы удивляетесь? я занятъ, какъ и всякій изъ васъ, своимъ дѣломъ: я тоже долженъ жить». Онъ уже успѣлъ встрѣтить нѣкоторыхъ старѣйшинъ города и попросить денегъ взаймы. Разумѣется никто не отказывалъ такому честному должнику и любезному согражданину. Вѣроятно, онъ уже зналъ о приготовленіяхъ Бѣлой-Церкви къ возстанію, и съ улыбкой спрашиваль встрѣчающуюся молодежъ: «Какъ идетъ дѣло?» И, чтобы еще болѣе увеличить смущеніе спрошеннаго, онъ тихо прибавлялъ: «ничего вы не сдѣлаете», и оставлялъ его пораженнаго на улицѣ. Приблизительно тоже онъ сказалъ и Соколову третьяго дня. Вслѣдствіе этой его зловѣщей откровенности и навязчивости, улицы пустѣли, когда онъ показывался.

Лицо Стефчова засіяло отъ удовольствія, когда онъ увидѣлъ Саманова у бея. Онъ поклонился ему, улыбаясь, какъ своему человѣку, пожалъ руку и, пододвинувъ себѣ стулъ, сталъ слѣдить за игрой.

Старый бей, одѣтый въ короткій суконный полушубокъ, продолжалъ съ большимъ вниманіемъ свою игру. Когда партія кончилась, Стефчовъ сразу приступилъ въ цѣли своего прихода. Онъ подробно разсказалъ бею про всѣ слухи, до него дошедшіе, о революціонномъ броженіи въ Бѣлой Церкви.

Бей также слышалъ кое-что о броженіи среди «раевъ»^[3], но считалъ это ребяческой игрой и благодушествовалъ, какъ всѣ турецкія власти того времени. Поэтому, онъ былъ пораженъ теперь величиной зла, когда Стефчовъ раскрылъ ему глаза. Онъ обратился вопросительно и строго къ Саманову:

— Петраки-ефенди, мы играем съ тобой въ кости, а около насъ дымится!

— Я пріѣхалъ сюда лишь нѣсколько дней назадъ, но знаю все, и даже болѣе, чѣмъ Киріакъ, — сказалъ Саманов.

— Знаешь и мнѣ не говоришь?.. Хорошо же ты служишь царю! — воскликнулъ бей крайне недовольный. — Господинъ оказался болѣе вѣрнымъ столпомъ престола.

— Это мой долгъ, господинъ бей, — отозвался Стефчовъ.

Крупный потъ показался на лбу Саманова. Онъ нервно сказалъ:

— Тутъ одно, а въ другихъ мѣстахъ во сто разъ больше… Тутъ только соломинка дымится, а около Панагюрища дымится уже цѣлая рига, и высокое царское правительство не глухо и не слѣпо… Оно видитъ дымъ и выжидаетъ. Оно имѣетъ въ тому свои причины. Было бы ошибкой, если бы мы первые подняли шумъ и компрометировали себя безъ толку. То, что мы видимъ въ Бѣлой-Церкви, это только тѣнь отъ дыма, который въ другомъ мѣстѣ подымается до облаковъ… Мое мнѣніе — не спѣшить и выжидать внимательно.

Эта слова пришлись бею по душѣ, потому что отвѣчали его наклонности къ спокойствію и страху передъ отвѣтственностью.

Стефчовъ замѣтилъ это и разсердился. Онъ понялъ, что Самановъ этимъ хитрымъ объясненіемъ хотѣлъ прикрыть свою небрежность.

— Петраки-ефенди не имѣетъ туть ни семьи, на кола-ни двора, такъ вольно ему философствовать, — сказалъ онъ со злостью, — Если завтра распространится пожаръ, что онъ теряетъ?

— Протестую, господине! — крикнулъ Самановъ гнѣвно, поблѣднѣвъ.

— Ты правъ, Киріакъ, я этихъ мерзавцевъ свяжу! — воскликнулъ бей.

Стефчовъ посмотрѣлъ побѣдоносно.

— И я теперь, подумавъ, согласенъ съ мнѣніемъ Киріака… Переловимъ этихъ ословъ! — сказалъ Самановъ черезъ короткое время, съ внезапнымъ озлобленіемъ на лицѣ.

— И такъ, мы всѣ согласны? — сказалъ бей и вздохнулъ облегченно.

— Переловимъ этихъ скотовъ сегодня же вечеромъ! — сказалъ Самановъ.

— Гдѣ они собираются? — спросилъ бей.

— У Мича Бейзадета.

— У Бейзадета?.. Теперь понимаю. Ужь кто болѣе русскій, чѣмъ сами русскіе, тотъ не можеть быть пріятелемъ султана… Это онъ ихъ главарь?

— Нѣтъ, докторъ Соколовъ, — отвѣтилъ Стефчовъ.

— Снова Соколовъ? Это онъ на мѣсто консула?

— Онъ, господинъ бей, только дѣла консула были забавой передъ дѣлами Соколова.

— А кто другіе?

— Изгнанные учителя и нѣсколько бродягъ.

— Я и ихъ имена знаю. — сказалъ Самановъ, — и знаю, гдѣ ихъ оружейный складъ и съ кѣмъ они переписываются изъ Панагюрища. У нихъ и своя почта… Даже болѣе, они составляютъ отдѣльное правительство, которому повинуются, которое судитъ и приговариваетъ къ смерти. Я передумалъ: лучше мы первые проявимъ свою дѣятельность и покажемъ примѣръ другимъ властямъ… Только нужно хорошенько взяться… Сегодня, вечеромъ, я самъ обшарю ихъ карманы и сниму съ нихъ первый допросъ, а тамъ ужъ поступайте вы, какъ найдете нужнымъ…

Выраженіе лица Саманова сдѣлалось еще болѣе зловѣщимъ. Его слова привели въ большое смущеніе бея. Онъ сразу перемѣнилъ теперь мнѣніе о Самановѣ, въ которомъ онъ видѣлъ теперь умнаго и проницательнаго служителя престола.

— Ты получишь великую награду, Петраки ефенди, — сказалъ бей покровительственно.

Самъ Стефчовъ былъ пораженъ разоблаченіями шпіона касательно организація комитета. Онъ понялъ, что Самановъ горѣлъ теперь нетерпѣніемъ показать свое усердіе и заслужить благоволеніе начальства, и что поэтому онъ теперь предлагаетъ открыто взять на себя это опасное дѣло. Это было на руку и Стефчову, который и теперь хотѣлъ остаться въ сторонѣ, чтобы не подвергнуться мщенію революціонеровъ.

Бей посмотрѣлъ на часы.

— Они теперь тамъ? — спросилъ онъ.

— Тамъ, въ погребѣ. Обыкновенно они собираются въ саду, когда хорошая погода… Такъ жрутъ они водку и комитетствуютъ.

— Какъ же ты думаешь?

— Они всегда, какъ стемнѣетъ, выходятъ отъ Мича. Какъ станутъ выходить, ихъ надо окружить полицейскими и привести всѣхъ въ конакъ.

— Нѣтъ, такъ не ладно, — сказалъ Самановъ; — вы ихъ схватите безъ всякихъ уликъ, и они могутъ ото всего отпереться. Поэтому, нужно накрыть ихъ у Мича, въ комнатѣ, на мѣстѣ преступленія такъ сказать. Накрыть ихъ съ ихъ книгами, протоколами и различными документами… Это будетъ чистая работа: чернымъ на бѣломъ… Тогда ужъ не будетъ мѣста — «не знаю», «не слышалъ», «не видѣлъ».

Этотъ совѣтъ понравился бею. И Стефчовъ былъ восхищенъ этимъ планомъ. Шпіонъ теперь стоялъ передь нимъ на всей высотѣ своего призванія. Догадливость Саманова равнялась его усердію.

— Только это надо будетъ сдѣлать, какъ стемнѣетъ: темнота необходима для подобныхъ нападеній.

— Рѣшено, — сказалъ торжественно бей и ударилъ въ ладоши.

Вошелъ полицейскій.

— Онбашій здѣсь?

— Шерифъ-ага скоро вернется! — доложилъ полицейскій.

— Какъ вернется, ко мнѣ его! — приказалъ бей.

Полицейскій вышелъ.

— Ахъ, чуть было не забыл, — сказалъ Стефчовъ, обращаясь къ Саманову, который стоялъ, мрачно задумавшись, съ глубокими и безпокойными морщинами на лбу.

И Стефчовъ вынулъ изъ кармана письмо и развернул его.

— Что это? — спросилъ Самановъ, внезапно пробудясь отъ своихъ думъ.

— Письмо Соколова въ Панагюрище.

— Ба!

— Уронилъ его, какъ видно, письмоносецъ ихъ… Сегодня я его нашелъ около дому тестя.

— Что въ немъ написано? — спросилъ быстро Самановъ, беря письмо.

— Это письмо написано условно и адресовано нѣкоему Лукѣ Нейчеву. Это простой человѣкъ, сапожникъ въ Панагюрищѣ, и проходить здѣсь мимо каждую недѣлю по дорогѣ на базаръ в Карлово. Но я увѣренъ, что оно назначено совсѣмъ другому лицу, вѣрно, панагюрскому комитету.

— Что это за бумага? — спросилъ съ любопытствомъ бей, такъ какъ говорили по болгарски.

Стефчовъ ему объяснилъ.

— Читай, читай, посмотримъ, — сказалъ бей, приготовившись слушать.

Стефчевъ прочиталъ слѣдующія строки:

«Бай Лука!

«Надѣюсь, что вы живы и здоровы, и что ваша жена не болѣетъ больше; продолжайте, однако, ей давать пилюли, которыя получили отъ меня. Какъ идетъ ваша торговая? Я тебя уже двѣ недѣли не видѣлъ здѣсь; думаю, что причина этому не твое здоровье. Когда пойдешь къ намъ, купи мнѣ въ аптекѣ Янакова на десять белладона, у меня весь вышелъ.

«Кланяюсь домашнимъ. Соколовъ».

— Дѣйствительно, это письмо условное, — замѣтилъ Самановъ. Переведи его теперь по турецки, — приказалъ бей.

— Если хочешь, оно говорить и ничего, и много, смотря, какъ его понимать, — сказалъ Стефчовъ бею и началъ переводить.

— Стой, — остановилъ его въ самомъ началѣ бей, — тутъ подъ пилюлями нужно понимать пули!

— Можеть, это и пули, — замѣтилъ Самановъ.

Бей пустилъ огромное облако дыма изо рта и, съ горделивымъ и самодовольнымъ выраженіемъ на лицѣ, напрягъ снова свой слухъ.

Стефчовъ продолжалъ.

— Стой, — остановилъ его снова бей, — онъ спрашиваетъ о торговлѣ, Понялъ, значитъ спрашиваетъ: какъ идутъ приготовленія? Мы не такъ просты.

И бей подмигнуль многозначительно Саманову, какъ бы желая этимъ сказать ему: «не смотри, что Хюсни-бей старъ, онъ — хитрая лисица, его не проведешь».

Стефчовъ переводилъ далѣе. Когда онъ дошелъ до словъ: «думаю, что причина этому не твое здоровье», бей снова остановиль Стефчова и обратился къ Саманову:

— Петраки-ефенди, туть упоминается о болѣзни и здоровьи, немного темно выходить. Ты какъ толкуешь эти слова?

— Я думаю, что подъ болѣзнью надо понимать здоровье, а подъ здоровьемъ — болѣзнь, — отвѣтилъ важно шпіонь.

Бей задумался. Онъ принялъ видъ человѣка, который уразумѣлъ вполнѣ все значеніе этого глубокомысленнаго отвѣта.

— Понятно теперь дѣло, — проговорилъ онъ торжествующе.

Когда Киріакъ снова началъ чтеніе и дошел до слова «белладона», бей его прервалъ и крикнулъ весело:

— Охъ, туть они, прямо говорю, совсѣмъ влопались: дебела Бона, и она съ ними!.. Сколько разъ я видѣлъ эту корову, каждый разъ мнѣ приходило въ голову, что въ этой бабѣ сто чертей сидитъ, и что она замышляетъ пагубу царщинѣ!

Слова бея относились къ шестидесятипяти-лѣтней толстой старухѣ Бонѣ, которая не пропускала на одной заутрени, ни вечерни, и каждый разъ, по дорогѣ въ церковь, проходила мимо конака.

Стефчовъ и Самановъ улыбнулись.

Они объяснили бею, что рѣчь идетъ объ одномъ растеніи, служащемъ лѣкарствомъ.

— Читай, читай дальше, — сказалъ сконфуженный бей.

Стефчова продолжалъ:

«Кланяюсь домашнимъ, Соколовъ». Кончено.

Вей воскликнулъ:

— Кланяюсь домашнимъ!.. Понятно!.. Одним словомъ, это письмо отъ начала до конца касается комитета.

— Но изъ него ничего связнаго нельзя извлечь, — замѣтилъ Стефчовъ недовольнымъ тономъ.

— Темно, все темно, — добавилъ Самановъ.

— Что темно, то темно, — подтвердилъ и бей, — но то, что мы не разобрали, мы заставимъ самого доктора намъ объяснить.

— Нѣтъ, любопытно заранѣе знать смыслъ его, — сказалъ Самановъ, упорно всматриваясь въ письмо. — Дай его мнѣ, а узнаю секреть, у меня есть ключъ къ бунтовщическимъ письмамъ… И онъ сунулъ письмо за пазуху.

— Браво, Петраки-ефендимъ!

Стефчовъ сталь прощаться.

— И такъ, рѣшено, не правда ли? — сказалъ онъ.

— Все рѣшено, сегодня вечеромъ… — подтвердилъ бей. — Иди спать спокойно, поклонись Юрдану чорбаджію.

Стефчовъ вышелъ съ счастливымъ, сіяющимъ лицомъ отъ бея. Когда онъ отворялъ дверь конака, его догналъ Самановъ.

— Ты не отлучишься сегодня вечеромъ, не такъ ли? Ты самъ будешь руководить облавой, — сказалъ ему Стефчовъ.

— Будь спокоенъ, я беру на себя хлопоты, — отвѣтилъ шпіонъ: — Кирiакъ, дай мнѣ одну лиру^[4] взаймы до утра, мнѣ нужно, — прибавилъ онъ быстро.

Стефчовъ мгновенно нахмурился и сунулъ руку въ карманъ жилета.

— Возьми эти два рубля, больше у меня нѣтъ.

Самановъ взять деньги, потомъ прибавиль тихо:

— Давай, давай еще, а то я шепну словечко Странджову, какую яму ты теперь копаешь, такъ ты проглотишь хорошую пилюлю. — И онъ засмѣялся, чтобы показать, что эта угроза была не болѣе, какъ шутка.

Стефчовъ посмотрѣлъ на него безпокойно.

— Самановъ, если утром я получу извѣстіе, что Соколовъ съ компаніей сидять въ тюрьмѣ, ты получишь отъ меня десять лиръ! — сказалъ онъ торжественно.

— Ладно. Только дай мнѣ сколько мелкихъ денег на ѣду, чтобы не размѣнять сегодня же рубли… Благодарю, съ Богомъ! — И Петраки повернулъ въ другую улицу, направляясь къ себѣ въ корчму, гдѣ онъ жилъ. По дорогѣ онъ встрѣтилъ попа Ставрю и остановилъ его.

— Благослови, дѣдо попе! — и поцѣловалъ у него руку. — Какъ поживаете? здоровы ли? доходъ теперь хорошъ ли? что теперь больше — рожаютъ или же мрутъ?

— Болѣе всего вѣнчаются! — отвѣтиль съ дѣланной улыбкой попъ, испуганный пристальнымъ взглядомъ шпіона. И онъ попытался уйти своей дорогой, но Самановъ задержалъ его за руку, продолжая пронизывать его взглядомъ.

— И время теперь свадьбамъ, потому что нe сегодня завтра можеть наступить второе пришествіе… — и онъ значительно подмигнуль попу; потомъ внезапно повернуль разговоръ: — дѣдо попе, нѣтъ ли у тебя пятидесяти грошей, мнѣ нужно взаймы до утра.

Лицо попа искривилось.

— У попа нѣтъ денегъ, а благословеній, сколько хочешь!.. — И съ этимъ шутливымъ отвѣтомъ онъ снова попытался вырваться.

Самановъ строго посмотрѣлъ на него и сказалъ ему тихо:

— Дай сейчасъ пятьдесять грошей, вѣдь твой Ганчо — секретарь комитета… Одно словечко стоитъ мнѣ шепнуть, и конецъ вашему дѣлу.

Попъ поблѣднѣлъ. Онъ вынулъ монету и, прощаясь съ шпіономъ, оставилъ ее въ его рукѣ.

— Съ Богомъ, дѣдо попе, не забывай насъ въ своихъ молитвахъ.

— Анаѳема! — пробормоталъ попъ, удаляясь.

Дождь все усиливался.

— Малый, принеси мнѣ немного жару на лопаткѣ и положи его сюда, въ жаровню, — сказалъ Самановъ слугѣ, входя къ себѣ въ комнату.

Слуга посмотрѣлъ на него удивленно, какъ бы желая ему сказать:

— Что-жъ ты за человѣкъ, что въ такое время хочешь грѣться?

— Принеси немного жару, говорю тебѣ, — повториль повелительно шпіонъ, снимая съ себя мокрый сюртук.

Слуга принесъ нѣсколько горячихъ угольевъ и высыпалъ ихъ въ жаровню, которую онъ вытащилъ изъ подъ кровати.

— Ступай теперь! — и онъ заперъ за нимъ дверь.

Тогда онъ вынулъ изъ-за пазухи письмо, взятое у Стефчова, развернулъ его, и подержалъ его чистой стороной надъ огнемъ. Когда бумага нагрѣлась, онъ ее расправилъ, посмотрѣлъ на нее и на его лицѣ изобразилось живое любопытство, смѣшанное съ удовольствіемъ: бумага, до того чистая и бѣлая, теперь покрылась густыми темножелтыми строками. Какъ извѣстно, революціонные комитеты писали свои письма симпатическими чернилами, и буквы дѣлались видными лишь послѣ нагрѣванія письма. Обыкновенно, на другой сторонѣ они писали разныя невинныя и незначительныя фразы, которыя должны были обмануть власти, въ случаѣ, если бы письме попало къ нимъ въ руки. Къ несчастію, тайна не можетъ сохраниться, разъ знаютъ болѣе двухъ человѣкъ, и прозорливый Самановъ скоро ее пронюхалъ.

Письмо, подписанное вице-предсѣдателемъ Соколовымъ, выдавало дѣйствія и планы комитета Бѣлой-Церкви.

На лицѣ Саманова, послѣ того, какъ онъ внимательно прочиталъ это роковое письмо, заиграла какая то неопредѣленная улыбка. Онъ вынуль карандаши и что-то отмѣтилъ на чистомъ мѣстѣ письма подъ подписью вице-предсѣдателя.

И онъ вышелъ быстро и направился въ конакъ.

VI.
Женская душа

Лишь только Стефчовъ вышелъ изъ дома тестя, за нимъ вышла и его жена.

Дождь, начавшій падать еще въ полдень, все еще падалъ, хотя сдѣлался мельче, и, казалось, собирался падать до вечера, потому что небо было сплошь покрыто тяжелой, густой тучей.

Лалка быстро шагала по улицѣ съ раскрытым зонтикомъ. Она была такъ растеряна и смущена, что не отвѣчала на поклоны встрѣчавшихся ей, и не замѣчала даже, что дождь падаль теперь, подъ напоромъ вѣтра, наклонно, и что онъ ее всю промочилъ. Она скоро достигла площади, на которой находится мужская церковь, откуда можно пройти въ женскій монастырь. Только теперь она укрылась подъ навѣсъ и спросила себя съ недоумѣніемъ, какъ она очутилась здѣсь. Она понимала, что пошла спасти Соколова отъ неминуемой гибели; она рѣшилась на это безъ долгихъ размышленій, сама не зная, какъ это сдѣлать, толкаемая одной невидимой силой. Но лишь теперь она отрезвилась немного, и в смущеніи задумалась, какъ помочь бѣдѣ. Она видѣла, какъ это трудно сдѣлать. Она знала, что Стефчовъ теперь у бея, что онъ ему предлагаетъ схватить Соколова. Она знала, что послѣдній теперь на засѣданіи у Мича Бейзалета. Но какъ ихъ пре дупредить объ опасности? Зайти самой къ Мичу, въ гости къ его женѣ, было неудобно, неприлично, почти безумно. Въ этотъ дождь ей пойти къ Мичовицѣ, которая была такъ далека и чужда ей, и мужъ которой, къ тому же, по игрѣ судьбы, былъ въ ссорѣ съ ея отцомъ, — это было нѣчто слишкомъ унизительное и опасное. Потомъ, какъ она скажетъ Мичовицѣ, что она, жена Стефчова, такъ живо интересуется судьбой Соколова, молодого и симпатичнаго, но легкомысленнаго человѣка, что презрѣла всякое приличіе, лишь бы только быть ему полезной!.. Къ тому же, не скомпрометируетъ ли она невольно и мужа своего, не опозорить ли она его и выставить предателемъ?.. Потому что, если даже она скроетъ его имя, всякій догадается, что Стефчовъ выдалъ жертвы, которыя она пришла спасти. И такъ могутъ замѣтить, что онъ былъ сегодня въ конакѣ. Боже, почему онъ такой дурной?.. Всѣ эти мысли промелькнули, подобно молніи, въ ея головѣ. Нѣтъ, страшно, очень страшно, невозможно…

А дождь все усиливался и лилъ какъ изъ ведра, и она стояла подъ навѣсомъ, какъ въ засадѣ, безсильная и растерянная.

Вдругъ радостная мысль озарила ее.

— Пойду къ теткѣ Нетковичиной, — сказала она себѣ; — ихъ Ташка пойдетъ предупредить.

Дѣйствительно, своей теткѣ Нетковицѣ, которая жила по близости, Лала могла свободно, какъ своему человѣку, разсказать все и послать ея мальчика съ извѣстіемъ къ Соколову.

И она оставила защищавший ее навѣсъ и храбро тронулась впередъ, не смотря на дождь и грязь. Она шагала черезъ вздувшіеся потоки, достающіе до щиколокъ, и продолжала свой путь вверхъ по площа ди, подъ дождемъ и вѣтромъ.

Наконецъ, промокшая насквозь, она пришла къ своей теткѣ. Тетка встрѣтила ее въ сѣняхъ, удивленная, что она вышла въ такую погоду.

— Ахъ, ахъ, какъ ты промолкла! Чего ты въ такой дождь? Скинь-ка юбку, тебя хоть выжми! — восклицала ея тетка.

— Тетя, дома вашъ Ташо?

— Убѣжаль утромъ и еще не приходилъ… Повѣса, развѣ не знаешь его? На что онъ тебѣ?

— Съ Богомъ, тетя, — и Лалка снова взяла свой зонтикъ. Она походила на лунатика.

— Куда? Куда? — удивилась ея тетка.

Но Лалка уже выбѣжала на улицу.

Къ счастью, дождь внезапно пересталъ, тучи въ одномъ мѣстѣ прорвались и солнце снова весело сіяло.

Только тонкая, почти незамѣтная водяная пыль еще рѣяла въ притихшемъ воздухѣ и падала, сверкая на солнцѣ, какъ безконечныя прямыя нити исполинской паутины. Чудная радуга обрисовалась на небѣ и тонула однимъ своимъ разноцвѣтнымъ концомъ въ темномъ ущельѣ Балкановъ. Шумныя вершины деревьевъ зеленѣли, теперь еще болѣе свѣжія и веселыя; облака быстро разбѣгались и свѣтлая лазурь побѣдоносно распространялась по небу На улицахъ показались прохожіе. Лалка почувствовала себя теперь бодрѣй и на сердцѣ ея стало легче. Эта радуга, озарившая небо, давала ея душѣ надежду. Съ трепетомъ сердечнымъ всматривалась она въ кажлаго встрѣчнаго, надѣясь узнать близкого человѣка.

Неожиданно ей вспомнился слѣпецъ, самоотверженность котораго уже разъ избавило отъ подобной же опасности Огнянова.

— Боже, дай мнѣ увидѣть теперь Колчо! — молила она, осматриваясь кругомъ.

Случай, который часто играетъ людьми и даетъ самые странные, непонятные обороты ихъ судьбѣ, сыгралъ и теперь: въ пятидесяти шагахъ отъ себя она увидѣла Колча, который осторожно, ощупью шагалъ впередъ, съ палкой въ одной рукѣ и съ еще распущеннымъ зонтикомъ въ другой.

Обрадованная, взволнованная, она повернула и принялась догонять слѣпца. Онъ направлялся именно на ту улицу, которая вела въ Бейзадету: навѣрное и Колчо идеть туда, подумала Лалка, которая знала отъ Рады, что онъ имѣетъ право свободнаго входа на засѣданія комитета, и что онъ не пропускалъ ни одного засѣданія. Она спѣшила, ускоряла все болѣе и болѣе шаги свои, чуть не бѣжала. Глаза ея были вперены въ черный суконный сюртучекъ слѣпца и въ зонтикъ надъ его головой. Она не замѣчала уже никого, кто ей попадался на встрѣчу; ни Брзобѣгунека, который поклонился ей лѣвой рукой (они были сосѣди), ни Хаджи Сміона, который ей что-то крикнулъ въ догонку; и если бы она встрѣтила самого Стефчова, то и его не узнала бы. Черезъ двѣ минуты Лалка была уже въ двухъ шагахъ отъ слѣпца. Онъ подвигался впередъ спокойно, съ мечтательнымъ видомъ слѣпцовъ. Когда она поравнялась съ нимъ, она осмотрѣлась вокругъ — нѣтъ ли какого-нибудь неудобнаго свидѣтеля, и тихо проговорила:

— Колчо! Колчо!

Но отъ волненія голосъ ея замеръ на устахъ, и она сама ничего не слышала.

Колчо повернулъ и зашелъ въ сапожную лавку Ивана Дуды. Это исчезновение было такъ быстро и неожиданно, что Лалкѣ показалось, будто какая-то невидимая сила грубо втолкнула его въ отворенную дверь лавки.

Лалка снова осталась одна. Одна посреди оживленной улицы, которая показалась ей теперь пустыней! Она замѣтила только одну черную точку въ этой пустынѣ: то былъ полицейскій съ ружьемъ на плечѣ, и ей стало казаться, что она видитъ пять полицейскихъ, десять, двадцать, цѣлый поле полицейскихъ… Кругомъ нея все кружилось, мысли ея спутались, она не чувствовала, спитъ она, или бодрствуеть. Она продолжала безсознательно идти впередъ.

Она не помнила, по какимъ улицамъ она проходила, ни какъ и когда она очутилась около своего дома. Она вся была въ огнѣ: голова ея кружилась, всѣ члены казались развивченными. Она чувствовала страшную тошноту и слабость и лишь только вошла въ комнату, упала въ безсознательномъ состояніи на постель.

У Лалки обнаружилась сильная горячка.

VII.
Возобновленный комитетъ.

На этотъ разъ засѣданіе имѣло мѣсто не въ саду бай Мича, подъ зелеными яблоними и высокими соснами, а въ подвальной комнатѣ.

Посланець Стефчова хорошо прослѣдилъ.

На низкихъ скамьяхъ сидѣли члены, числомъ около десяти. Между ними нѣсколько нашихъ знакомцевъ. На первомъ мѣстѣ — домохозяинъ, онъ же и предсѣдатель; затѣмъ Соколовъ, попъ Димо, Франговъ, Поповъ, Николай Нетковичъ, Кандовъ, принятый сегодня съ рукоплесканіями, также и Фратю, вернувшійся изъ Румыніи и принятый послѣ долгихъ просьбъ и покаяній. Остальные члены были: Илья Странджовъ, сапожникъ, побывавшій въ тюрьмѣ и готовый на все; Христо Браговъ, торговецъ, Диму Капысызъ, хромой кожевникъ, вѣчный заговорщикъ, называвшійся еще «Безпортевымъ» и «редакторомъ».

Одинъ членъ комитета отсутствовалъ: Пенчо Діамандіевъ. Онъ уѣхалъ въ Карлово, чтобы выкупить ружья тѣми ста лиръ, которыя, по порученію отца, онъ долженъ былъ вручить Тосунь-бею.

Уже темнѣло.

Засѣданіе, начавшееся еще въ полдень, все еще продолжалось и, по-видимому, должно было затянуться еще надолго. Краснорѣчивый и пламенный языкъ Каблешкова плѣнялъ души слушателей, которые уже два часа внимали ему, безмолвные и неподвижные.

Каблешковъ, одна изъ симпатичнѣйшихъ и оригинальныхъ личностей среди толпы апостоловъ, подготовившихъ апрѣльское движеніе 1876 г., имѣлъ 26 лѣтъ отъ роду; средняго роста, крайне худой и слабый, онъ имѣлъ блѣдное, смуглое лицо съ едва пробивающимися усами и съ черными какъ уголь волосами, которые онъ постоянно закидывалъ рукою вверхъ и которые снова падали небрежными кудрями на его широкій умный лобъ. Только глаза его съ огненнымъ проницательнымъ взглядомъ, въ которыхъ свѣтился то восторгъ поэта, то вдохновеніе пророка, озаряли и облагораживали это лицо, испитое лихорадкой и измученное постояннымъ трудомъ и бодрствованіемъ. Ни чей взглядъ не могъ устоять передъ силой его глазъ, отражавшихъ, какъ въ зеркалѣ, могучую, буйную и страстную душу, которую трудно было бы предположить по его безсильной, маленькой фигурѣ.

Онъ былъ одѣтъ въ синій суконный сюртукъ и въ черные брюки, сильно истрепавшіеся, вслѣдствіе его постоянныхъ разъѣздовъ на конѣ. Онъ и теперь непрестанно ходилъ взад и впередъ по комнатѣ и продолжалъ горячо говорить, часто прерываемый упорнымъ кашлемъ.

— Да, помощь, главная помощь заключается въ насъ самихъ. Мы настолько сильны, что сможемъ сами расправиться съ гнилой Турціей. Турція слаба, ея финансы плохи, народъ обѣднѣлъ, да и онъ останется въ сторонѣ. Онъ самъ стонетъ подъ игомъ. Войска ея деморализованы и не заслуживають вниманія. Возьмите, напримѣръ, герцеговинское возстаніе — тысячи и тысячи войска было послано, а возстаніе въ полномъ разгарѣ, и кто его дѣлаеть? Горсть народа! Что же станется съ этой развинченной и разслабленной державой, когда мы поднимемся? Вѣдь насъ въ единъ день поднимется сто тысячъ душь! За кого ей взяться прежде всего?.. — Въ тому же, развѣ мы одни? Къ западу отъ Турціи стоить Сербія и черногорскіе соколы, готовые наброситься на нее; за спиной ея — Греція, которая тоже не станетъ зѣвать… Герцеговина и Боснія еще пламенѣютъ отъ края до края, Критъ — тоже самое… Прибавьте къ этому и революцію въ Царьградѣ, которая только выжидаетъ смутнаго времени, чтобы низвергнуть султана Азиза… Хаосъ повсюду… Наше возстаніе будетъ надгробной пѣсней турецкой имперіи!..

Глаза его горѣли въ полумракѣ, какъ два раскаленныхъ угля.

— Ты забылъ еще одно, — отозвался Мичо Бейзадето, — Россію. Дѣдъ Иванъ полетитъ съ сѣвера къ Царьграду, и — поминай какъ звали! Еще исполнится пророчество слово въ слово.

Онъ разумѣлъ пророчество Мартына Задеки, въ котораго онъ глубоко вѣрилъ.

— Какія мѣстности будутъ готовы къ возстанію? — спросилъ Франговъ.

— Вся Болгарія — отвѣтилъ Каблешковъ. — Филиппополь съ Пазардзшикомъ готовятся, Родопскія села съ Батакомъ тайно вооружаются; Тырново, Габрово, Шуменъ зажгутъ Восточную Болгарію; а въ Западной — нѣтъ никакого войска… Копривщенцы съ Панагюрищей и Стрѣлчой будуть заграждать проходы Средней-Горы, вы и ваши сосѣди, съ той и другой стороны, займете вершины Балкана, а Балканъ крѣпость, которую милліонъ войска не сможетъ взять! Болгарія подымется, какъ одинъ человѣкъ. Наше возстаніе будетъ чудомъ еще въ исторіи Европы! Европа подивится!.. Я васъ увѣряю, что Порта даже не прибѣгнетъ въ вооруженному усмиренію… Она пойдетъ съ нами на соглашение… Другого выхода у нея не будет…

Каблешковъ говорилъ съ воодушевленіемъ. Какъ человѣкъ развитой, онъ, вѣроятно, ясно представлялъ себѣ положеніе дѣлъ, которое выставлять въ ложномъ свѣтѣ. Но онъ былъ такъ увлеченъ своей идеей, что всѣ средства въ ея осуществленію казались ему позволительными. Только эта возвышенная вѣра въ святость дѣла, которому онъ служилъ, объясняетъ гиперболы, болѣе или менѣе искреннія, этой честной души. А его картины были такъ убѣдительно краспорѣчивы, что вызывали никакихъ возраженій. Всѣ уже вѣрили въ то, въ чемъ ихъ убѣждалъ Каблешковъ.

— Какія условія можемъ мы предложить Портѣ, если она вступитъ въ переговоры? — спросилъ Поповъ.

— Еще мы ей поджаримъ языкъ прежде, чѣмъ вступить, — сказалъ Безпортевъ.

— Почему-жъ не вступить ей? — замѣтилъ попъ Димчо.

— Это — послѣдняя вещь, — отвѣтилъ Каблешковъ. — Но теперь на

этотъ счеть думаютъ: Болгарія — отъ Дуная до Арды и отъ Чернаго моря до Бѣлаго — княжество, зависимое отъ султана, съ внутреннимъ самоуправлениемъ. Екзархія — нетронутая; опреленная дань Турціи; войско — болгарское, половина офицеровъ — турки, прежде всего…

— A князь? — спросилъ Христо Браговъ.

— Да, князь? — прибавилъ Безпортев.

— Европейскій принцъ!

— Ба!

— Но ты ничего не сказалъ о Россіи, дѣйствительно ли она, какъ говорилъ бай Мичо, готова намъ помочь? — отозвался попъ.

— Попе, не дѣлайся ребенкомъ, — проговорилъ Мичо, нахмурившись. Можеть ли быть иначе?.. — Русскіе генералы уже и теперь ждутъ въ Бухарестѣ! — и онъ посмотрѣлъ вопросительно на Каблешкова. Посмотрѣли всѣ на него, ожидая подтвержденія словъ Мича. Каблешковъ понялъ это, принялъ таинственный вид и сказалъ тихо, какъ бы конфиденціально:

— Только первое ружье грянетъ, и двуглавый орель осѣнить насъ своими крылами!..

И онъ посмотрѣлъ съ торжественноостью.

Всѣ лица просіяли.

— Я думаю, — поддержалъ господинъ Фратю, — лучше всего республика, она могла бы называться «Балканская республика».

— Потомъ можно и царство, — замѣтилъ Франговъ.

— О, ишь чего захотѣлось! — сказалъ попъ Димчо, — другого блюда не съѣшь.

— Да, ужъ, что тамъ будетъ, лишь бы мы освободились.

— И я тоже за республику, — отозвался еще кто-то.

— Да ужъ сказано, это дѣло будетъ потомъ… Какъ мы будемъ управляться, кто будетъ княземъ и прочее и прочее, это мы оставимъ Горчакову. Пусть дипломаты будутъ ангелами и пророками, — сказалъ Мичо Бейзадето.

Соколовъ, который до того не принималъ участія въ этомъ политическомъ разговорѣ, вдругъ сердито воскликнулъ:

— Ей, ей, господа, будетъ вамъ болтать и дипломатствовать, время не ждеть. Завтра грянуть выстрѣлы въ Балканахъ, а мы все еще будемъ сидѣть надъ вопросомъ: республика ли у насъ будетъ, или комедія… А работа не терпитъ теперь… Дьяволъ бы взялъ эти республики!.. Еще не убили медвѣдя, а ужъ дѣлить шкуру… Предсѣдатель, я предлагаю вотъ что: запретить дипломатію на нашихъ засѣданіяхъ, ея мѣсто въ кофейнѣ Ганка.

— Правда, — сказаль Каблешковъ, — нужны не слова, господа, а дѣло… Я вамъ изложилъ положеніе дѣла, а вы обдумайте, какъ взяться за него. Не надо терять ни минуты.

— Это — вина предсѣдателя, — замѣтилъ Поповъ, секретарь, который уже цѣлый часъ ждалъ очереди, чтобы прочесть какія-то бумаги; — онъ обязань заправлять дебатами.

Упрекъ Попова разсердилъ бай Мича.

— Да зачѣмъ вы меня избрали? Изберите человѣка помоложе… Гдѣ былъ Бойчо, тамъ теперь я! Изберите болѣе достойнаго замѣстить Бойчо.

— Нѣтъ! Протестую! — сказалъ докторъ. — Бойчо замѣстить могъ бы только самъ Бойчо!

— Ахъ, господа, многое вы потеряли въ Огняновѣ, и вы, и Болгарія, — сказалъ взволнованно Каблешковъ и глубоко вздохнулъ.

При воспоминаній объ Огняновѣ всѣ лица затуманились. Его гибель оставила среди нихъ пустоту, какъ бы бездну. Они переглянулись и мрачно задумались. Трагическій образъ Огнянова вставалъ передъ ихъ глазами. У всѣхъ на груди какъ бы налегъ свинецъ… Какъ будто имъ совѣстно было, что они живуть еще, когда герой умер.

VIII.
Восторгъ Колча.

Снаружи послышались чьи-то быстрые шаги. Кто-то спускался въ подваль.

— Это — Колчо! — сказалъ Нетковичь.

— Не можетъ быть, — возразиль Мичо; — развѣ слѣпой человѣкъ можетъ такъ бѣгать по лѣстницѣ?

— Дѣло не чисто, — замѣтилъ попъ Димчо.

Члены невольно вструхнули. Шаги остановились у двери, и она открылась, вѣрнѣе, распахнулась.

Колчо какъ вихорь ворвался въ комнату. Онъ задыхался.

Всѣ ждали прикованные къ мѣстамъ…

— Наши ли здѣсь люди? — спросилъ онъ прерывающимся голосомъ.

— Всѣ — наши; что съ тобой, Колчо? — спросилъ бай Мичо.

— Ура! Да здраствуеть! Радость и слава! Радуйтесь, братья! Съ ума сойдете, и я схожу съ ума! —  кричалъ Колчо, какъ безумный. Онъ подбрасывалъ къ потолку свой фесъ, хлопалъ въ ладоши, подскакивалъ на цѣлый аршинъ отъ полу, натолкнулся случайно на бай Мича и принялся его цѣловать въ губы, въ щеки, въ уши, въ плече… и обнимать, и душить его. Бай Мичо вырвался отъ него перепуганный. Этотъ неестественный, истерическій припадокъ радости поразилъ всѣхъ, и всѣмъ стало казаться, что разсудокъ оставилъ несчастнаго слѣпца.

— Что съ тобой, Колчо? — спросилъ сострадательно докторъ, стараясь найти на лицѣ его слѣды буйнаго помѣшательства.

— А вы не догадываетесь? Онъ живъ, ура! — кричалъ Колчо, бросаясь теперь на доктора. — Ура! живъ мой графъ!

— Какъ? Бойчо?

Этотъ вопросъ въ одинъ и тотъ же моментъ вылетѣлъ изъ десяти усть.

— Онь живъ!

— Колчо, ты шутки шутишь, или тебя обманулъ кто-нибудь? — сказалъ бай Мичо строго.

— Живъ онъ, живъ, бай Миче! Я жаль его руку, цѣловалъ его щеки, слушалъ его голосъ, видѣлъ почти его! Еще вы не вѣрите?

Все было въ Колчо убѣдительно. Они переглянулись въ изумленій… Гдѣ жъ онъ?

— У вороть ждеть, а меня послалъ васъ предупредить… Онъ меня взяли за руку, лишь только я подошелъ къ воротамъ. По рукѣ я его и узналъ…

Всѣ бросились къ отверстію, пропускавшему свѣтъ, и увидѣли, как калитка открылась, и во дворъ вошелъ селянинъ. Онъ былъ закутань въ широкій крестьянскій козій мѣхъ, на головѣ имѣлъ старый колпакъ, н въ рукѣ держалъ двухъ цыплятъ.

Одинъ его глазъ, вѣроятно, больной, былъ завязань платкомъ.

Въ другомъ случаѣ никому не могло бы придти въ голову, что это Огняновъ. Теперь всѣ сразу его узнали. Они узнали его скорѣе чутьемъ, чѣмъ глазами.

Мичо выскочилъ за дверь и крикнулъ съ притворнымъ спокойствіень:

— Бай Петко, иди, иди сюда, посмотримъ, какъ ты поживаешь?

Но голосъ бѣднаго предсѣдателя пресѣкся отъ волненія, какъ будто его кто-то схватилъ за горло.

Огняновъ спокойно прошелъ черезъ грязный отъ дождя дворъ, тяжело спустился по лѣстницѣ и сказалъ грубымъ голосомъ:

— Царвули^[5] мои загрязнятъ полъ твой, бай Мичо, прости уж…

И Огняновъ вошелъ въ комнату.

Набросились на него, окружили. Начались объятія, разспросы, восклицанія, изліянія, восторги! Огняновъ, по-видимому, оставался спокойнѣе всехъ.

Когда всѣ немного пріутихли, бай Мичо сказалъ растроганный:

— Предсѣдатель, займи своє мѣсто, засѣданіе еще не кончилось. И потомъ онъ прибавилъ шутливо:

— Только-что ребята осудили меня… Не гожусь я для команды.

— Принимаю, но только на сегодня, — сказалъ Бойчо, усмѣхаясь, и сѣлъ въ углу. Теперь видно было, что и его глаза прослезились. Эта беззавѣтная преданность и участіе товарищей по идей тронули его до глубины души.

Бай Мичо показалъ на Кандова и сказалъ:

— Теперь и Кандовъ сталь нашимъ.

Огняновъ встрѣтился взглядомъ съ Кандовымъ.

— Господине, Болгарія заслуживаетъ, чтобы мы для нея поработали.

— И даже, чтобы умерли за нее.

Оба идеалиста пожали другъ другу руки.

А бай Мичо любовался Огняновымъ и не могъ ему народоваться.

— Теперь мы тебя, Бойчо, не выдадимъ такъ легко, — сказалъ онъ и вышелъ въ переднюю; — Велизарій! — крикнулъ онъ, — принеси двадцать полѣнъ изъ избы и положи ихъ здѣсь!

Сынъ его принесъ двадцать ружей изъ тайника и положиль ихъ у двери.

— Теперь запри ворота на замокъ.

Послѣ этого Мичо вернулся въ комнату.

И засѣданіе возобновилось…

Между тѣмъ Колчо исчезъ никѣмъ не замѣченный. Онъ направился къ Радѣ сообщить радостную вѣсть. На этотъ разъ онъ рѣшилъ быть болѣе сдержаннымъ. Его бѣшеные прыжки, которые только что смутили этихъ сильныхъ мужчинъ, могли бы запугать до смерти и безь того перепуганную дѣвушку. Но самообладаніе было свыше его силь. Онъ чувствовалъ, что предательская радость задушитъ его, если онъ постарается обуздать ее хоть на одинъ мигъ. Когда онъ подошелъ въ дому Рады, онъ почувствовалъ, какъ сердце его готово разорваться. Чтобы успокоить его, онъ принялся пѣть свой шутливый тропарь…

Дверь тотчасъ открылась.

— Колчо, добро пожаловать, — сказала привѣтливо Рада.

— Радке, чужого уха здѣсь нѣтъ? — спросиль Колчо.

— Я одна, бай Колчо, какъ всегда.

Колчо уже задыхался отъ вогненія.

— Садись, отдохни, Колчо, — пригласила его Рада, принявшая его волненіе за утомленіе.

Онъ остановился передъ нею и два его слѣпыхъ глаза внимательно уставились въ ея глаза.

— Радке, дай мюдже^[6]! — сказалъ онъ вдругъ. Это была единственная проволочка, которую онъ былъ въ состояніи теперь придумать.

У Рады сердце замерло. Она почувствовала, что онъ имѣетъ сообщить что-то радостное, даже страшное.

— Что такое, Колчо?

— Радке, радуйся много, ты будешь много радоваться, слышишь? Почему тебя зовутъ Радкой?

Рада онѣмѣла. Она угадала. Она шепнула только машинально:

— Колчо, не пугай ты меня!

— Я тебя не пугаю, я говорю тебѣ: радуйся… Онъ живъ!

Колчо не исполнилъ своего рѣшенія — сообщить Радкѣ постепенно радостную вѣсть.

При словахъ Колча, которыя она уже предугадала сердцемъ, дѣвушка оперлась стену, чтобы не упасть. Бываютъ великія радости, какъ и великія скорби, которыя, казалось бы, человѣческая душа не въ состоянів пережить. Но она переносить все. Чѣмъ выше радость и горе, тѣмъ сильнѣе становится упругость души, если только она здорова. Послѣ перваго момента слабости Рада уже оправилась. Можетъ быть, тайный инстинктъ сердца уже подготовилъ ее ранѣе. Она крикнула.

— Живъ? Боже мой! Гдѣ онъ? кто тебѣ сказалъ, Колче? Живъ? Живъ Бойчо? Матушка моя, я умру отъ радости! Что мнѣ дѣлать теперь?

Слезы пришли ей на помощь и въ нихъ она отчасти излила пламенное чувство, душившее ее.

Колчо, уже болѣе спокойный, разсказалъ ей подробно свою неожиданную встрѣчу съ Бойчо у вороть Мича Бейзадета и то, что за нею послѣдовало.

— А когда онъ придеть?

— Вечеромъ, когда совсѣмъ стемнѣетъ; къ тому же у него сегодня много работы…

Колчо вышель съ облегченной душой.

Это нѣжное, преданное сердце было счастливо чужой радостью. Природа, отнявшая у него все, оставила ему въ утѣшеніе эту способность.

Рада не знала, что ей дѣлать. Какъ дождаться милаго гостя; как скрыть его посѣщеніе; сказать ли домашнимъ, или не сказать? Идти къ нимъ — такъ она съ ума сойдетъ тамъ; остаться здѣсь — она не выдержитъ!.. Чтобы убить вѣчность, которая отдѣляла ее отъ Бойча, она стала суетиться, прибирать комнату, приглаживать волосы, наряжаться передъ зеркаломъ, которому она улыбалась и корчила гримасы, убѣдившись, что она хороша. Когда же ей нечего было уже дѣлать, она, какъ пятилѣтнiй ребенокъ, завертѣлась на одной ногѣ и запѣла что-то такое, чего она не понимала, да и не слышала. Ея мысль была съ Огняновымъ, все ея вниманiе было направлено на дверь, и малѣйшій шумъ заставлялъ ее трепетать, какъ птичку.

Она была такъ счастлива!

IX.
Въ ожидании.

Уже стемнѣло.

Тяжелый, большой подсвѣчникъ на столѣ передъ зеркаломъ освѣщалъ комнату Стефчова.

Эта комната служила днемъ гостиной, а ночью спальной — теперь одному только Стефчову; его больная жена лежала внизу.

Въ комнатѣ былъ самъ Стефчовъ, грек-лѣкарь и Мердвенджіевъ.

Уже дѣлыхъ два часа эти трое людей, питающихъ въ груди одинаковую ненависть къ Соколову, ожидали съ нетерпѣніемъ извѣстія о гибели его и патріотовъ.

Стефчовъ тревожно ходилъ по комнатѣ и ежеминутно прислушивался, не идеть ли Рачко, котораго отправили шпіонить за домомъ Бейзадета.

Наконецъ, Рачко пришелъ.

— Ну, что? — спросилъ его быстро Стефчовъ.

— Они еще там....

— Соколовъ не ушелъ?

— Только Копривчанинъ вышелъ, потомъ Колчо.

— Ихъ шпіонъ, — замѣтилъ пѣвець.

Стефчовъ облегченно вздохнуть.

— Ты куда теперь? — обратился онъ снова къ Рачкѣ.

— Въ корчму Василія, противъ дома бай Мича. Тамъ былъ и Петраки; онъ поднесъ мнѣ рюмку водки… другую я самъ заказалъ себѣ.

— А, Петраки тамъ? — спросилъ Стефчовъ съ восхищеннымъ видомъ. — Браво, Рачко! Ступай снова въ корчму Василія и, какъ что увидишь, сообщи намъ.

Всѣ смолкли и стали прислушиваться.

— Выстрѣлъ грянулъ! — замѣтилъ Стефчовъ.

— Еще одинь! Другой! — повторили взволнованно и другіе.

— Началась свадьба! — воскликнулъ Стефчовъ и взглядъ его загорѣлся невыразимымъ торжествомъ.

Послышалось еще нѣсколько выстрѣловъ, очевидно, довольно далекихъ: они шли со стороны дома Мича Бейзадета.

Скоро и отдаленные человѣческіе крики ясно послышались черезъ отворенное окно.

Трое человѣкъ неподвижно стояло и вопросительно переглядывалось. Глаза ихъ выражали внутренній восторгъ.

— Дерутся! Слышите? Сопротивляются съ оружіемъ… Славно, славно, это превосходить наши ожиданія. Браво, Петраке! Чудо! Чудо!..

Но шум на улицѣ прекратилъ радостныя изліянія Стефчова.

Онъ открылъ занавѣсь и посмотрѣлъ. На улицѣ въ темнотѣ обрисовались фигуры быстро приближающихся всадниковъ. Послышались и голоса, которые заглушаль топоть лошадей.

— Голось онбашія! — воскликнулъ Стефчовъ. — Такъ скоро все кончилось!.. — И онъ быстро раскрылъ окно, высунул голову и крикнул:

— Шерифъ-ага, какъ дѣла?..

Но отвѣта не послѣдовало. Шерифъ-ага и тѣ, которые были съ нимъ, уже потерялись вдали… Очевидно, они направлялись въ Карлово.

— Потащили ихъ уже… — пробормоталь Стефчовъ, затворяя окно.

Однако, снова послышались отдаленные, прерывающіеся крики, смѣшанные съ лаемъ разбуженныхъ псовъ.

— Есть и раненые, — замѣтилъ лѣкарь.

— Тѣмъ лучше, и кровь есть! — сказалъ Стефчовъ.

— Слушайте, — воскликнулъ Мердвенджіевъ.

Совсѣмъ близко, около самаго дома Стефчова послышался человѣческій вопль.

— Рачко! — воскликнулъ Стефчовъ съ удивленіемъ.

— Раненъ! — сказалъ пѣвецъ.

— Собака противная… задѣла его пуля… будеть у тебя работа, киръ^[7] Апостоле, — обратился Стефчовъ въ лѣкарю.

— А ну его къ дьяволу! — проворчалъ грек.

— Соколовъ, лишь бы Соколовъ былъ въ рукахъ, а его пусть громъ поразитъ, этого болвана Рачко.

Черезъ минуту дверь съ силой распахнулась и вошелъ Рачко, весь покрытый грязью…

X.
Засѣданіе продолжается.

Мы вернемся нѣсколько назадъ, чтобы посмотрѣть, что дѣлается въ домѣ Бейзадета.

Засѣданіе, подъ руководство Огнянова, продолжалось. Каблешкова уже не было. Его трясла лихорадка.

Много важныхъ вопросовъ было разсмотрѣно. Между прочимъ, вопросъ о защить города, такъ какъ жители были напуганы упорными слухами о предстоящемъ нападеній турокъ. Ганчо Поповъ взялъ на себя заботу объ организацій тайной стражи, которая по ночамъ караулила бы на окраинахъ города. Приняты были и разныя мѣры касательно предупрежденія новыхъ случаевъ предательства и усыпленія бдительности полиціи. Странджовъ представилъ счетъ за пули и оружіе, которыя онъ принялъ и роздаль, а также и за ружья, не вполне еще оплаченныя и потому задержанныя въ складѣ въ Карловомъ.

— А сколько лирь еще слѣдуетъ? — спросилъ Миче.

— Безъ малаго сто лир.

— Они нашлись, — сказалъ докторъ.

— Браво, нашлись? гдѣ? — воскликнули нѣкоторые.

— Нашлись и отосланы. Завтра утромъ ружья будуть здѣсь, — сказалъ докторъ, не отвѣчая на вопрось.

— Значить, вооруженіе хорошо идеть, — замѣтилъ Огняновъ.

— Можемъ встрѣтить цѣлый полкъ огнемъ и продержаться двадцать дней на шанцахъ, — сказалъ попъ Димчо.

Никакихъ шанцевъ, разумѣется, не было; попъ называлъ такъ низкія ограды огородовъ внѣ города.

— Но если на насъ нападуть съ пушками? — спросилъ Нетковичъ.

— Тогда плохо! сказалъ озабоченно попъ Димчо.

— И мы можемъ выставить пушки, замѣтилъ г-нъ Фратю; — я отъ всего сердца жертвую нашу деревянну кадку. Она будетъ гремѣть, какъ Крупъ. Пусть и другіе сдѣлають тоже! Тогда у насъ образуется цѣлая артилерія. — и Фратю гордо посмотрѣлъ вокруг себя.

— Изъ твоей кадки ничего не выйдеть… Собирать старыя кадки у баб — объ этомъ смѣшно и говорить, — возразил Огняновъ; — а пушки все-таки нужны, необходимы. Одинъ ихъ выстрѣлъ страшно подѣйствуеть на духъ непріятелей… Можно приготовить пушки изъ стволовъ черешни.

Мнѣніе Огнянова было одобрено и принято единогласно.

— Букчè ихъ сдѣлаеть, — сказалъ Мичо.

— Букче? Да мы знаемъ друг друга, — воскликнулъ Огняновъ.

— Ты знаешь бондаря? Славный мастеръ! — сказалъ докторъ.

— А стволы черешень? Гдѣ добыть? — спросилъ Браговъ.

— Это легкое дѣло, — сказалъ Нетковичь; — я его беру на себя.

— Принято. Устройство артилеріи береть на себя Нетковичъ, — сказал Огняновъ шутливо. — Теперь перейдемъ къ слѣдующему вопросу. — Что у тебя еще, Димчо?

— Еще письмо отъ панагюрскаго комитета. Раньше мы такъ были поражены, что забыли его прочитать.

— Отъ Бенковскаго! — спросилъ съ живостью Огняновъ; — читайте скорѣе!

Всѣ притихли.

Секретарь прочиталъ письмо от панагюрскаго комитета, нагрѣтое уж раньше. Оно было длинно и содержало массу наставленій, распоряженій, приказаній комитету, дѣйствія котораго должны были гармонировать съ общимъ планомъ организаціи возстанія.

Внизу, рукой самого Бенковскаго были прописаны безъ малѣйшихъ правилъ грамматики и наполовину церковными буквами, слѣдующія строки:

«И выслать съ тѣмъ же письмоносцемъ двѣсти лиръ, какъ обязались и другіе комитеты. Этотъ приказъ непремѣнно исполнить… И много не философствуйте, а дѣло дѣлайте.

И вы до сихъ поръ не раздѣлались съ С.? Бабы.

Братскій поклонъ.

Бенковскій».

Эти слова произвели различное впечатлѣніе на слушателей. Авторитетъ Бенковскаго, вслѣдствіе отдаленности мѣста, не быль еще здѣсь силенъ, а грубый тонъ его письма разсердилъ нѣкоторыхъ. Господинъ Фратю поспѣшилъ даже сказать:

— Много позволяетъ себѣ этотъ господинъ Бенковскій!

Но Огняновъ его перебилъ и строго сказалъ:

— Фратю, ты не имѣешь слова! кто хочетъ, чтобы съ нимъ церемонно говорили, не дѣлаетъ возстанія… Тутъ дисциплина нужна, и дѣло… Обратите вниманіе: требують двѣсти лиръ; ихъ требуютъ, потому что они необходимы для святого дѣла, и мы ихъ дадимъ безъ прекословій. Есть ли они у вась?

— Письмоносецъ ихъ ожидаетъ, — замѣтилъ Поповъ.

Комитетъ живо занялся этимъ вопросомъ. Предлагали устроить добровольный сборъ. Но это предложеніе было отвергнуто, какъ неосуществимое. Мичо Бейзадето предложилъ взять училищныя деньги съ тѣмъ, чтобы послѣ будущее княжество вернуло эти деньги общинѣ; но и это предложеніе провалилось. Тогда предложили занять деньги подъ вексель, который подпишутъ всѣ. Но и это предложеніе потерпѣло ту же участь, какъ наиболѣе неисполнимое. Вопросъ о деньгахъ занялъ первенствующее мѣсто, но какъ рѣшить его — никто не зналъ.

Всѣ эти дѣла, которыя теперь могутъ вызвать лишь улыбку, тогда обсуждались и рѣшались людьми наиболѣе серьезными. Обаятельная прелесть и новизна предпріятія отуманивали всѣхъ.

Огняновъ слушалъ всѣ эти разговоры нахмуренный.

— Я вамъ найду эти деньги! — сказалъ онъ вдруг.

Всѣ на него удивленно посмотрѣли.

— Откуда ты ихъ возьмешь? — невольно спросилъ Христо Браговъ.

— Это — мое дѣло, — сухо отвѣтилъ Огняновъ.

Этотъ отвѣтъ прекратилъ дальнѣйшіе разспросы.

Ганчо Поповъ попросилъ слова.

— Господа, уже поздно, и прежде, чѣмъ комитеть разойдется, мы должны еще вотъ что сдѣлать. Есть нѣсколько новыхъ членовъ, которые еще не подписали протокола съ клятвой. Нужно, чтобы и они вписали свои имена. — и онъ поставилъ чернильницу.

Новыми членами были Браговъ, Фратю и Кандовъ.

Послѣдніе двое подписали безь колебаній, но первый сдѣлалъ это не безъ внутренней борьбы.

— Братья, — сказалъ онъ въ смущеніи, — а если эта книга попадется? Я даю слово христіанина…

— Какъ христіанина? — спросилъ Франговъ.

— Это такъ, братья, но у меня семья…

— И у насъ семьи, ставь свое имя, чтобы у насъ было чернымъ на бѣломъ, — сказалъ сердито попъ Димчо.

— Бай Христо, стыдъ! — строго воскликнулъ Огняновъ.

Браговъ подписалъ съ сокрушеннымъ видомъ. Но вмѣсто „Христо Браговъ“, какъ онъ всегда подписывался, онъ подписался теперь: „Ристю Брагата“, какъ произносили его имя. Эту хитрость онъ употребилъ про всякій случай…

XI.
Предательство.^{[ВТ 2]}

На дворѣ стемнѣло совершенно. Нѣкоторые изъ засѣдающихъ посматривали на часы.

На лицахъ читалось смутное желаніе положить конецъ засѣданію, но никто не рѣшался объ этомъ заявить предсѣдателю.

Господинъ Фратю явился толкователемъ этого желанія:

— Закончимъ засѣданіе, — сказалъ онъ предсѣдателю, занятому вторичнымъ чтеніемъ письма изъ Панагюрища.

— Подождите, — сказаль Огняновъ, положивъ письмо къ себѣ на колѣни; въ письмѣ Бенковскаго имѣется еще одно важное мѣсто. О какомъ С. говоритъ онъ? Если не ошибаюсь — объ этомъ мерзавцѣ?

Нѣкоторые члены говорили, что о Самановѣ, другіе увѣряли, что о Стефчовѣ.

— Хорошо, что вспомниль, перебилъ ихъ Франговъ, — сегодня Стефчовъ былъ въ конакѣ у бея, вмѣстѣ съ Самановымъ… А его человѣкъ Рачко Пердлето сторожилъ и подсматривалъ, какъ мы входимъ черезъ калитку въ садъ.

— Рачко? — невольно воскликнулъ Огняновъ, — и его зналъ, этого идіота, въ Канарской корчмѣ…

— Какъ, такъ это правда, что ты его связалъ?

— Онъ разсказывать подобную ерунду, но кто ему повѣритъ? Развѣ мы не знали, что ты умеръ? Рачко немного помѣшанъ.

— Онъ правду вамъ разсказывалъ, — сказалъ Огняновъ, который во время краткаго изложенія своихъ приключеній комитету не вспомнилъ объ этомъ мелкомъ происшествіи; — но оставимъ это въ сторонѣ… Такъ этотъ Стефчовъ шпіонить еще по старому? Ахъ, мерзавецъ! — И лицо Огнянова запылало отъ негодованія.

— Прошу слова, воскликнулъ неожиданно Кандовъ, хранившій до сихъ поръ молчание. — Я знаю достовѣрнѣйшимъ образомъ, что Стефчовъ предаль Огнянова, что онъ виновникъ всѣхъ несчастій!

Глаза его теперь горѣли, какъ два раскаленныхъ угля, и онъ ихъ уставилъ на Огнянова.

— Нѣтъ, не Стефчовъ, — это Мунчо, — возразили всѣ.

— Ошибаетесь, господа, жестоко! — и студентъ, вскочивъ на ноги, разсказалъ имъ, сильно волнуясь, про открытіе, которое онъ случайно сдѣлалъ.

Онъ подкрѣпиль свои слова неопровержимыми доказательствами.

Теперь всѣ были охвачены необузданнымъ гнѣвомъ. Раздались ругательства, злобныя восклицанія. Маска была сорвана съ Стефчова.

Огняновъ молчалъ, но лицо его выражало внутреннюю бурю.

— Правъ Бенковскій, мы — бабы! — замѣтилъ Поповъ.

— Онъ и сегодня шпіонилъ за нами! Кто знаетъ, что насъ ожидаетъ еще сегодня?

— Мы дѣйствовали такъ открыто и такъ небрежно, что я опасаюсь…

— Въ городѣ опасенъ одинъ Стефчовъ.

— А Саманова забываешь?

— И Самановъ туть? — безпокойно воскликнулъ Огняновъ.

— Чорть бы побралъ этого поганаго, — сердито сказалъ Мичо; — онъ мнѣ родня, но я имъ гнушаюсь, какъ падалью.

— Господинъ предсѣдатель, скажи свое мнѣніе! какія мѣры? — обратился Соколовъ къ Огнянову.

Огняновъ, все время погруженный въ какія-то глубокія размышленія, поднялъ голову и рѣшительно отвѣтилъ:

— Смерть!

— И обоимъ предателямъ?

— Да!

— И революціонный уставъ пред- видитъ такое же наказаніе, — замѣтилъ Поповъ.

Появились слабыя возраженія.

Бойчо торжественно посмотрѣлъ на своихъ товарищей.

— Предлагаю смертную казнь предателямъ: Стефчову и Саманову! — воскликнулъ онъ.

— Принято!

Только Мичо и Браговъ воздержались отъ голосованія.

— Большинство голосовъ высказалось за смерть! — холодно объявилъ Огняновъ.

Невольный морозъ прошелъ по кожѣ…

— Жаль мнѣ, что мы принуждены пролить болгарскую кровь прежде, чѣмъ прольемъ непріятельскую… — мрачно проговорил Огняновъ, — но нечего дѣлать: родина требуетъ отъ насъ и такія жертвы, и эти жертвы — самыя тяжелыя…

Воцарилось краткое молчанiе.

— Господинъ предсѣдатель, я предлагаю свои услуги для Стефчова! — отозвался студентъ и голосъ его трепеталъ.

Эта готовность сразу привлекла на Кандова взгляды удивленія и симпатіи.

— Кандовъ — ты спѣшишь! Я хочу пролить кровь Стефчова, другой не имѣеть права! — воскликнулъ докторъ.

— Жребій, жребій! — закричали члены.

Но ни Кандовъ, ни Соколовъ не соглашались тянуть жребій. Они забыли свое недавнее соглашеніе. Каждый из нихъ боялся вытянуть пустой жребій.

Тогда Огняновъ авторитетно заявил:

— Такъ какъ возникъ вопросъ, кто имѣеть преимущественное право уничтожить предателя, то я отнимаю это право у васъ обоихъ. Я — его жертва, я имѣю преимущество надъ вами. Если вы не согласитесь тянуть жребій, увѣряю васъ, господа, я воспользуюсь своимъ правомъ. Мокрый дождя не боится.

— Нѣтъ, не бывать этому… пусть Соколовъ и Вандовъ тянуть жребій! — снова заголосили члены.

Слова Бойча убѣдительно подѣйствовали на обоихъ соперниковъ и заставили ихъ согласиться съ общимъ требованіемъ.

Жребій выпалъ Соколову.

— Теперь я ничего не имѣю противъ, поздравляю васъ, — сказалъ со злобой Кандовъ и сѣлъ въ углу.

— Теперь — для Саманова! — воскликнулъ Поповъ.

— Сколькихъ матерей заставилъ плакать этотъ извергъ! — сказалъ попъ Димчо; — кто его истребить, тотъ, хотя бы онъ по шею погрязъ въ грѣхахъ, станеть чистъ, какъ ангелъ передъ Богомъ…

И попъ Димчо благочестиво нацѣдилъ рюмку водки, которую онъ извлекъ изъ-за пазухи, и подаль ее Странджову.

Огняновъ крикнул:

— Господа! теперь — для Саманова!..

Въ это время стукнули въ ворота.

Всѣ насторожились. Призракъ предательства всталь у всѣхъ перед глазами.

Соколовъ схватилъ револьверь и побѣжалъ къ воротамъ.

— Кто стучить? — спросилъ онъ.

Тихій голось отвѣтилъ: «Отворите!.. Письмо…»

Докторъ снова заперъ ворота и, вернувшись къ иконостасу, развернул письмо и принялся его читать при свѣтѣ лампадки.

Черезъ минуту онъ подошелъ къ товарищамъ съ лицомъ, сильно измѣнившимся. Щеки его побѣлѣли отъ ужаса и изумленія. У всѣхъ замерли сердца.

— Предательство? — спрашивали всѣ взгляды.

— Что это за письмо? — спросилъ Огняновь.

— Наше письмо, которое мы вчера отправили въ Панагюрскій комитеть; теперь его намъ возвращаютъ. Вотъ сами видите отъ кого оно.

И онъ подалъ письмо Огнянову.

— Читай, вотъ эти строки.

Огняновь прочиталъ слѣдующее:

«Господинъ подпредседатель!

«Плохо дѣлаете, что роняете свою корреспонденцію на улицахъ; тамъ ее нашелъ господинъ Стефчовъ. Сегодня взялъ я ее изъ его рукъ у бея, которому онъ перевелъ ту страницу, гдѣ говорится о белладонѣ, а другую страницу я послѣ самъ прочиталъ у себя въ комнать надъ жаровней, вы объ этомъ не безпокойтесь. Собиралась буря надъ вашей годовой въ этотъ вечеръ, но разсѣялась. Благодарите меня! Собирайтесь впредь въ другомъ мѣстѣ и съ большей осторожностью. Желаю успѣха и побѣды!

Болгарскій предатель и шпіонъ:

П. Саманов».

Поднялась суматоха.

— Какъ попало это письмо въ руки Стефчова? — съ негодованіемъ спросилъ Огняновъ, когда первый моменть возбужденія нѣсколько улегся.

— Пенчо взялъ его, чтобы передать нашему письмоносцу, и, какъ видно, потерялъ.

Дѣйствительно письмо выпало на улицу, когда служанка чорбаджія Юрдана вытряхала утромъ сюртукъ Пенчо изъ окна. Пенчо не замѣтилъ еще, что письмо исчезло изъ его кармана.

— И Стефчовъ долженъ былъ его найти! Говори послѣ этого, что не существуеть фатальности! — сказалъ Кандовъ.

— И что нѣтъ Провидѣнія! — прибавилъ Неткович.

— Можно ли было предполагать, что въ Самановѣ кроется столько честности! — сказалъ Франговъ.

— Очевидно, мы обязаны ему не только тѣмъ, что знаемъ, — замѣтилъ Ганчо Поповъ; — онъ упоминает еще о какой-то бурѣ; вѣроятно, на насъ хотѣли здѣсь напасть и арестовать насъ… Не даромъ же Стефчовъ былъ въ конакѣ и его человѣкъ шпионилъ за нами…

— Да, у этого человѣка есть благородство! — удивился Огняновъ.

— И большой патріотизмъ, как видите. Вѣдь, спасая насъ, онъ подвергалъ себя громадному риску. — сказалъ Нетковичъ,

— Господа, — воскликнуль торжественнымъ голосомъ Огняновъ, — это знаменіе времени! Когда сами турецкие оффиціальные шпіоны дѣлаются патріотами и нашими союзниками, — значитъ, мы работаемъ въ великій моментъ, значитъ — духъ народный подготовленъ, и народъ созрѣлъ для великой борьбы!..

— Петраки теперь для меня святой! — замѣтилъ умиленный бай Мичо.

И на всѣхъ лицахъ появилось спокойствіе и бодрость. Мы должны сказать, что этотъ всѣми проклинаемый Самановъ, въ дѣйствительности не совершалъ до сихъ поръ ни одного предательства. Онъ вступилъ на шпікскій путь единственно за тѣмъ, чтобы вымогать деньги и у турокъ, и у болгаръ. Чтобы повлиять на послѣднихъ, онъ сыпалъ угрозами, но далѣе этого не шелъ. Самолюбіе умерло въ немъ, но совѣсть была еще жива. Очевидно, несчастный не былъ созданъ шпіоном, но тяжелыя условія жизни толкнули его на этотъ грязный путь. Замѣтимъ, что прежде, чѣмъ вернуть письмо комитету, онъ хитростью убѣдилъ бея отложить нападение.

Онъ умеръ въ заточеніи въ Азіи въ тоть самый день, когда была подписана амнистія въ Санъ-Стефано…

XII.
Ночной походъ.

Засѣданіе кончилось, но разговоры еще продолжались съ большимъ воодушевленіемъ.

Никто не думалъ объ ужинѣ.

— Слушайте, какіе-то крики на улицѣ, — сказалъ Браговъ, прислушиваясь и отворяя дверь.

Всь вскочили на ноги и стали прислушиваться.

— Что бы это могло быть? — спросили нѣкоторые.

— Слушайте! Слушайте!

Новые крики послышались среди ночной тишины; залаяли свирѣно собаки, раздался топоть по улицѣ, загремѣло оружіе, захлопали ставни, двери… Крики смутные, неопредѣленные слышались издалека. Раздались и выстрѣлы и эхо ихъ страшно огласило воздухъ.

— Возстание!

— Нѣтъ! Турецкіе разбойники на насъ напали!

— Можеть — осада! Оружіе, кто хочетъ? — кричалъ бай Мичо, принося охапки ружей и пистолетовъ въ то время, какъ другіе находились въ нерѣшительности.

— Берите! — крикнулъ Огняновъ.

Всѣ схватили, кто что ногъ, И столпились въ одно мѣето. Шумъ снаружи усиливался, собаки выли страшно.

Новые, болѣе ясные голоса послышались: — Петре! Нягуле! бей! стрѣляйте!.. Затворяйтесь, люди! И новый топоть.

— Открыть? воскликнулъ Мичо Бейзадето…

— У всѣхъ ли есть оружіе? — крикнуль докторъ.

— Бай Мичо! отворяй! — ревѣлъ Огняновъ.

Ворота раскрылись настежь.

Всѣ выскочили на улицу… Шумъ удалялся; собаки еще лаяли безпокойно. Въ чемъ дѣло? Разбойники? Нападають ли? Бѣгуть ли?

Никто ничего не могъ понять. Снова послышался выстрѣлъ.

— Пойдемъ туда, гдѣ стрѣляють, — предложилъ бай Мичо, — можетъ, понадобится тамъ… Ребята, вперед!

И помчались.

Кандовъ съ ружьемъ и большимъ ятаганомъ въ рукахъ опередилъ всѣхъ своихъ товарищей.

— Кандовъ! — кричалъ ему Огняновъ; — осторожно, подожди!.. Но Кандовъ не оборачивался. Онъ былъ убѣжденъ, что вспыхнуло возстаніе, и спѣшилъ очутиться въ первыхъ рядахъ.

На улицахъ снова стало пустынно. Маленькіе огоньки въ окнать исчезали при приближеній дружины. Она скоро очутилась подлѣ конака. Конакъ былъ глухъ. На его обширномъ дворѣ не было ни живой души. Двери зіяли, широко раскрытыя. Ничо Бейзадето крикнулъ:

— Онбашій! Онбашій! Есть здѣсь кто-либо?

Показался больной сторожъ, болгаринъ.

— Бай Мичо, никого нѣтъ.

— Куда же всѣ дѣлись?

— Убѣжали въ Карлово. И бей, и всѣ полицейскіе — всѣ бросились бѣжать.

— Что же случилось?

— Развѣ вы не слышали? Крики, тревога, выстрѣлы… Одинъ Господь знаетъ.

Въ это время послышались снова голоса, которые приближались. Говоръ перемѣшивался съ громкимъ смѣхомъ. Дружина стояла въ недоумѣніи, на сторожѣ, съ ружьями на готовѣ…

Скоро изъ-за поворота улицы показались люди.

— Вѣроятно, какіе нибудь пьяные, — прошепталь Огняновъ; —  ребята, вниманіе!

Люди, пересмѣиваясь, приближались къ конаку. Замѣтивъ, что тамъ притаились какія-то тѣни, они крикнули по-турецки:

— Не бойтесь!

— Кто вы? — спросилъ бай Мичо, опасаясь коварства.

— Бай Мичо, ты ли? — крикнулъ кто-то по-болгарски. Это былъ сторожь Михалъ.

— Добрый вечеръ, — проговорили и другіе голоса.

— Что такое случилось? Да докторова медвѣдица, бай Мичо, чорть бы ее добралъ!.. Испугала народ.

— Клеопатра? — воскликнулъ докторъ. — Гдѣ она?

— Убѣжала въ горы.

Страшный, гомерическій смѣхъ огласиль улицу. Всѣ поняли, что Клеопатра была причиной тревоги.

— Совершила ли какую-нибудь пакость? — спросилъ Франговъ.

Только Рачка Пердлета повалила въ грязь.

— Богъ съ нимъ, но какой стыдъ, бей тотчасъ умчался на конѣ и другіе — за нимъ. Они подумали, что здѣсь бунтъ! Какъ будто бунть такъ легко дѣлается. Недаромъ говорять, кто видѣлъ волка — кричить, а кто его не видѣлъ — кричить вдвое. Хорошо, что ему уже послано сказать въ чемъ дѣло, а то утромъ мы имѣли бы здѣсь цѣлую ораву турокъ изъ Карлова.

— Кого вы послали къ нему? — спросилъ бай Мичо.

— Самановъ поѣхалъ.

— Какъ, самъ Симановъ?

— Да, онъ. Онъ хотѣлъ завтра утромъ поѣхать въ Филиппополь, но когда поднялась суматоха, онъ не остался здѣсь на ночь, а уѣхалъ тотчасъ повидаться съ беемъ въ Карлово, и оттуда онъ уже поѣдеть своей дорогой. Хорошо еще вышло, другъ…

— Воть какой деморализованный народъ надъ нами господствуеть, — сказалъ Огняновъ, когда они тронулись въ обратный путь. — Мнѣ стыдно становится, когда подумаю, что мы служимъ и подчиняемся такой гнилой державѣ.

Компанія вернулась въ Ничу Бейзадету, чтобы оставить тамъ оружіе. В дверяхъ имъ посвѣтили, и тогды они замѣтили отсутствіе Фратя.

— Его уже не было, когда мы выходили еще, — сказалъ Поповъ.

— Этоть парень испугался в вѣрно, спрятался гдѣ-нибудь, надо его поискать, а то онъ простудится еще за ночь, — сказалъ бай Мичо.

Принялись искать республиканца: по улицамъ, въ огородѣ, на деревьяхь. Забыли только виноградные лозья, а онъ былъ на нихъ! Какимъ образомъ онъ взобрался на нихъ, какъ онъ дерзнулъ на такое воздушное путешествіе, онъ самъ не могъ припомнить.

Приставили лѣстницу, и онъ благополучно слѣзъ, привѣтствуемый веселымъ смѣхомъ товарищей.

— Что такое случилось? — спросилъ онъ.

— Ты предлагал республику, Фратю, теперь мы уже ее имѣемъ… Только, этотъ режимъ просуществуетъ лишь одну ночь, — смѣялся Николай Нетковичъ.

XIII.
Викентій.

Огняновъ попрощался съ товарищами и пошелъ по улицѣ, которая ведеть на край города. Потомъ онъ повернулъ на монастырскую дорогу, природа была уже погружена въ глубокій сонъ. Орѣшники и кусты, растущие по краямъ дороги, сонливо шуршали своими листьями; глухой шумъ далекихъ горныхъ водопадов разливался въ тишинѣ какъ отголосокъ какой-то небесной пѣени. Темныя, громадныя очертанія Старой горы, которыя приближалъ ночной мракъ, молчаливо вздымались къ звѣздамъ.

Огняновъ остановился у большихъ монастырскихъ вороть и постучаль, Через минуту работникъ спросилъ «кто там?» и отворилъ ему. Онъ наазвался дядей дьякона. Два сильныхъ монастырскихъ пса наброси лись на ночного гостя, но, узнавъ его, замолкли и завиляли хвостами. Онъ тихо вошелъ и во вторыя ворота, ведущія во внутреній дворъ, вошелъ по аллеѣ съ тополями и постучалъ въ дверь дьякона.

Она открылась.

— Кто тамъ? — спросилъ дьяконъ, не узнавшій сразу переодѣтаго Огнянова; потомъ онъ вдругъ бросился ему на шею.

— Бойчо, Бойчо, ты ли это? — И бедный Викентій заплакалъ отъ радости. Онъ его засыпалъ вопросами. Огняновъ вкратцѣ разсказалъ ему все, потомъ прибавил:

— Но я пришелъ къ тебѣ по дѣлу, а не за тѣмъ, чтобы разсказывать свою исторію. Викентій посмотрѣлъ на него удивленно.

— Въ самомъ дѣлѣ, что тебя пригнало въ такой часъ?

— Успокойся, теперь я пришелъ къ тебѣ просить не пристанища, какъ годъ тому назадь, а другой услуги, не для меня, а для дѣла…

— Говори, — сказалъ Викентій тревожно.

— Гдѣ теперь отецъ Еротей?

— Онъ въ церкви на молитвѣ, как всегда, — отвѣтиль на вопросъ удивленный Викентій.

Огняновъ подумалъ.

— Долго онъ еще тамъ пробудеть?

— Обыкновенно онъ тамъ молится до трехъ съ половиною часовъ. Теперь два часа. Почему ты спрашиваешь?

— Ты, вѣдь, знаешь, гдѣ лежать его деньги?

— Знаю. А что?

— Садись, я тебѣ скажу что-то.

Дьяконъ сѣлъ и вперилъ глаза въ своего гостя.

— Мы должны внести въ панагюрскій комитеть двѣсти лиръ, непремѣнно. Они необходимы для организацій. И человѣкъ, который ихъ отвезет Бенковскому, ждеть тутъ. Нужно ихъ достать. И я обѣщалъ комитету, что достану ихъ.

— Какъ же ты думаешь? — спро- силъ дьяконъ.

— Мы должны взять ихъ у отца Еротея!

— Какъ, мы ихъ попросимъ у него?

— Я этого не сказалъ, самъ онъ ихъ не отдасть.

— Такъ какъ же?

— Я сказать тебѣ, мы должны ихъ взять.

Дьяконъ испуганно смотрѣлъ на Огнянова.

— Какъ же ты думаешь, отецъ Викентій? — строго спросилъ Огняновъ.

— Лучше попросимъ его, можетъ, онъ дастъ.

— Чтобы просить его, нужно разсказать ему все дѣло… а онъ очень близокъ съ Юрданомъ Діамандіевымъ… Когда онъ бываетъ въ городѣ, онъ прямо идетъ къ нему… Кромѣ того, я знаю, онъ не дастъ, мы только потеряемъ дорогое время. Поспѣши, Викентій.

Викентій глубоко задумался. Онъ былъ весь подъ впечатлѣніемъ словъ Огнянова.

— Рѣшаешься, отець Викентій?

— Тяжело мнѣ, брате, — сказалъ дьяконъ почти плачевно.

Викентій вышелъ на цыпочкахъ.

На дворѣ было тихо и темно. Покрывавшія его виноградныя лозы дѣлали мракъ еще гуще и таинственнѣе. Корридоры и галлереи кругомъ стояли безмолвно. Окна ихъ походили на глаза, глядящіе въ ночь. По дорогѣ дьяконъ заглянулъ въ церковь и убѣдился, что отецъ Еротей все еще стоитъ у аналоя и читаетъ молитвы. Онъ быстро пошелъ дальше. Монотонное журчанье ручейка заглушало его шаги, и безъ того тихіе… Дойдя до дверей кельи, онъ почувствовалъ, что ноги его подкашиваются, какъ будто онъ сдѣлалъ нѣсколько часовъ пути. Сердце его билось въ груди сильно и болѣзненно. Дьяконъ чувствовалъ, что силы оставляютъ его и вмѣстѣ съ ними и рѣшимость. Въдушѣ его что-то проснулось, кричало, судило его, приковывало въ мѣсту. Онъ испугался самого себя! Какъ это случилось, что онъ теперь здѣсь у дверей отца Еротея? Не лучше ли уйти отсюда? Вернуться и сказать Огнянову, что старикъ уже у себя, что невозможно, — обмануть его? Но ему противно было лгать; или, лучше, сказать ему прямо, что онъ не берется за это дѣло, что ему не хватаетъ смѣлости? Но онъ только-что такъ храбрился передъ Огняновымъ… Какъ онъ выдержитъ его насмѣшливый, можетъ быть, презрительный взгляд? Потомъ, великая цѣль, которой и онъ служилъ, требуетъ этого. Въ первый разъ ему выпалъ случай быть полезнымъ, и онъ окажется бабой! Нѣтъ, возврата нѣтъ!

Викентій рѣшительно подошелъ къ двери.

Въ келіи было темно. Кругомъ — могильная тишина. Онъ прислушивался еще минуты двѣ, потомъ толкнулъ дверь. Она открылась. Лампадка мерцала и кидала умирающій свѣтъ на иконостасъ. Викентій нащупал висѣвшую фуфайку, сунул руку въ карманъ, вытащилъ ключъ и быстро вошелъ въ открытую переднюю. Тамъ онъ зажегъ восковую свѣчку, подошелъ къ двумъ сундукамъ и прилѣпилъ ее къ крышкѣ одного изъ нихъ. Дьяконъ сталъ на колѣни передъ дру гимъ, но колѣни его дрожали, и онъ сѣлъ по-турецки. Потомъ онъ открылъ сундукъ, который тихо звякнуль. На днѣ его лежали сумки съ деньгами и съ другими драгоцѣнными вещами: большими четками изъ янтаря, золотыми русскими иконами, чайными серебряными ложечкими и блюдами, крестиками изъ жемчуга и сверткомъ иконокъ съ Аѳона. Викентій ощупалъ сумки: двѣ изъ нихъ, повидимому, были съ крупными монетами: рублями меджидіями^[8]; третья съ мелкой серебряной; наконецъ, еще одна зеленая сумка заключала въ себѣ блестящее золото. Онъ отсчиталъ изъ ней въ свою полу двѣсти лиръ; сіяющая золотая куча лежала передъ нимъ. Викентій не былъ сребролюбцемъ, но блескъ этого сіяющаго металла очаровывалъ его глаза. «Вотъ почему, — мелькнуло въ его головѣ, — совершаются самыя ужасныя преступленія, и человѣкъ отдаетъ всю свою жизнь, чтобы добыть его… Вотъ чѣмъ можно купить цѣлый міръ! Для спасенія Болгаріи — опять-таки нужно золото… в тысячи человѣческихъ жизней… Но гдѣ же все золото старика, которое молва считала тысячами лиръ?» — Викентій былъ въ недоумѣніи. Онъ сталь перекладывать монеты изъ своей полы въ карманъ.

Послышался неожиданный шорохъ. Онъ обернулся.

Сзади его стоялъ отецъ Еротей.

XIV.
Зеленая сумка

Старикъ былъ величественнаго роста. Его длинная бѣлая борода красиво падала на грудь, широкое, сухое доброе лицо, слабо освѣщаемое свѣтомъ, было спокойно, какъ и его взглядъ.

Онъ тихо приближался. Викентій опустился на колени.

— Чадо, вѣрить ли глазамъ своимъ? — сказал старикъ болѣзненно-дрожащимъ голосом.

— Простите меня! — и Викентій умоляюще простеръ свои сложенныя руки.

Отець Еротей молча стоялъ и смотрѣлъ на него. Лицо Викентія было блѣдно до неузнаваемости. Всѣ его члены одеревенѣли. Въ своей неподвижной позѣ онъ болѣе походилъ на статую, чѣмъ на человѣка.

Въ комнаткѣ царила могильная тишина.

— Дьяконе Викентіе! Съ коихъ поръ окаянный сатана овладѣлъ душей твоею? Съ коихъ поръ эта алчность на золото и грабительство? Боже, святый Исусе Христе, прости меня грѣшнаго!

Старецъ перекрестился.

— Встань, дьяконе Викентій! — воскликнулъ онъ строгимъ голосомъ.

Викентій, какъ автомать, поднялся на ноги. Голова его висѣла, какъ подвязанная вѣтка.

— Скажи мнѣ, зачѣмъ ты влѣзъ сюда, яко тать нощный?

— Простите, простите! согрѣшилъ, отче Еротее! — проговорилъ Викентій прерывистымъ и глухимъ голосомъ, похожими на вопль.

— Да простить тебя Богъ… Ты вступилъ на путь нечестивыхъ; ты стремишься къ погибели вѣчной и къ погубленію тѣлесному и душевному. Кто научилъ тебя этому смертному гpѣxy?

— Отче! прости меня, не для себя я вытащилъ эти деньги, — бормоталь убитый Викентій.

— Для кого ж ты польстился на этотъ соблазнь, Викентий?

— Для народнаго дѣла, отче!

Старецъ посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.

— Для какого народнаго дѣла?

— Дѣла, которое мы подготовляемъ теперь, для возстанія болгарскаго. Понадобились деньги… и я дерзнулъ посягнуть на ваши…

Какое-то новое чувство озарило лицо старика.

— Почему же ты не спросилъ меня, чадо? Развѣ я не далъ бы? Или ты не имѣешь довѣрія ко мнѣ? Развѣ я не люблю Болгарію? Не сегодня — завтра Всевышній приберетъ мою грѣшную душу… Кому же и оставлю все, что имѣю? Мои наслѣдники — вы всѣ, болгарскіе юноши… Мы, старики, еще не понимали и не могли… Богъ великій поможетъ вамъ избавить христіанъ оть проклятаго рода агарянскаго… Что ты смотришь на меня?.. Не вѣришь мнѣ? Иди сюда, смотри.

И, взявъ за руку неподвижнаго Викентія, онъ подвелъ его къ шкафу, вынулъ оттуда большую зеленую книгу, раскрылъ ее старческой, дрожащей рукой и сказалъ:

— Читай туть; теперь мнѣ не къ чему скрывать. Прости меня, Боже!

Викентій прочиталъ слѣдующія за записи, сдѣланныя рукой монаха:

«1865 г. февраля 5. Послалъ его благородію, господину въ Одессу, 200 отоманскихъ лиръ за право слушанія пяти болгарскихъ мальчиковъ.

«1867 г. сентября 8. Послалъ его благородію, господину ***, въ Габрово, 100 отоманскихъ лиръ за право ученія четырехъ болгарскихъ мальчиковъ.

«1870 г. августа 1. Послалъ его благородію, господину ***, въ Филиппополь, 120 отоманскихъ лиръ за право ученія 5 болгарскихъ мальчиковь».

— Стой, — сказалъ отецъ Еротей, намусливъ палецъ и перевертывая страницу. — Читай здѣсь.

Викентій прочиталь:

«Да будеть извѣстно: Въ малой зеленой сумкѣ лежитъ 600 лиръ отоманскихъ. Эти деньги должно отдать Iеродіакону Викентію изъ города Клисуры, рукоположеннаго въ святой обители Святого Спаса, — чтобы онъ поѣхалъ въ Кіевъ для продолженія своего богословскаго ученія на пользу Болгаріи».

Послѣдняя замѣтка имѣла значеніе завѣщанія, на случай внезапной смерти старца.

Виконтію казалось, что онъ грезитъ. Онъ не смѣлъ поднять глазъ, не былъ въ силахъ посмотрѣть старику въ глаза, горѣвшіе теперь, какъ два живыхъ угля. Онъ только поцѣловалъ съ благоговѣйною признательностью руку его; и глаза его, прикованные стыдомъ къ полу, роняли благодарныя слезы.

Отець Еротей понялъ его и сжалился надъ бѣднымъ Викентіемъ. Онъ ему сказалъ ободряющимъ голосомъ:

— Утѣшься, Богъ прощаетъ кающагося. Желаніе твое было доброе и похвальное… Всевѣдущій Богъ видить. Скажи, сколько денегь нужно на оружіе?

— Двѣсти лиръ… Отче Еротее, вы святой! Ваше имя должно остаться безсмертнымъ! — восторженно воскликнулъ растроганный Викентій.

— Не сквернословь, сынъ мой! — отвѣтилъ строго старикъ, — возьми сколько нужно денег и употреби ихъ, какъ тебя научилъ Господь, на пользу Болгаріи… Благословляю васъ. Если понадобятся еще, спросите. Что же касается до твоихъ денегъ…

— Отче Еротее! Горячо благодарю вась за ваше великодушіе и благодѣянія… Но я не имѣю болѣе права пользоваться ими, я не хочу оставить Болгаріи, я хочу бороться и умереть за ея свободу. Я видѣлъ теперь отъ васъ примѣръ любви къ родинѣ.

— Дьяконъ Викентій — проговорилъ старикъ, — хорошо, сынку, послужи Болгаріи, если время пришло. А твой деньги снова будуть въ зеленой сумкѣ, не безпокойся. Только я ихъ положу въ болѣе безопасное мѣсто: не всѣ воры такіе ангелы незлобивые, какъ ты. Потомъ, когда умру, помяни меня…

Викентій вышелъ, какъ пьяный, изь, кельи отца Еротея, бѣгомъ миновалъ дворъ и весь потрясенный влетѣлъ въ свою комнату.

Огняновъ посмотрѣлъ на него удивленно.

— Ну, что, ты долго ходил.... Почему ты поблѣднѣлъ такъ? — разспрашивалъ онъ быстро; — что-жъ ты молчишь, Викентій? Досталъ ли деньги?

Викентій вывернулъ свой карманъ и сказалъ:

— Вотъ онѣ!

Золотыя монеты разсыпались по полу.

— Сколько ты взялъ?

— Всѣ далъ!

— Кто далъ? Отецъ Еротей? Значить, ты просилъ у него? Ты пошелъ къ нему?

— Нѣтъ, онъ меня засталъ, когда я краль ихъ.

— Ну!!

— Ахъ, Огняновъ, Огняновъ! Что мы сдѣлали, брате мой! Какъ мало мы знали отца Еротея! Ты, ничего… но я-то, прожившій здѣсь, его благодѣяніями, три года. Я не могу себя простить этого. Въ эту ночь какъ бы молнія блеснула передъ моими глазами, раскрыла ихъ и меня убила… Да, я бы отдалъ двадцать лѣтъ моей жизни, чтобы не пережить такого часа. Я, молодой болгаринъ, горячій патріотъ, былъ уничтоженъ тихимъ душевнымъ величіемъ и скромнымъ патріотизмомъ этого старика, никому неизвѣстнаго, стоящаго одной ногой въ могилѣ. Представь себѣ, брате мой, засталъ онъ меня у сундука, съ полой, полной золотыми монетами.

И дьяконъ все ему подробно разсказалъ.

— Какъ же? Онъ вышелъ изъ церкви раньше на этотъ разъ?

— Нѣтъ, въ тотъ же часъ, но я, не замѣтивъ этого, потерялъ много времени на колебанія во дворѣ… Представь себѣ мое положеніе…

— Да, этотъ человѣкъ святой! — воскликнулъ изумленный Огняновъ.

— Я говорилъ тебѣ, брате мой, лучше попросить…

— Я былъ нехорошаго мнѣнія о монашескомъ патріотизмѣ.

— Ты долженъ измѣнить свое мнѣние. Ты, какъ Каравеловъ, вбилъ себѣ въ голову, что монахъ какое-то допотопное животное, вѣчно спящее, закутанное толстымъ слоемъ жира, и коротающее свою жизнь въ бесѣдахъ съ монастырскими котами!.. Ты смѣешься, ты забываешь цѣлый рядъ народныхъ дѣятелей, вышедшихъ изъ того званія, начиная съ отца Паисія, который, сто лѣтъ тому назадъ, написалъ исторію Болгаріи, и кончая дьякономъ Левскимъ, который умеръ за нее! Монахи не чуждались болгарскаго движенія, и одинъ изъ нихъ лишь надняхъ привелъ къ присягѣ нашъ комитетъ. Это и сегодняшній вечеръ, развѣ не убѣждаютъ тебя?..

Снаружи пропѣли первые пѣтухи.

— Спокойной ночи, — сказалъ Огняновъ, укладываясь на лавкѣ спать.

— Спокойной ночи, если только она может быть спокойной для революціонеровъ… — отвѣтилъ дьяконъ и потушилъ свѣчку.

Но еще долго передъ ихъ глазами стояла величественная фигура отца Еротея.

·

·

·

·

·

Отецъ Еротей былъ одной изъ тѣхъ высоко-симпатичныхъ личностей, которыя такъ много сдѣлали для возрожденія Болгаріи. Онъ былъ даже близкимъ пріятелемъ Неофита Бозвели. Обстоятельства не позволили ему лично послужить дѣлу умственнаго пробужденія Болгаріи, и онъ способствовалъ этому пробужденію косвенно, посылая болгарскихъ юношей учиться на свои деньги въ разныя учебныя заведенія. Его сердце тяготѣло къ Болгаріи. Не имѣя ни родныхъ, ни близкихъ, онъ всѣ свои привязанности, всю свою любовь отдавалъ ей. Онъ считал себя счастливымъ, что могъ хоть каплю пользы приносить родинѣ, по благодѣянія, разсыпаемыя имъ щедрой рукой, онъ держалъ въ тайнѣ, и одинъ только Богъ былъ имъ свидѣтелемъ. Эта глубоко-религіозная душа, полная простоты, боялась возгордиться; она боялась льстиваго шума свѣтской жизни, къ которой такъ жадно стремятся суетные фарисеи; онъ дѣлалъ добро, по совѣту Спасителя: правая его рука не знала, что творить лѣвая. Онъ у разныхъ лицъ, извѣстныхъ ему своею честностью, положилъ крупныя суммы для поддержанія учащихся юношей, съ условіемъ, что настоящій жертвователь останется въ тайнѣ. И онъ съ ясной душой ожидалъ своей кончины.

Отець Еротей прожилъ еще не долго.

Когда открыли его сундукъ, на днѣ его нашли только одинъ мѣшокъ съ серебряной монетой — на похороны его и для раздачи бѣднымъ.

Викентій не былъ на его погребеніи. На другой день послѣ описанной только что сцены онъ оставилъ, гонимый стыдомъ, монастырь и уѣхалъ въ Клисуры.

XV.
Предпріятіе, которое совершается, какъ всѣ подобныя предпріятія того времени.

Въ это самое время Соколовъ, сильно озабоченный, возвращался домой… При разставаніи съ Огняновымъ, онъ сказалъ, что въ эту же ночь онъ приведетъ въ исполненіе смертный приговоръ надъ Стефчовымъ. Сдѣланная имъ тотчасъ же рекогносцировка вокругъ дома Стефчова уяснила ему положеніе дѣла. Соколовъ узналъ, что жена Стефчова больна и лежить въ комнатѣ нижняго этажа, и что домашніе заняты ею; онь узналъ еще, что самъ Стефчовъ теперь въ комнатѣ верхняго этажа и что у него сидять гости — Мердвенджіевъ и грекъ, задержанный такъ поздно, повидимому, нарочно — для Лалки. Такимъ образомъ, ночью Стефчовъ долженъ быль остаться одинъ.

Черезъ нѣсколько минутъ Соколовъ уже былъ у двери дома Ярослава Брзобѣгунека. По дорогѣ онъ никого не встрѣтилъ, улицы были совершенно пустынны. Онъ тихонько постучалъ и ему тотчасъ отворилъ самъ Брзобѣгунекъ.

— Добрый вечеръ. Каблешковъ уѣхалъ?

— Уѣхалъ еще во время суматохи съ твоей Клеопатрой…

Докторъ молча подошелъ къ скамейкѣ около дома, взобрался на нее и сталь всматриваться въ ночной мракъ.

— Что ты тамъ смотришь?

— Ещё свѣтится, — сказалъ Соколовъ и слѣзъ.

— Куда ты смотрѣлъ? На окно Стефчова?

— Иди сюда!.. И докторъ ввелъ его въ темную комнату.

Брзобѣгунека эта таинственность изумила.

— Подожди, я зажгу свѣчку, — сказалъ онъ.

— Не нужно свѣчки.

— Въ чемъ дѣло? — спросил Брзобѣгунекъ тихимъ голосомъ: онъ понялъ, что докторъ имѣеть ему сообщить что-то важное.

— Комитетъ поручилъ мнѣ убить Стефчова въ эту же ночь. — И онъ вкратцѣ изложилъ ему обстоятельства, которыя вынудили комитеть принять такое рѣшеніе.

— Давно уже слѣдовало это сдѣлать, — гнѣвно прошепталъ Брзобѣгунекъ. — Какой же у тебя планъ?

— Думаю такъ: я перелѣзу къ нему во дворъ черезъ твой заборъ, постараюсь взобраться на окно и выстрелю въ него изъ револьвера, потомъ обратно черезъ калитку выскочу на улицу.

Брзобѣгунекъ подумалъ съ минуту.

— Это очень смѣлый и простой планъ, — сказалъ онъ; — но есть одно: попадешь ли ты въ него, или не попадешь, подозрѣніе все-таки падетъ на васъ, а болѣе всего на тебя… Всякій знаетъ, что вы давно враждуете другъ съ другомъ, и что у тебя есть много причинъ…

— Нѣтъ, за это я не безпокоюсь.

— Какъ не безпокоишься? Меня развѣ стануть подозрѣвать, невиннаго фотографа съ прострѣленной рукой?

— Нѣтъ, но у меня есть громоотводъ, какъ говорить учитель Климентій: Бойчо самъ заявитъ домашнимъ Стефчова, что онъ его убиль и за что. Прежде чѣмъ выстрѣлить, я положу на подоконникъ записку, которую мнѣ написалъ Бойчо. Вотъ видишь: «Нижеподписавшійся заплатилъ предателю за дѣла его. Для этой цѣли онъ и пришелъ, на нѣсколько только часовъ, въ гости въ Бѣлую-Церковь. Огняновъ.»

— Тогда, понятно, все взвалятъ на Огнянова… Но если его поймаютъ? Между нимъ и полиціей слишкомъ малое разстояніе.

— Его не поймаютъ, онъ и бѣжать не станетъ.

— Какъ? Онъ остается въ Бѣлой-Церкви?

— Будь спокоен, у него есть гдѣ скрываться.

— Что-жъ, ты подождешь, пока уйдутъ гости?

— Подожду. Я подожду, пока онъ останется одинъ, и если застану его при свѣтѣ, то пошлю ему одну пулю; если же будеть темно и онъ будетъ въ постели, я ему пошлю туда шесть пуль. Хоть одна его доканаетъ.

— Ладно. Теперь выйдемъ, изучимъ позицію.

Они вышли и снова взобрались на скамейку.

Домъ Брзобѣгунека примыкалъ къ дому Стефчова. Одна комната во второмъ этажѣ еще была освѣщена. Внутри ея мелькали какія-то тѣни.

— Это ли комната Стефчова?

— Эта.

— Но внутри есть еще кто-то; вѣрно, домашніе.

— Нѣтъ, не домашніе, я это знаю положительно… Домашніе его въ нижнемъ этажѣ, у больной.

— Тогда, кто же это?

— Гости: Мердвенджіевъ и Апостолъ.

Они всматривались еще нѣкоторое время.

— Стоятъ еще эти мерзавцы, — сказалъ съ досадой Брзобѣгунекъ.

— Пускай. Чѣмъ позже, тѣмъ лучше. Когда все утихнетъ, — проговорилъ докторъ.

Ночь подвигалась. Звѣзды блестѣли на небѣ, какъ живые брилліанты. Съ сосѣднихъ дворовъ тихій вѣтерокъ доносилъ нежныя благоуханія цвѣтовъ; сильнѣе всего чувствовалось ароматное дыхание вѣтвистой акаціи. Листья деревьевъ сладко и дремливо шептались и трепетали подъ ласками ночного зефира; чудная, таинственная тишина господствовала въ эту безлунную ночь. Подъ крышей, надъ скамейкой, двѣ ласточки, разбуженные присутствіемъ людей, путливо выглянули изъ гнѣздышка и снова прижались другъ къ другу… Какое-то дыханіе любви, какая-то радость небесная и неуловимая вѣяла повсюду. И все, — и это лазурное небо, и эти брилліантовыя звѣзды, и этотъ воздухъ, и эти деревья, и ласточки, грѣвшіяся въ своей духовой постелькѣ, и цвѣты, и благоуханіе, — все вносило въ душу благодатное успокоеніе, все говорило ей о мирѣ, любви в поэзіи, и о безконечныхъ ласкахъ среди сладкой ночной тишины…

Эхъ, не для убійства сдѣланы эти чудныя весеннія ночи!

Но Соколовъ ничего этого не замѣчалъ, не чувствовалъ. Онь теперь вперилъ глаза въ освѣщенное окно и въ мелькавшія тамъ тѣни. Онѣ направились къ двери.

У доктора замерло сердце: съ этого момента начинается уже дѣло.

— Уходятъ, — сказалъ Брзобѣгунекъ тревожно.

Тѣни еще разъ мелькнули и исчезли.

Комната опустѣла.

— Стой здѣсь, теперь изучимъ движеніе непріятеля, — прошепталъ Брзобѣгунекъ и шмыгнулъ въ дверь.

Минуты двѣ спустя онъ вернулся.

— Вышли, — шепнулъ онъ; — Стефчовъ самъ ихъ проводилъ и заперъ двери. Это значить, что Рачко уже легъ спать.

Въ это время тѣнь Стефчова показалась въ окнѣ. Онъ вернулся.

Нѣсколько минуть смотрѣли они молчаливо, стараясь разобрать, легъ Стефчовъ, или еще бодрствуеть.

Тѣнь наклонилась и видна была уже только часть плеча.

— Сѣлъ на кровать, — сказалъ Брзобѣгунекъ. — Время теперь, ступай!..

— Пора, — шепнуль взволнованно докторъ. Онъ направился къ стѣнѣ. чтобы приставить лѣстницу.

Брзобѣгунекъ схватилъ его за руку:

— Что ты дѣлаешь?

— Хочу влѣзть, — отвѣтилъ Соколовъ..

— Съ ума ты спятилъ? Ты вѣдь верблюдъ, еще сорвешь черепицу и разбудишь всѣхъ сосѣдей и собакъ, а утромъ придуть ко мнѣ въ гости полицейскіе.

— Какъ же иначе?

— Ты жди меня у двери, — сказаль Брзобѣгуневъ и, какъ кошка, полѣзъ по винограднымъ лозьямъ, покрывав шимъ стѣну; черезъ секунду онъ уже былъ наверху ея.

Тогда докторъ увидѣлъ, какъ темная фигура Брзобѣгунека, принявшая видь четвероноаго, поползла по черепичной крышѣ.

Ни малѣйшаго шуму не производило это воздушное путешествіе. Скоро животное потонуло въ темнотѣ, и докторъ ничего больше не видѣлъ.

Онъ быстро подошелъ къ выходной двери. На улицѣ было пустынно. Городъ спалъ. Лѣнивый лай собакъ еще слышался время отъ времени: послѣднее біеніе пульса городской жизни.

Весь обратившись во вниманіе, онъ подождалъ минуть десять на порогѣ. Послышались легкіе шаги Брзобѣгунека, дверь слабо скрипнула и открылась. Брзобѣгунекъ вошелъ и, взявъ доктора съ собой, снова вернулся къ стѣнѣ.

— Свѣтится еще, — шепнулъ Соколовъ.

— Курить папиросу, маршъ! — И Баробѣгунекъ двинулся впередъ. Докторъ машинально слѣдовалъ за нимъ до стѣны, въ которой свѣтились два окна.

Соколовъ весь вытянулся, поднялся на цыпочки, но голова его едва доставала нижняго края рамы. Издали ему показалось, что окна низки и что ему не понадобится никакой подставки. Онъ растерялся. Брзобѣгуневъ замѣтилъ его недоумѣніе.

— Дай, я себя подставлю, — сказалъ онъ. Онъ нагнулся къ стѣнѣ, согнулъ спину и уперся руками въ колѣна. Соколовъ схватился обѣими руками за подоконникъ, отскочилъ отъ земли и укрѣпился ногами въ его спину. Теперь подоконникъ приходился ему у пояса. Онъ внимательно посмотрѣлъ черезъ бѣлую занавѣску. Хотя и неясно, однако все было видно что дѣлается внутри.

Стефчовъ теперь сидѣлъ, уперши головой въ стѣну. Онъ часто потягивалъ папиросу и насвистываль какую-то турецкую пѣсенку, что обыкновенно дѣлалъ въ минуты глубокаго размышленія. Свѣча, стоявшая на маленькомъ столикѣ, хорошо освѣ щала комнату и отражалась въ зеркалѣ, висѣвшемъ на стѣнѣ. Съ одной стороны зеркала висѣлъ портретъ Абдуль-Азиса въ естественную величину, въ поясъ. Съ другой стороны были стѣнные часы.

Поза Стефчова была совсѣмъ не удобна для вѣрнаго, смертоноснаго выстрѣла. Докторъ неподвижно стоялъ и взглядъ его безсознательно разбѣгался по стѣнамъ, по портрету султана, по зеркалу, и снова возвращался къ плечу Стефчова. Докторъ чувствовалъ, что онъ утомленъ, что онъ дрожить. Стефчовъ не мѣнялъ положенія. Онъ бросилъ свою докуренную папиросу и принялся крутить другую… Теперь Соколовъ насторожился: Стефчовъ непремѣнно долженъ будетъ встать, чтобы закурить папиросу у свѣчи, моментъ наступилъ… Онъ осторожно положилъ записку Огнянова на подоконникъ и впился глазами въ свою жертву. Стефчовъ докручивалъ папиросу…

Соколовъ вынул револьвер.... Онъ задыхался, и по жиламъ его пробѣгала какая-то холодная струя.

Между тѣмъ, Брзобѣгунекъ едва стоялъ и задыхался. Его спина, плечи, руки, колѣна, на которыя онъ упирался, трепетали подъ тяжестью Соколова, и муки съ каждымъ мигомъ становились ужаснѣе. Бѣдный Брзобегунекъ пропотѣлъ насквозь, терялъ сознаніе, не имѣлъ силы выдержать болѣе эту тяжесть. Онъ ожидалъ каждый мигъ, что вотъ-вотъ раздается выстрѣлъ, и нервы его были напряжены такъ, что готовы были лопнуть. Это было страшное, невыразимое истязание, и ему казалось, что оно длится не минуты, а ужъ цѣлые часы. Съ усилиемъ повернулъ онъ вверхъ голову и шепнулъ голосомъ, замершимъ въ груди его:

— Скорѣе!

Но Соколовъ не шевелился, не подавалъ признака жизни. Какъ статуя, уставился онъ въ окно.

Вдругъ Стефчовъ поднялся и тѣнь его отразилась на всей занавѣси. Докторъ выстрѣлилъ черезъ стекло. Стефчовъ вскрикнулъ и упалъ.

Въ тотъ же мигъ Соколовъ почувствовалъ, что подъ его ногами что-то провалилось; онъ грохнулся на землю. Но тотчасъ же вскочиль на ноги и увидѣлъ впереди себя четвероногое животное, которое ползало и прыгало къ воротамъ, онъ послѣдовалъ за нимъ. У калитки животное выпрямялось, открыло ее, и они устремились въ нее оба, толкая другъ друга. Брзобѣгунекъ вылетѣлъ какъ стрѣла первый. И Соколовъ устремился, какъ стрѣла, за нимъ. Когда они вбѣжали въ ворота Брзобѣгунека, они снова сцѣпились руками, — кто скорѣе ихъ затворитъ. Брзобѣгунекъ снова шмыгнулъ, промчался мимо скамейки и вбѣжалъ въ комнату.

Докторъ вскочилъ за нимъ.

— Убилъ его. — шепнулъ онъ тихо.

— На смерть? — спросилъ Брзобѣгунекъ.

— Убилъ его, убилъ его!.. — прошепталъ докторъ въ темнотѣ.

XVI.
Свиданіе.

Лишь на другой вечерь, когда стемнело, Огнянову удалось повидаться съ Радой.

Она глаза проглядѣла, ожидая его. Эти долгіе часы трепетнаго ожиданія, исполненные непрестанныхъ волненій и тревогъ, показались ей цѣлыми вѣками.

Когда, наконецъ, Огняновъ постучалъ въ дверь, она почувствовала, что ноги ея подкашиваются; однако она бросилась къ двери и открыла ее.

Когда первыя бурныя изліянія стихли, счастливые и сіяющіе, они усѣлись на скамейкѣ рядомъ. Они не могли налюбоваться другъ другомъ. Рада, вся дышащая любовью и счастьемъ, была прекрасна. Ей Бойчо казался теперь еще прекраснѣе въ своемъ сельскомъ одѣяніи, оттѣняющемъ болѣе обыкновеннаго умныя, выразительныя черты его мужественнаго лица.

— Что же ты подѣлываешь, моя пташка? — говорилъ онъ ей; — да ты, бѣдное дитя, совсѣмъ сдѣлалась страдалицей! Я убилъ тебя, я принесъ тебя въ жертву, Радо!.. И ты меня не упрекаешь, моя любящая душа, мое нѣжное сердце, рожденное только, чтобы плакать, ласкать, наслаждаться!.. Прости меня, прости меня, Радке!.. — И Огняновъ сжималъ ея руки въ своихъ и тонулъ взглядомъ въ глубинѣ ем большихъ блестящихъ глазъ.

— Тебя простить? Ни за что не прощу! воскликнула она капризно-сердитымъ голосомъ. — Вѣдь, что ты сдѣлалъ? Ты умеръ — и чтобы я не терзалась? И потомъ ты ни словечкомъ не извѣстилъ меня… Ахъ, Бойчо, Бойчо, не умирай больше, ради Бога! Я тебя больше не оставлю, я хочу быть съ тобой, беречь тебя, какъ зеницу ока, любить тебя много, много, и радоваться… Ты страшно страдалъ, Бойчо, не правда ли?.. Ахъ, Божичко, какая я безумная! Не спрашиваю тебя, что ты выстрадалъ, гдѣ скитался всѣ эти мѣсяцы, эти страшные для меня вѣка!..

— Много перенесъ… и много опасностей, Радо… но есть Господь и для насъ, и мы снова вмѣстѣ.

— Нѣтъ, нѣтъ, ты мнѣ разскажи все по порядку, все… Я хочу знать… туть такіе разсказы про тебя шли, такіе слухи, одинъ другого ужаснѣе… Боже, какъ у людей нѣтъ сердца, чего они только ни выдумывають!.. Разскажи мнѣ, Бойчо! Теперь ты живъ, со мною, и я могу все выслушать, какъ бы страшно и ужасно это ни было.

И она смотрѣла на него съ мольбой, съ невыразимой любовью и участіемъ.

Бойчо не могъ отказать ей. Она имѣла право. Да ему и самому хотѣлось подѣлиться душой съ любимымъ человѣломъ, съ отзывчивымъ сердцемъ; воспоминанія о пережитыхъ страданіяхъ, о перенесенныхъ мукахъ, имѣють какую-то особенную прелесть, когда они изливаются въ минуты счастья. Бойчо разсказалъ просто, но не сухо, какъ вчера комитету и потомъ Викентію, свои приключенія съ того дня, какъ онъ оставилъ Бѣлую-Церковь. Въ ясныхъ, дѣтскихъ глазахъ Рады живо отражались, во время разсказа, волненія ея души. Онъ читалъ въ нихъ то страхъ, то жалость и участіе, то торжество и радость; она глотала жадно каждое его слово, переживала и перечувствовала все и не сводила съ него теплаго, любящаго взгляда.

— Узнаешь меня теперь?

— Да ты хоть маску одѣнь и то я тебя узнаю… Смотри-ка, что за фигура!.. Какой ты смѣшной, Бойчо! — смѣялась она весело.

— Ты меня узнаешь, потому что любишь меня, но чужіе люди, гдѣ же имъ догадаться!

— У подлецовъ острое зрѣніе, не шути этимъ!

— Для такихъ ищеевъ у меня есть вотъ что, — сказалъ Бойчо, подымая полу полушубка и показывая два револьвера и кинжаль, висѣвшіе у пояжа.

— Разбойникъ! — засмѣялась Рада; — госпожа хаджи Ровоама правду говорила…

— Если я разбойникъ, то ты противоположная крайность, — ты херувимчикъ.

— Смѣйся надъ бѣдной дѣвушкой.

Онъ снова сѣлъ.

Потомъ, подумавъ, онъ прибавил:

— Слушай, Радо, хочешь поселиться въ Клисурахъ у госпожи Муратлійской? Я устрою это… И тамъ опасно, но, по крайней мѣрѣ, ты избавишься отъ здѣшнихъ сплетень…

— Гдѣ хочешь, лишь бы я видалась съ тобой…

— Мнѣ поручена эта мѣстность, я долженъ въ ней вести агитацію. Въ Бѣлую-Церковь я пріѣду еще разъ только, чтобы поднять возстаніе… До тѣхъ поръ мы еще будемъ видаться. Радо, послѣ — одинъ Богъ знаетъ, кто живъ останется… Борьба будетъ кровавая и великая. Да благословить Богъ наше оружіе, наше отечество, это измученное отечество, чтобы оно воскресло послѣ борьбы окрававленнымъ, но свободнымъ… А я съ радостью умру за него… Одно только горе не оставитъ меня и въ могилѣ, что смерть разлучить меня съ тобою… Потому что я люблю тебя безпредѣльно, милое дитя, ты владѣеть моимъ сердцемъ, оно твое… но жизнь моя — она принадлежитъ Болгаріи… И я буду знать, что есть на свѣтѣ хоть одна душа, которая пожалѣетъ меня и прольетъ слезы надъ моей неизвѣстной могилой… По лицу Бойча пробѣжало облако.

Рада, взволнованная, схватила его за руку.

— Бойчо, но ты уцѣлѣешь, Богъ сохранитъ Болгаріи такого героя, и ты еще будеть славенъ, и я буду счастлива, такъ счастлива тогда!..

Бойчо недовѣрчиво покачалъ головой.

— Эхъ, ангелъ мой, — сказалъ онъ и замолкъ. Потомъ, взявъ ее за руку, прибавилъ:

— Радке, что бы ни случилось, я хочу, чтобы мон совѣсть была спокойна… Я могу погибнуть, и почти предчувствую это…

— Молчи, Бойчо!

— Слушай: я могу погибнуть, Радо, потому что иду смерти на встрѣчу, но я хочу быть хоть немного спокоенъ за тебя. Ты связала свою судьбу со мною осужденнымъ, отверженнымъ; ты меня сдѣлала самымъ счастливымъ человѣкомъ, ты пожертвовала для меня тѣмъ, что важнѣе самой жизни: твоею честью, и за это горько страдала; ты все забываешь для меня! Я хочу, если умру, знать, что ты останешься передъ Богомъ и людьми моей честной женой, хотя и несчастливой… Я хочу, чтобы ты носила мое имя, имя Огнянова: оно ничѣмъ безчестнымъ не запятнано, Радо, это имя. Когда ты пріѣдешь въ Клисуры, я позову священника, чтобъ онъ обвѣнчалъ насъ и благословилъ, и тамъ и подумаю о твоемъ обезпеченіи. Мой отецъ зажиточный и онъ меня любитъ… Онъ исполнитъ послѣднюю волю своего единственнаго сына… Я бы сдѣлалъ это здѣсь, но это теперь невозможно, мы можемъ другое сдѣлать… У меня нѣтъ перстня ни золотого, ни желѣзнаго, чтобы дать тебѣ… Желѣзо, что я ношу, оно для непріятелей… Но нѣтъ нужды, надъ нами великій, праведный Господь, Господь Болгаріи, униженныхъ и сокрушенныхъ сердецъ, Господь страждущаго человѣчества, Онъ видитъ, Онъ слышитъ…

И, взяв ее за руку, онъ склонилъ колени.

— Поклянемся передъ Его лицомъ. Онъ благословитъ нашъ честный союзъ…

Она опустилась на колѣни.

И уста ихъ промолвили какія-то слова, которыя услышалъ одинъ Всевышній.

Когда Огняновъ закрылъ за собой калитку, на улицѣ было совсѣмъ темно. Онъ встрѣтился, почти столкнулся съ одной монашкой. Онъ узналъ хаджи Ровоаму. Она шла къ своему брату. Судьба привела ее къ дому Рады какъ разъ въ тотъ моментъ, когда Огняновъ оттуда вышель.

Хаджи Ровоама впилась глазами въ лицо селянина, но не узнала его. Она, подъ какимъ-то предлогомъ, зашла къ Лиловичевой, чтобы вывѣдать, что это за селянинъ.

XVII.
Около ствола.

Въ это самое утро, на концѣ одной глухой улицы на краю города, Марко Ивановъ постучалъ въ калитку.

Ему тотчасъ открыли молодой парень въ шароварахъ и рубахѣ съ засученными руками.

— Стволъ къ вамъ притащили? — спросилъ онъ.

— Къ намъ, бай Марко, входите! — и парень пошелъ впередъ и показалъ на дверь сарая.

— Вотъ тамъ, войдите!

Въ этотъ самый моментъ дверь отворилась, и первое что Марко увидѣлъ за ней, было — стволъ.

Это быль стволъ черешни.

Бондарь Калчо, нашъ старый знакомый, стоя на обрубкѣ дерева, вертѣлъ огромнымъ сверломъ въ поднятомъ концѣ ствола. Потъ градомъ катился съ разгоряченнаго лица бондаря.

— Въ добрый часъ, Калчо! — сказалъ Марко, усмѣхаясь и съ любопытствомъ осматривая работу; — да она подвигается, подвигается, проклятая!

— Всякое дѣло мастера боится, — отозвался чей-то голось.

Марко обернулся и посмотрѣлъ. У стѣны сидѣлъ по турецки Мичо Бейзадето.

— О, бай Мичо, — привѣтливо сказалъ Марко, подавая руку предсѣдателю комитета.

— Сегодня у насъ засѣданіе, вотъ и говорю себѣ, дай зайду по дорогѣ посмотрѣть, что дѣлаетъ нашъ Букчè.

— Гдѣ же ваше засѣданіе, въ бору, что ли? — спросилъ Марко, присаживаясь и не сводя глазъ съ черешни.

— Сегодня въ Зеленомъ-Трапу.

Зеленымъ Трапомъ называлась одна площадка на склопѣ горы, составляьшей первую ступень Старой-Горы. Послѣ знаменитой ночи, въ которую стрѣляли въ Стефчова, собранія комитета происходили уже не у Мичо, а каждый разъ въ другомъ мѣстѣ.

Сегодня рѣшено было засѣдать въ рощѣ на Зеленомъ Трапѣ.

Калчо, раскраснѣвшійся, потный, продолжаль вертѣть своими жилистыми руками огромное сверло. Онъ часто вынималъ орудіе, чтобы вытащить стружки, поглядывалъ въ дырку и снова вертѣлъ. Наконецъ, онъ довертѣлъ до нужной точки, хорошенько очистилъ дыру отъ опилокъ, посмотрѣлъ въ нее однимъ глазомъ, дунуль въ нее и оглянуль самодовольно своихъ гостей. Тѣ нагнулись и также заглянули въ жерло.

— Сюда влѣзеть большое ядро, — замѣтилъ бай Мице, — но мы еще наполнимъ ее мелкимъ желѣзомъ. Такъ она побольше поганцевъ повалить. Твоя черешня надѣлаетъ чудесь…

Лицо Марка сіяло торжествомъ… Эту черешню далъ онъ.

Въ убѣжденіяхъ и понятіяхъ бай Марка за послѣднее время совершился значительный перевороть. Революціонное броженіе, охватившее Бѣлую-Церковь, не надолго оставило его чуждымъ и хладнокровнымъ… Оно его сначала заинтересовало, потомъ удивило и взволновало. Онъ подумалъ: если вездѣ, какъ это говорять, происходить тоже, что въ Бѣлой-Церкви, не загорится ли въ самомъ дѣлѣ вся Турецкая Имперія? Ужъ если ребятишки, тѣ ходятъ съ оружіемъ, можетъ быть, кто знаетъ, и конецъ этому царству близокъ?.. Кто знаеть?.. Кто знаеть?.. Эти размышленія ослабляли его страхи и усиливали его довѣріе къ судьбѣ. Человѣкъ положительный и съ здравымъ смысломъ, онъ въ концѣ концовъ все-таки увлекся общимъ возбужденіемъ и началъ вѣрить. Эпидемія заразила эту трезвую, но честную болгарскую душу…

Однако, этотъ психическій процессь не сразу совершился. Сильная вера вырабатывается подъ вліяніемъ цѣлаго ряда внушительныхъ фактовъ. Сначала (это было прошлою осенью), при видѣ растущаго все болѣе звѣрства турецкато населенія, онъ шепнулъ самъ себѣ:

— Да такая жизнь — есть ли жизнь?

Потомъ, ужъ весною, послѣ наѣздовъ Каблешкова, глядя на воодушевленіе молодежи, которая съ такой рѣшительностью готовилась къ безумному, но гордому предпріятію, онъ сказалъ женѣ своей:

— Кто знаеть? Безумные творятъ, но можетъ что-нибудь безумное и сотворятъ…

Когда, вскорѣ послѣ того, въ кофейнѣ Ганки зашла рѣчь о страшныхъ препятствіяхъ, которыя встрѣтитъ это движеніе, и о грозныхъ послѣдствіяхъ, какими оно можетъ сопровождаться, Марко выразительно сказалъ Алафрангѣ:

— Михалаке, кто считаеть, во что обойдутся музыка и танцы, тотъ свадьбы не сыграеть.

Замѣтимъ, однако, что Марко былъ, въ сущности, партизаномъ приготовленій, но не возстанія. Онъ не былъ настолько увлечень, чтобы стоять за послѣднее — подобно Мичу, и вѣра его въ успѣхъ борьбы не была настолько непоколебима и слѣна, чтобы все поставить на карту — подобно Огнянову. Бѣлая Церковь должна быть на готовѣ, чтобы быть въ состоянія отразить нападеніе башибузуковъ, которые грозили на нее нахлынуть. Бѣлая Церковь была со всѣхъ сторонъ окружена многочисленными турецкими селами и должна поэтому готовиться къ отпору… Если пламя охватить всю Болгарію, тогда, конечно, другое дѣло. Но будеть ли оно такъ?.. Какъ бы то ни было, Бѣлая Церковь должна быть готова.

И онъ настаивалъ на вооруженіи… Потомъ время намъ покажеть, говорилъ онъ.

Три дня тому назад, Николай Нетковичъ зашелъ къ нему и разказалъ о своихъ безуспѣшныхъ поискахъ за стволомъ черешни.

— Отсѣки мою черешню, — сказалъ онъ, Однако, изъ эгоизма или изъ весьма естественнаго въ данномъ случаѣ отцовского чувства, онъ не позволилъ своимъ сыновьямъ вмѣшиваться въ это дѣло… Онъ хотѣлъ, чтобы они устояли противъ потока, который увлекъ его самого. Онъ хотѣлъ невозможнаго. «Довольно меня одного изъ семьи», думалъ онъ. Переломъ въ его душѣ еще не завершился: отсюда колебанія и противорѣчія. Однимъ словомъ, Марко былъ представителемъ умѣреннаго элемента въ народной партіи.

Калчо продолжалъ работу. Онъ провертѣлъ тонкимъ сверломъ дырочку недалеко отъ жерла. Потомъ онъ дунуль въ нее, и изъ жерла вылетѣли опилки.

— Вотъ что называется: да будеть! Обработаетъ турокъ, — воскликнуль Калчо съ торжествующимъ видомъ.

— Браво, Букче, ты будешь нашимъ пушкаремъ… Теперь кузнець бай Лило набьетъ желѣзные обручи, и вотъ тебѣ пушка! — сказалъ бай Мичо.

— Мать моя, да она будеть страшно гремѣть, — замѣтилъ Марко.

— Мы укрѣпимъ ее высоко на Зеленомъ-Трапу и будемъ обстрѣливать всю долину… Откуда ни покажутся, стрѣляй, не жалѣй ихъ!.. Позиція чудесная!

Послышались шаги снаружи.

— Кто-то изъ нашихъ идеть, — сказалъ Мичо; парню было велѣно пропускать только своихъ людей.

Вошель Поповъ, секретарь комитета.

Онъ поздоровался съ Мичо и Марко.

— Чего тебѣ туть нужно, Ганчо? — спросилъ его председатель.

— Иду на Зеленый-Трапъ, такъ вотъ зашелъ взглянуть на нашу артиллерію.

— Да, да, сегодня мы должны всѣ быть въ сборѣ, чтобы рѣшить, кого послать въ Панагюрище. Требуютъ отъ насъ представителя. Я буду за Соколова.

— Какого представителя хотятъ отъ насъ? — спросилъ Марко.

— Чтобы присутствовать на ихъ главномъ собраніи.

— А зачѣмъ будетъ это главное собраніе?

— Другъ, да чтобы рѣшить, когда поднять возстаніе.

— Навѣрное, на первое мая будетъ рѣшено, — замѣтилъ Ганчо.

Марко нахмурился.

— Ба, позже будеть… Не раньше, какъ соберуть розы, — замѣтилъ Мичо.

— Такъ и мы возстанемъ?

— Да, всѣ въ одинъ день возстануть.

— Не дѣлайте безумія!

— Безуміе — не безуміе, оно должно совершиться, — коротко сказалъ Мичо,

Не для прекрасныхъ глазъ мы столько времени готовимся! — прибавиль Ганчо.

— Такъ ихъ! Такъ ихъ! Бай Марко!.. — горячо отозвался Калчо.

— Я понимаю, если бы мы готовились обороняться отъ башибузуковъ, потому что мы видимъ, что около насъ дѣлается… А такъь, боюсь, как бы мы одни не влопались, — сказалъ бай Марко.

— Стыдъ и безчестіе, если Бѣлая-Церковь замедлитъ хоть на одинъ моментъ!.. Весь народъ возстанетъ въ одинъ день и Турціи настанетъ конецъ! — съ горячностію воскликнулъ бай Мичо.

Марко задумался.

— А вы хорошо знаете? — спросилъ онъ, — что это такъ будетъ?

— Какъ же не знаемъ? Дѣти мы, что ли?.. Я потому тебя и приглашалъ въ комитетъ, чтобы ты своими глазами читалъ письма и чтобы послушаль Каблешкова.

Марко недовѣрчиво покачалъ головой.

— Одно дѣло, если тебѣ люди говорять, другое дѣло, если ты самъ знаешь, что это такъ… Пять разъ обдумайте, прежде чѣмъ рѣшить, иначе повторится загорская исторія.

Мичо разсердился.

— Теперь другое дѣло, не будь ребенкомъ, Марко! Я тебѣ говорю, что загорится повсюду… Все организовано. Только день бы указали…

Пока оба домохозяина бесѣдовали и прецирались, въ сарай успѣло войти еще нѣсколько членовъ комитета.

Они также по дорогѣ зашли взглянуть на бѣлоцерковскаго Крупа. Скоро и остальные пришли, и всѣ по той же причинѣ. Такимъ образомъ оказались на лицо всѣ члены комитета, за исключеніемъ одного только Дима Безпортева.

— Капасыза не будетъ, — доложилъ Илья Странджовъ; — онъ, должно, натрескался въ какой-либо корчмѣ.

— He хорошо лакать безъ мѣры, — замѣтилъ попъ Димо, нацѣживая себѣ стаканчикъ.

Члены комитета не могли надивиться и насладиться вдоволь зрѣлищемъ пушки. Она стояла передъ ними, какъ какое-то длинное, огромное животное, безь головы и безь ногъ, съ однимъ глазомъ на спинѣ и съ страшной глубокой пастью, изъ которой будетъ изрыгаться огонь и лава… На его гладкомь желтоватомъ животѣ чернѣлась кабалистическая надпись, вырѣзанная бай Мичомъ, страшное memento mori Отоманской имперіи:

Турція падеть. 1876.

— Ребята, — обратился къ членамъ предсѣдатель, мы условились на Зеленомъ-Трапу собраться?

— Тамъ, тамъ, пойдем!

— Но какъ мы собрались тутъ, устроить ли здѣсь засѣданіе? По моему, здѣсь и больше подходить… при этой медвѣдицѣ…

Всѣ одобрили счастливую мысль предсѣдателя.

— Тогда присаживайтесь.

— А ты-жъ куда сядешь?

— Воть мой престолъ, — сказалъ бай Мичо и сѣлъ верхомъ на пушкѣ.

И засѣданіе началось.

XIX.
Новая молитва Марка.

Марко вышелъ изъ сарая — пушечнаго завода Калча, въ глубокой задумчивости; онъ былъ весь подъ впечатлѣніемъ того, что онъ тамъ видѣлъ и слышалъ.

— Кто знаеть… — шепталъ онъ, подвигаясь тихо впередъ по зеленѣющимъ, разстилающимся тамъ садамъ.

Незамѣтно опъ дошелъ до рѣки, на востокъ отъ Бѣлой Церкви… Тамъ онъ кинуль взглядъ на садъ свой и на оставшійся въ немъ пень отъ черешни, и усмехнулся въ бороду; потомъ онъ повернули обратно, снова перерѣзалъ сады и поля и очутился на главной улицѣ города, черезъ которую лежалъ путь въ Карлово. Миновавъ цыганскій таборъ, расположившійся на полянѣ, на краю города, онъ увидѣлъ громадный хоровод. Праздновалась свадьба какого-то бѣдняги, и въ ней принимали участіе всѣ сосѣди.

— Вотъ каковъ свѣтъ, — подумалъ Марко: — тамъ готовятъ пушки, а тутъ женятся и не думаютъ о завтрашнемь днѣ…

Однако онъ тотчасъ убѣдился, что и туть было не безъ революціоннаго элемента: хороводъ водилъ Безпортевъ, — хотя хромой, однако знаменитый танцоръ. Онъ размахивалъ бѣлымъ платкомъ въ рукѣ и танцовалъ крайне эксцентрично и усердно, придавая безконечной живой цѣпи, которая за нимъ слѣдовала, самыя капризныя формы и изгибы: то хороводъ походилъ на безукоризненно правильный полукруг, то онъ весь свивался, какъ засыпающая змѣя, потомъ вдругъ снова развертывался и превращался въ прямую линію, или же снова изображалъ разныя фантастическія фигуры.

Марко подошелъ поближе и замѣтилъ, что Безпортевъ былъ сильно пьянъ. Опъ такъ подскакиваль и метался, а вмѣстѣ съ нимъ и вся подвижная колонна, какъ будто онъ велъ ее на приступъ какой-нибудь крѣпости. Энтузіазмъ Безпортева сообщился даже самому послѣднему звену въ хвостѣ колонны, которое составляла пятилѣтняя дѣвочка.

По приказанію Безпортева музыканты замолили, и только одни участвующіе въ хороводѣ, продолжая кружиться, запѣли. Марко услышалъ слова пѣсни:

«Надѣешься ли ты, Калино,
«Что твой Коля прийдетъ?
«Что твой Коля прійдетъ,
«Подарки тебѣ принесетъ?
«На бѣлую шею - ожерелье,
«На тонкую талью - корсетъ,
«Ленту - на русую косу,
«Туфли-на малыя ножки?..»

И хороводъ кружился неудержимо.. Марко остановился, чтобы отдохнуть и полюбоваться на веселое зрѣлище.

Вдругъ его замѣтилъ Безпортевъ.

Онъ отдѣлился отъ хоровода и побѣжалъ къ нему, продолжая размахивать платкомъ и подскакивать въ тактъ пѣснѣ. На его длинномъ сухомъ лицѣ съ синими бѣгающими глазками и маленькими черными усиками, выражалась какая-то свирѣпая радость и восторгъ, — результатъ безпросыпнаго пьянства, вызваннаго какой-то безумной, сокрушающей тревогой души.

— Да здравствует бай Марко, да здравствуетъ Болгарія, и славные сыны Болгаріи да здравствуютъ!.. Бай Марко, поднеси стаканчикъ… Благодарствую. — Виватъ! да здравствуетъ бай Марко!.. Прости, бай Марке, я пьянъ, какъ водовозъ… но я все-таки въ своемъ умѣ, я пью вино, а не оно меня… Да, какъ чувствительный болгаринъ… Потому что народъ страдаетъ и я говорю: довольно рабства и пьянства! Лучше смерть, чѣмъ такая позорная жизнь… Пусть говорятъ: напился, какъ русскій сапожникъ… Кто это говоритъ, тотъ предатель… Сердце мое болитъ за Болгарію, несчастную рабыню… Ищу я правду, человѣческую правду!.. Не хотимъ на богатства, ни женщинъ^[9]… Но ты скажешь: люди женятся, и когда? А я тебѣ отвѣчаю: это народъ… а завтра, скажи ему: маршъ, впередъ, зажги дома свои и ступай въ Балканы!.. Кто боится птичекъ, тотъ проса не сѣетъ… Ты понимаешь меня… Да здравствуютъ патріоты! Я цѣлую ихъ руки и ноги!.. Но чорбаджія Юрдана… съ живого шкуру сдеремъ… Снова Стефчовъ? Этотъ Соколовъ, чертъ его возьми!.. Но пусть собака спитъ подъ камнемъ… Словомъ, я пьянъ, какъ, какъ… Любовь къ родинѣ меня дѣлаетъ пьянымъ… Часъ близокъ. Сегодня я живъ, завтра стану лухомъ, тѣнью… Подлый свѣтъ, однимъ словомъ… И кто умретъ за народъ, тотъ будетъ живъ во вѣки вѣковъ… Да здравствуетъ Болгарія!.. А я что такое? — я оселъ, который боится быстрой воды…

Безпортевъ вдругъ замолчалъ: онъ замѣтилъ турка, который, верхомъ на конѣ, проѣзжалъ по улицѣ; въ послѣднее время это случалось рѣдко… Безпортевъ запѣлъ, показывая на турка:

«Бой наступаетъ… Сердце забилось…
«Вотъ они близко, наши враги…
«Други, смѣлѣе! Вѣрные чести
«Мы теперь больше ужъ не рабы!..»

— Впередъ, впередъ! — крикнул Безпортевъ, какъ бы предводительствуя невидимой дружиной, и бросился къ турку.

Турокъ обернулся и, увидѣвъ бѣгущаго къ нему Безпортева, остановился.

— Турокъ, куда ѣдешь? Какъ смѣешь ты топтать эту священную землю?.. Эта земля — болгарская, а твоя — въ азіатскихъ пустыняхъ, туда и ступай! Долой, скотъ, и цѣлуй нашу святую землю… Если нѣтъ, пусть черти возьмутъ твоего султана, и его евнуховъ, и его гаремы!..

Турокъ не понималъ, что ему говорилъ Безпортевъ, но видѣлъ, что онъ сильно пьянъ; онъ смутился, пришпорилъ коня и тронулся дальше.

Безпортевъ кинулся и схватиль коня за узду.

— Чего ты хочешь отъ меня, чорбаджій? — спросилъ растерявшійся турок.

— Долой! Или ты хочешь, чтобы я пролилъ твою кровь! — заревѣлъ свирѣпо Безпортевъ, вынимая свой сверкающій кинжалъ.

Турокъ имѣлъ не мало оружія за поясомъ, но онъ забылъ про это; дрожа, онъ слѣзъ съ покорнымъ видомъ съ коня

— Чего хочешь, чорбаджій? — спросилъ онъ, устрашенный свирѣпымъ видомъ Безпортева.

— Куда ѣдешь, турокъ?

— Въ Карлово.

— А когда поѣдешь въ Мекку?

Турокъ совсѣмъ растерялся; голось его замеръ въ груди и овъ едва слышно прошепталъ:

— Чорбаджій, оставь меня.

— Поѣдемъ вмѣстѣ въ Мекку, крикнулъ Безпортевъ; — постой, я сяду на тебя верхомъ! Ты ѣздилъ тысячу лѣтъ верхомъ на болгарахъ!..

И Безпортевъ проворно вскочилъ ему на спину, схватилъ его шею руками и крикнул:

— Вперед! Скачи въ Мекку!

И, на глазахъ цѣлой толпы, при всеобщемъ крикѣ и смѣхѣ, турокъ, съ Безпортевымъ на спинѣ, тронулся впередь.

Конь меланхолически двинулся велѣдъ за своимъ господиномъ.

— Кто знаетъ, кто знаетъ!.. — шепталъ Марко, возвращаясь домой. Онъ не могъ придти въ себя отъ изумленія: для него было ново все, что онъ видѣлъ и слышалъ. Онъ прожилъ пятьдесять лѣтъ на бѣломъ свѣтѣ; онъ помнилъ время, когда болгарину было запрещено носить платье зеленаго цвѣта и предписано было слѣзать съ коня при встрѣчѣ съ туркомъ; онъ самъ видѣлъ, испыталъ, пережилъ, проглотиль безмолвно, какъ рабъ, столько униженій, что ему трудно было вѣрить глазамъ своимъ. Среди толпы, передъ тысячью зрителей турокъ слѣзаетъ съ коня по приказанію хромого и пьянаго болгарина, забываеть про свой поясъ съ оружіемъ и подставляетъ, какъ животное, спину! И все это такъ просто, такъ неожиданно, такъ страшно неожиданно! И весь народъ смѣется и рукоплещетъ, какъ будто совершается вполнѣ естественное… Какое время наступило? Откуда эта дерзость у порабощенныхъ и этотъ страхъ у властителей?.. Или въ самомъ дѣлѣ, ударили уже часъ свободы, и Бейзадетъ правъ, и молодежь права?

— Кто знаетъ, кто знаетъ!..

На встрѣчу Марку шли дѣти изъ училища — это были ученики Мердвенджієва; они шли длинной колонной, по два въ рядъ, мѣрнымъ военнымъ шагомъ, подъ командой десятниковъ, которые шли съ боку, и генерала, шедшаго впереди… Асенъ, сынъ Марка, держалъ высоко палочку съ краснымъ платкомъ: это было знамя!

Марко, пораженный, остановился.

— Да всѣ обезумѣли: отъ стариковъ и до малышей, — подумалъ онъ, — Все зашевелилось…

Онъ схватиль Асенча за ухо и сказалъ ему, усмѣхаясь:

― Что ты несешь, щенокъ?

И съ удовольствіемъ вспомнил, что хоть старшіе его сыновья остались внѣ заразы, что у нихъ онъ не замѣчаетъ этого бунтовского духа, охватившаго всѣхъ, включая и его самого.

— Пусть хоть они останутся въ сторонѣ, пусть уцѣлѣютъ. Я ужъ пропащая голова. Хоть они останутся живы…

Но тотчасъ горькая мысль пришла ему въ голову, и онъ прибавилъ, нахмурившись:

— Да развѣ у этихъ негодяевъ не течеть кровь въ жилахъ? Развѣ торгашей я народилъ?.. Нѣтъ, такъ лучше, лучше, пусть стоять въ сторонѣ… Довольно по одному съ семьи…

Былъ уже полдень.

Онъ вернулся домой безпокойный и сердитый, вошелъ въ комнату, осмотрѣлъ ружья и пистолеты, на стѣнѣ въ кобурахъ, затѣмъ открылъ одинъ скрытый за дверью сундукъ, съ тѣнъ, чтобы зарядить два старыхъ пистолета, доставшихся ему отъ прадѣда и много лѣтъ уже валявшится въ пыли. Помѣщеніе было темное и служило тайникомъ.

Онъ наугадъ пощупалъ въ темнотѣ рукой, потомъ зажегъ свѣчу, чтобы лучше видѣть. Каково же было его удивленіе, когда онъ поднесъ свѣчу къ сундуку! Вмѣсто двухъ старыхъ пистолетовъ онъ увидѣлъ цѣлый арсеналъ огнестрѣльнаго оружія! Туть же были и другія необходимыя для похода вещи: въ одномъ углу висѣли сумки и всякія одежды, въ другомъ — царвули и шнурки, и всякіе подозрительные предметы.

Марко раскричался на жену, которая въ это время вышла:

— Кто отворяль тайникь! Кто вложилъ сюда эти мерзости?

Иваница посмотрѣла на него съ удивленіемъ.

— Кто жъ его отворялъ, развѣ я?.. Всѣ: Василь; Димитрій, Киро лѣзуть сюда каждый часъ и мажутся въ паутинѣ… Кто ихъ знаетъ, чего они ищуть въ темноть!

— Дьяволъ бы ихъ взялъ съ бунтовщиками вмѣстѣ, — сказалъ со злобой Марко.

Потомъ онъ подержалъ еще немного свѣчку, осмотрѣлъ кругомъ тайникъ и прошепталь:

— Безумные! Безумные! да чтобъ не лѣзли въ огонь!

И онъ заперь снова тайникъ, подошелъ къ иконостасу и съ глазами, устремленными на образъ, прошепталъ молитву. Этой молитвы не было въ его святцахъ… Онъ молился за Болгарію въ первый разъ въ своей жизни.

XX.
Народное опьянение.

По мѣрѣ того, какъ лѣто приближалось, революціонное движеніе дѣлало гигантскіе шаги впередъ. Все Западная Ѳракія, главная область ряволюцій, походила на вулканъ, издававшій глухой шумъ — предвѣстникъ близкаго изверженія. Цѣлый рой апостоловъ разъѣзжалъ по горамъ и селамъ, дѣятельно организуя борьбу, Повсюду ихъ встрѣчали съ разверстыми объятіями и открытыми сердцами, и народъ жадно глоталъ великія слова свободы, сгорая нетерпѣніемъ поскорѣе понести кресть свой на Голгоѳу. Длинная вереница сѣятелей-предтечей, начинающаяся монахомъ Паисіемъ в заканчивающаяся дьякономъ Левскимъ, двумя святыми, — удобрила и засѣяла ниву народную, и первый благословилъ ее съ высоты Аѳона, второй съ высоты своей висѣлицы. Двадцать лѣтъ назадъ, Раковскій едва спасся при помощи женскихъ одеждъ, отъ ярости крестьянъ, когда вздумалъ говорить имъ о возстаніи. Теперь народъ высылалъ на встрѣчу апостоланъ депутаціи. И онъ внималъ, съ жадностью глоталь животворящую рѣчь, какъ кристальную струю глотаетъ пересохшее горло. И когда ему говорили: будь готовъ, ты долженъ умереть! церковь давала священника, школа — учителя, село-крестьянина, мать — сына. Идея со стихійной силой проникала повсюду, охватывала все — и горы, и равнины, и хижину бѣдняка, и келью монаха. Даже чорбаджіи — классъ, издавна служившій тормозомъ революціоннаго движенія, находились теперь подъ обаяніемъ идеи, волновавшей народные умы. Хотя они и не принимали прямого участія въ патріотическомъ движеніи, но они и не противились ему — не предали его. Предательства и подлости посыпались со всѣхъ сторонъ уже послѣ катастрофы, какъ всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ. Напрасно нѣкоторые стремятся пристрастно монополизировать это воодушевленіе въ пользу одной только части народа; революціонный духъ, этотъ огненный серафимъ, осѣниль крыломъ и носящихъ царвули, и людей университета, скуфьи и камилавки, феса и простого колпака. Какъ во всякомъ прогрессивномъ движеніи Болгаріи и на этотъ разъ наука и кресть, т. е. духъ, стояли на первомъ планѣ. Мартирологъ новыхъ болгарскихъ мучениковъ ясно доказываеть это. Главный контингентъ доставлялъ, конечно, народъ, такъ какъ сила послѣдняго заключается именно въ численности. Но нужна была интеллигенція, чтобы вдохнуть въ эту численность мысль и душу.

Воодушевленіе росло и охватывало всѣхъ. Каждый день движеніе увеличивалось, какъ въ размѣрахъ, такъ и въ силѣ, а вмѣстѣ съ тѣмъ подвигались впередъ и приготовленія: старый и малый всѣ взялись за работу. Крестьяне не допахивали своихъ нивъ и принимались лить пули, горожане забрасывали торговлю. Тайная почта развозила денно и нощно корреспонденцію разныхъ комитетовъ; молодежь выходила на военное ученіе съ ружьями, подъ командой сотниковъ; женщины ткали полотне для портовъ, плели веревки, готовили бумажные патроны; старухи мѣсили тѣсто и пекли сухари; сапожники дѣлали сумки, царвули, ремни и другія принадлежности военнаго дѣла; даже сами сельскія власти, викилы, бирники, кметы, и тѣ принимали дѣятельное участіе въ приготовленіяхъ. Въ каждомъ селѣ увеличивался складъ ружей, пороху, пуль, порохъ доставляли сами турки; просверленные стволы черешень, обдѣланные и закованные въ желѣзные обручи, образовали артиллерію. А шелковыя знамена съ вышитыми серебромъ рычащими львами, фантастическія революціонныя одежды, блестящія священническія рясы, кресты и хоругви составляли декорацію наступавнищаго возстанія.

Даже на дѣтскихъ играхъ отразилось всеобщее опьяненіе. Онѣ уже не состояли изъ зыгъ, волчковъ, мячей; дѣти устраивали теперь сраженія, парады съ деревянными саблями, ружьями изъ жести, барабанами… Старые люди, глядя на нихъ, благочестиво говорили: «Это указаніе Божіе».

Но небо совсѣмъ не указывало на предстоящую страшную бурю. Напро- тивъ, ранняя весна превратила всю Аравію въ райскій садъ. Розовыя до- лины покрылись чудесными цвѣтами — роскошными, какъ никогда. Поля и нивы обѣщали великолѣвныя жатвы, которыя некому будетъ потомъ прибрать.

«И въ нѣсколько дней незаметно 
«Выросъ народъ на нѣсколько вѣковъ. 

Несмотря, однако, на открытую дерзкую агитацію, на шумное вооруженіе и приготовленія къ возстанію, турецкое правительство сидѣло сложа руки, и не только по слѣпотѣ своей, но и вслѣдствіе полнаго презрѣнія къ растущей силѣ «раевъ». «Это заячья суматоха», говорили благодушные эфенди. — «Это „Даживѣйлердени“^[10], — говорили горделивые господари и посмѣивались пренебрежительно. Есть слова, которыя означаютъ цѣлую эпоху. „Даживѣйлердени“ — это воплощеніе народнаго самосознанія, вышедшаго торжествующимъ изъ тридцатилѣтней борьбы за церковную независимость. Но „Даживѣйлердени“, которые пили за болгарскую экзархію въ 1870 г., теперь превратились въ революціонеровъ, лившихъ пули и пушки во имя болгарской свободы.

Турки не понимали этой метаморфозы.

Они не могли уяснить себѣ знамени времени, прогресса идеи. Впрочемъ, если бы они и поняли, было бы уже поздно: они не имѣли такой обширной темницы, такихъ длинныхъ цѣлей, которыми можно было бы связать гигантскую идею невидимаго и неуловимаго Марко-Королевича, передвигающаго горы.

Мы особенно напираемъ на прелюдію борьбы, потому что только она можетъ служить мѣриломъ поразительной силы великой идеи, попавшей на благопріятную почву. Самая борьба не заслуживаетъ этого имени.

Мы и не имѣемъ въ виду ее описывать. Мы вынуждены будемъ ходомъ событій коснуться одного только эпизода борьбы, эпизода, который мы разскажемъ ниже и который иллюстрируетъ революцію, этотъ чудовищный „крахъ“ самыхъ свѣтлыхъ надеждь.

XXI.
Пощечина.

На другой день кофейня Ганки была полна дыму и веселаго хохота.

Причиной смѣха былъ Иванчо Iота;

Франговъ читалъ въ «Правѣ» статью объ австрійской политикѣ на Востокѣ и запнулся на фразѣ «Drang nach Osten», а Иванчо Тота объяснилъ, что это означаеть «другъ нашъ Остенъ».

Среди другихъ былъ тамъ и Стефчовъ.

Потому что Стефчовъ не былъ убить.

Соколовъ промахнулся, вслѣдствіе того, что Брзобѣгунекъ дрогнулъ подъ его ногами какъ разъ въ тотъ моменть, когда онъ выстрѣлилъ.

Стефчовъ скрылъ, что противъ него было покушеніе. Онъ распространилъ слухъ, что, по неосторожности, разрядиль свой револьверъ. Онъ это сдѣлалъ, чтобы не перепугалась его больная жена и, сверхъ того, чтобы не пошли про него непріятныя сплетни и толки. Онъ не нашелъ запискм Огнянова, но догадывался, съ которой стороны идеть это покушеніе.

Рачко разсказывалъ и ему, и другимъ, что видѣлъ, какъ Соколовъ убѣгалъ со двора, но ему никто не вѣрилъ, такъ какъ онъ прибавлялъ, что Соколовъ убѣгаль вмѣстѣ со своей медвѣдицей. Бѣдный Рачко принялъ ползущаго на четверенькахъ Брзобѣгунека за медвѣдицу, которая незадолго передъ тѣмъ опрокинула его въ грязь.

И такъ, всеобщій хохоть оглашалъ кофейню. Одинъ Кандовъ, который молчаливо стоялъ въ углу, не смѣялся. Мысль его, вѣроятно, витала въ другой области. По его блѣдному, задумчивому лицу была разлита меланхолія и озабоченность, что-то болѣзненное, составлявшее полный контрастъ съ беззаботными и расплывшимися отъ смѣха физіономіями остальныхъ.

Смѣхъ улегся, и всѣ присутствующіе уставились въ окна и смотрѣли на разодѣтыхъ мужчинъ и женщинъ, возвращавшихся изъ церкви.

Среди женщины была и Рада.

Она была одѣта скромно, все еще въ черномъ платьѣ. Щеки ея разцвѣли какъ двѣ розы. Она привлекла вниманіе всѣхъ; многіе изъ устремленныхъ на нее взглядовъ не были благосклонны; были среди нихъ и презрительные, потому что за послѣднее время о Радѣ ходили весьма непріятные слухи.

Хаджи Ровоама пустила ихъ.

Изъ монастыря слухъ перешелъ въ городъ.

Сплетницы и враги Бойча принялись перемывать косточки Рады и мстить въ ея лицѣ памяти Огнянова.

Одна только Рада ничего не знала.

Она вся была поглощена своимъ счастіемъ и не замѣчала ни любопытныхъ взглядовъ кумушекъ, ни лукавыхъ улыбокъ встрѣчныхъ.

Кандовъ страшно возмущался.

Только-что Рада прошла мимо кофейни, Стефчовъ наклонился и съ ехидной улыбкой шепнулъ что-то Мердвенджіеву. Шопотъ пошелъ далѣе; послышались злобныя насмѣшки. Торжествующій Стефчовъ не удовольствовался этим: онъ иронически продекламировалъ извѣстный стихъ революціонной пѣсни:

«Гдѣ же ты, гдѣ ты, къ народу любовь?»

и нахально закашлялъ.

Кандовъ, слушавшій до сихъ поръ терпѣливо, не могъ долѣе сдержать себя.

— Къ кому относятся ваши насмѣшки, къ Радѣ Госпожиной? — спросилъ онъ Стефчова.

Въ кофейнѣ воцарилась тишина.

— Къ чему тебѣ? Да и если къ Радѣ Госпожиной, такъ тебѣ-то что? — отвѣтиль Стефчовъ.

— Если ты о ней такъ безоб- разно говоришь, то я объявляю, что ты клеветникъ и низкий человѣкъ! — крикнуль студентъ, задыхаясь.

— Я ли низкій, или ты — пусть объ этомъ судить публика. Что же до клеветь на Раду Госпожину, извини… Спроси собак.... и тѣ знаютъ…

— Ты нападаешь грубо на беззащитную дѣвицу… Возьми назадъ свои слова! — крикнууъ Кандовъ,

— Докажи мнѣ прежде, что твоя дѣвица не принимала на прошлой недѣлѣ гостя тайкомъ…

Стефчову не удалось докончить.

— Этотъ тайный гость былъ Бойчо Огняновъ, ея женихъ, мерзавець! — крикнуль Кандовъ и залѣпилъ ему пощечину. Звонкій ударъ огласилъ кофейню.

Оглушенный Стефчовъ сначала пошатнулся отъ удара, но потомъ бросился на студента, который поднялъ свою палку.

Присутствующіе ихъ тотчасъ разняли.

Кофейня переполнилась говоромъ. Снаружи любопытные столпились у оконъ.

Стефчовъ вылетѣлъ изъ кофейни съ красной щекой, бѣшеный отъ ярости. Онъ направился прямо въ конакъ, рѣшивъ отомстить сразу и Кандову, и Радѣ. Онъ хотѣлъ побудить бея подвергнуть пыткѣ обоихъ, чтобы вывѣдать объ Огнянове… Страхъ передъ местью, который раньше заставилъ его умолчать о покушеніи, теперь исчезь; одна лишь страшная злоба оскорбленнаго самолюбія руководила имъ.

И онъ быстрыми шагами приближался къ конаку.

Неожиданно кто-то крикнуль сзади его:

— Киріакъ-ефенди, съ тебя могарычъ.

Стефчовъ обернулся и увидѣлъ онъбашія. Онъ машинально приложилъ руку въ щекѣ, какъ бы затѣмъ, чтобы закрыть ее.

— Поздравляю тебя, — проговорилъ съ ласковой улыбкой Шерифъ-ага, приблизившись.

Стефчовъ, оглушенный еще пощечиной, не могъ собраться съ мыслями.

Ему показалось, что онъ-бащій смѣется надъ нимъ.

— Не догадываешься? Указъ вышелъ… Только что бей получилъ увѣдомленіе ..

Изъ крайней подавленности, въ какой находился Стефчовъ, онъ сразу перешелъ въ восторгу.

— Вышелъ? — вскрикнул он.

— Вышелъ, губернаторомъ въ Гюмюрджинъ… Добраго успѣха, царь не забываетъ своихъ вѣрныхъ и достойныхъ подданныхъ…

Объ этой должности уже давно хлопотали покровители Стефчова въ Филиппополѣ… Теперь онъ, наконецъ, добился ея. Лицо его сіяло отъ удовольстія.

И онъ быстро повернулъ домой, чтобы обрадовать больную Лалку счастливымъ извѣстіемъ.

XXII.
Больная.

Лалкѣ со дня на день становилось хуже. Острая горячка, уложившая ее въ постель, приняла опасный характерь. Болѣзнь дѣйствовала быстро и разрушительно на хрупкій организмъ Лалки. За нѣсколько дней она страшно измѣнилась, лицо ея осунулось, высохло такъ, что ее нельзя было узнать. Щеки ея, изсушенныя и блѣдныя, ввалились. Два темныхъ круга обрисовалось вокругъ ея глазъ, глубоко ввалившихся. Ея сухія и безкровныя губы нервно подергивались отъ ускореннаго горячаго дыханія. Это миловидное раньше и спокойное лицо приняло теперь ледяной и строгій тонъ страданія. Въ рѣдкія минуты забвенія, лишенное всякой краски и движенія, оно становилось безжизненнымъ, какъ лицо мертвеца. Только глаза безпокойно блистали въ глубокихъ орбитахъ, отражая внутренній огонь, сжигающій и изсушающій жизненные соки этого молодого тѣла. Время отъ времени разгоряченная кровь окрашивала ея изсохшія щеки неестественнымъ румянцемъ, который снова вскорѣ смѣнялся восковой желтизной.

Лалка походила теперь на сожженный солнцемъ цвѣтокъ. Думали, что кризись еще минетъ благополучно, что болѣзнь будетъ побѣждена. Отъ горячки не умираютъ, говорять. Но со вчерашняго дня Лалка потеряла голось; лишь съ большимъ трудомъ ви засохшія уста пропускали какой- то мутный, сердитый звукъ; ночью она бредила, или же вперала свой неподвижный горячечный взоръ въ потолокъ и долгое время лежала такъ въ оцѣпенѣніи. Ея мать и Хаджи Ровоама всю ночь не смыкали глазь у ея постели… Лишь на разсвѣтѣ она успокоилась и заснула глубокимъ сномъ. Пульсъ ея заработаль правильнѣе, и дыханіе ровно вздымало грудь… Это видимое улучшеніе обрадовало домашнихъ, и Юрданица заказала монашкамъ новую молитву за здравіе ея дочери.

Когда солнце начало припекать, Лалка проснулась, вся облитая потомъ и въ сильномъ жару. Ея щеки горѣли, а все тѣло трепетало отъ холода. Больная снова потеряла сознаніе; только время отъ времени махала она безпокойно рукой, какъ будто хотѣла что-то сказать.

Дверь отворилась, и Стефчовъ вошелъ въ комнату. Его красное отъ волненія лицо свѣтилось счастьемъ, — страшный контрастъ съ уныніемъ и скорбью, здѣсь царившими. Но при видѣ Лалки, лицо его измѣнилось и приняло противное ледяное выраженіе, обычное для него; только лобъ его слабо и болѣзненно нахмурился. Онъ приблизился къ женѣ.

— Лалке, — позвалъ онъ ее.

Лалка вдругъ задрожала, полуоткрыла глаза свои на мужа и отвернулась въ другую сторону.

— Горькая, мило ей смотрѣть на тебя… не можетъ вытерпѣть отъ жалости… — шепнула хаджи Ровоама Стефчову.

Лалка снова обернулась, какъ бы движимая какой-то пружиной. Ея влажные глаза увидѣли Стефчова, и она снова отвернулась къ стѣнѣ.

— Киріакъ, ты ее безпокоишь, ступай отсюда, — сказала строго Юрданица.

Стефчовъ вышелъ съ опущенной головой изъ комнаты.

Домашніе плохо поняли Лалку. Не жалость выражала она мужу, а глубокую ненависть и презрѣніе…

Эти чувства ея къ мужу, возникшія въ день, когда она заболѣла, и скрытыя до сихъ поръ въ ея изнуренной груди, вырвались наружу въ этотъ роковой для нея часъ. Видъ Стефчова потрясь все ея существо и усилилъ ея страданія… И раньше она никогда не любила его, но теперь она чувствовала къ нему отвращеніе… Если бы она могла сказать ему это словами, она бы сказала: близость смерти придаетъ смѣлость, но связываетъ языкъ…

Появленіе Стефчова, вызвавшее гнѣвъ ея, перенесъ ее изъ области смутныхъ грезъ въ реальную дѣйствительность. Глаза ея остановились на домашнихъ, съ выраженіемъ невыразимой муки, какъ будто прощаясь… Страданіе и любовь увлажнили ихъ. Блеснули слезы и въ глазахъ остальныхъ; мать ея глухо всхлипнула. Старшая дочь ея Гинка схватила ее за руку, чтобы та замолчала, но сама она держала платокъ у глазъ… Лалка снова начинала бредить. Слезы на глазахъ ея испарились, и взоры ея унеслись куда-то далеко въ пространство и стали неподвижными.

Въ это время всѣ находящіеся въ комнать невольно обернули головы, чтобы посмотрѣть, кто отворилъ дверь. Вошла Рада. Лишь сегодня она узнала о болѣзни Лалки.

Ей уже давно былъ закрыть входъ въ домъ семьи Юрдана. Но появленіе ея теперь никого не изумило и не возмутило, — она была Лалкина пріятельница. И никто не имѣлъ права отнимать у умирающаго послѣднее «прости» съ пріятелями и врагами.

Тамъ, куда вошла смерть, запоры съ дверей спадаютъ. Большие и малые, богатые и бѣдные, всѣ одинаково желанные гости въ пріютѣ вѣчности. Домашніе посторонились и пропустили дѣвушку къ кровати. Одѣтая вся въ черное, съ грустными, влажными глазами, она молчаливо прошла мимо нихъ и прямо опустилась на колѣни передъ изголовьемъ Лалви. Она взяла ея высохшую руку и покрыла ее поцѣлуями, и Лалка вздрогнула отъ ея прикосновенія, свела глаза съ потолка и вперила ихъ въ Раду… Взглядъ ея прояснился… Волненіе слабо оживило ея безжизненное лицо… Уста ея зашевелились безпомощно, но Рада поняла, что они хотѣли ей сказать… Внезапно двѣ большія брильянтовыя слезы блеснули и скатились по щекамъ больной. Рада почувствовала, что та ей стиснула руку. Она приблизила къ ней свое лицо и прошептала прерывающимся голосомъ:

— Сестра, сестрица!.. Что ты подѣлываешь, Лалке? Не огорчайся…

Лалка услышала. Она кивнула отрицательно головой и снова пожала ея руку, которую не выпускала изъ своей. Въ ея неподвижномъ взглядѣ, устремленномъ на пріятельницу, виднѣлось столько радости, блаженства, беззавѣтной любви и прощальныхъ словь!.. Она разставалась съ этимъ свѣтомъ. Лицо ея говорило это ясно. Смерть уже склонялась надъ ней и покрывала ее своей плащаницей…

Разлука двухъ подругъ была нѣмая, раздирающая сердце…

XXIII.
Кандовъ

Слова, которыми сопровождалъ Кандовъ свою пощечину, поразили присутствующихъ. Но болѣе всего Стефчова. Они упали, какъ громъ съ яснаго неба. Но увлеченіе горячаго студента не имѣло для него дурныхъ послѣдствій.

Между тѣмъ нѣкоторые прозорливые люди сообразили, что вспышка Кандова не объясняется одной только рыцарской стороной его характера.

И они не обманулись.

Молодой студентъ былъ одной изъ тѣхъ страстныхъ натуръ, которыя находять смыслъ жизни только въ поклоненіи идеалу. Такія натуры могутъ дышать только въ увлеченіи страстной, сильной привязанностью.

Но прежде чѣмъ увидѣть Болгарію, въ душѣ его поселилось другое божество: онъ увидѣлъ Раду.

Это случилось вскорѣ послѣ бѣгства Огнянова изъ Бѣлой—Церкви. Увлеченіе Радой, сначала слабое, быстро усиливалось и превращалось въ страсть. Кандовъ мало-по-малу отчуждался отъ окружающихъ его и ихъ интересовъ, удалялся въ одиночество и предавался мечтательной апатіи, которая исчезала только при видѣ Рады. Такъ шло дѣло до весны, когда онъ вдругъ очнулся, встряхнулся, возмутился противъ самого себя. Эта страсть ему показалась подлой, подлой по отношенію къ Огнянову — его пріятелю, преступной по отношенію къ Болгаріи, которой онъ долженъ былъ посвятить себя.

Онъ испугался самого себя и подумалъ, что только другое увлеченіе, болѣе сильное и захватывающее, можетъ спасти его и возродить. Онъ рѣшилъ всецѣло отдаться борьбѣ, которая подготовлялась, забыться въ ея опасностяхъ, погрузиться въ ея бурныя волны, наглотаться до опьяненія горячей атмосферой безумнаго воодушевленія и революціонной дѣятельности.

Тогда-то, какъ мы видѣли, онъ и явился неожиданно къ Соколову съ просьбой принять его въ члены комитета и съ предложеніемъ убить Стефчова…

Къ счастью, или въ несчастью, жребій выпалъ Соколову, и планъ Кандова рухнулъ, какъ карточный домикъ. Онъ былъ въ отчаяніи… Но революція была еще передъ нимъ, и это утѣщало его въ его несчастіи… Однако, борьба въ его душѣ про- должалась и терзала его. He смотря на всю страстность, съ какой онъ отдался дѣлу революціи, воспоминаніе о Радѣ не оставляло его. Образъ ея предательски обрисовывался за образомъ отечества; онъ сидѣлъ въ его душѣ глубже, имѣлъ болѣе самоувѣренный видъ и смотрѣлъ съ сожалѣніемъ на временнаго гостя, вошедшаго въ домъ, гдѣ хозяйничает другой…

Сегодня, послѣ того, какъ онъ далъ пощечину, Кандовъ почувствовалъ, что онъ находится въ странномъ положеніи. Онъ отдался Болгаріи, а влюбился въ Раду. И въ силу вещей, онъ имѣлъ въ Огняновѣ — товарища по миссіи — противника въ любви. Идея привязывала его къ нему, страсть отдаляла…

Наказывая за оскорбленіе, нанесенное чести Рады, онъ мстилъ также и за Огнянова.

Противорѣчіе было очевидное, но борьба не длилась долго. Сердце одержало побѣду, т. е. природа надъ духовнымъ міромъ.

Кандовъ всецѣло отдался своей новой любви.

Сердце Рады не было свободно, и онъ это зналъ. Но онъ не видѣлъ этого и продолжаль горѣть. Любовь — слѣпа. Не даромъ греческое искусство изображаетъ ея крылатаго бога съ завязанными очами.

Впродолженіе того времени, когда Рада считала Огнянова убитымъ, она была такъ подавлена своимъ несчастіемъ, что не замѣчала ничего подозрительнаго въ Кандовѣ, посѣщенія котораго, впрочемъ, были еще рѣдки; по мало-помалу они становились чаще, какъ и случайныя (но нарочно имъ подготовляемыя) встрѣчи съ нею… Время шло, и Рада, съ свойственною ей женскою догадливостью, замѣтила неравнодушное отношеніе къ ней студента.

Съ каждым разомъ признаки этого чувства становились яснѣе, по мѣрѣ роста самого чувства.

Она продолжала быть привѣтливой съ Кандовымъ, какъ съ пріятелем Бойча и человѣкомъ благороднымъ. Она думала, бѣдная, что, встрѣчая его любезно и лаская огнемъ своихъ черныхъ глазъ, она облегчаетъ его страданія, силу которыхъ она не подозрѣвала. Плохое лѣкарство

XXIV.
Утренній визитъ.

Послѣ скандала съ Стефчовымъ, Кандовъ вернулся домой сильно взволнованнымъ. Онъ заперся въ своей комнать и до самого вечера читалъ одну и ту же книгу. Время отъ времени онъ отмѣчалъ карандашемъ кое-какія мѣста въ книгѣ и снова принимался за чтеніе. Когда воцарилась ночная тишина, онъ сѣлъ къ столу и началъ писать письмо. Эта работа продолжалась до полуночи. Потомъ онъ снова улегся на скамью, не затѣмъ, чтобы спать, а чтобы мечтать. Свѣча горѣла до разсвѣта. Первые лучи солнца проникли въ комнату и ударили въ лицо забывшагося студента. Онъ очнулся, открыл глаза, усталые и опухшіе отъ безпокойнаго сна. Он подошелъ къ столу, снова прочиталь, сильно волнуясь, письмо, сложилъ его вчетверо, сталь искать конвертъ, но не нашелъ его, опять развернуль писько, прочиталъ первыя строки и положилъ его на столъ.

— Теперь или потомъ? — шепнулъ онъ себѣ.

И онъ постоялъ съ минуту задумавшись.

— Нѣтъ, потомъ, потомъ пусть къ ней пойдетъ… когда я съ нею увижусь…

И онъ быстро одѣлся и вышелъ.

Когда онъ очутился на улицѣ, онъ увидѣлъ, что было еще очень рано. Солнце стояло еще низко надъ горизонтомъ; домъ, въ которомъ жила Рада, бросалъ тѣнь на улицу и на домъ, стоящій на другой сторонѣ улицы. Кандовъ нѣсколько разъ прошель улицу изъ конца въ конецъ, поглядывая каждый разъ на заднюю стѣну дома Лиловицы (Рада жила въ комнатѣ съ окнами во дворь).

Солнце уже обливало своимъ свѣтомъ всю Старую-Планину (Старую-Гору), и холмы надъ городомъ, и черепичныя крыши домовъ, бѣлыя трубы и обна, выходившія на востокъ. Ранніе кофеджіи отворяли свои кофейни, лавочники посыпали камешками землю около дверей своихъ лавокъ, засновали люди по улицамъ, началось движеніе и жизнь, городъ зашумѣлъ обыкновенною смесью различныхъ звуковъ.

Но всего этого Кандовъ не замѣчалъ. Онъ направился быстрыми шагами къ воротамъ Рады. Онъ смотрѣлъ на эту ветхую, въ щеляхъ, дубовую калитку, низкую и кованную. гвоздями съ большими расплющенными шляпками, заржавѣвшими такъ, что они казались пятнами на калиткѣ.

Изъ нея вышли двѣ женщины, Лиловица и Рада. Онѣ быстро пошли вверхъ по улицѣ. Лишь теперь услышалъ онъ звонкіе удары клепала^[11]. Вѣроятно, праздникъ какой-нибудь, — подумалъ онъ, — и онѣ пошли вдвоемъ въ церковь. Онъ, какъ прикованный, остался на мѣстѣ и слѣдилъ глазами за дѣвушкой, которая все удалялась. Она его не видѣла, когда вышла и повернула, потому что все время глаза ея были опущены. Онъ невольно замѣтилъ, что она была одѣта въ свое новое черное платье.

— Куда она пошла съ этой ужасной старухой? Какое это глупое клепало! Что это за вѣчные праздники? До праздниковъ ли людямъ? и зачѣмъ этимъ идолопоклонникамъ праздникъ?

Такія восклицанія вырывались время отъ времени изъ устъ Кандова и онъ продолжалъ ходить взадъ и впередъ по улицѣ. Но Рада не возвращалась.

— Что это за безбожный праздникъ! — фыркнулъ снова яростно студенть.

Но они не старался узнать, что это за праздникъ. Первый человѣкъ, котораго бы онъ спросилъ, сказалъ бы ему это.

Но скоро онъ получилъ отвѣтъ на свои нетерпѣливыя восклицанія.

XXV.
Недоумѣніе Кандова ростеть.

Изъ противоположной улицы послышался монотонный, пискливый хоръ дѣтскихъ голосовъ. Пѣніемъ управлялъ чей то басъ, выводившій какую-то церковную пѣснь. Странный концертъ приближался и слышался все сильнѣе. Скоро показался рядъ дѣтей съ факелами, хоругвями длинными свѣчами изъ бѣлаго воска, перевязанными черными кружевами; далѣе —  другія дѣти толпой и съ ними учитель пѣнія Мердвенджіевъ; за нимъ слѣдовали попы въ священническихъ одеждахъ. По воздуху разносился запахъ ладана: приближалось погребальное шествіе Лалки.

Страдалица умерла ночью.

Когда шествіе достигло площади, на которой, какъ шесть, стоялъ Кандовъ, носилки поставили на землю и принялись читать молитву надъ гробомъ. Тогда Кандовъ увидѣлъ мертвеца и тотчасъ узналъ Лалку.

Она лежала спокойная, тихая, съ красиво опущенными рѣсницами и походила болѣе на спящую, чѣмъ на мертвую. Ея мраморной бѣлизны лицо едва отличалось отъ пуховой подушки, въ которой тонула ея голова, ея маленькое тѣло терялось подъ грудой вѣнковъ и весеннихъ цвѣтовъ —  прощальнымъ приношеніемъ женщинъ и дѣвушек. По обѣимъ сторонамъ ея плечь было по букету рѣдкихъ бѣлыхъ розъ; такія же розы были воткнуты въ ея волосы; руки ея, бѣлыя и изящныя, какъ руки мраморной статуи Граціи, лежали крестообразно на ея вѣнчальномъ платьѣ, а на груди была положена иконка Успенія Пресвятыя Богородицы. Упоительное благоуханіе цвѣтовъ, перемѣшанное съ запахомъ ладана, наполнило площадь и умиляло сердца.

Молитва была окончена. Голосъ матери пронизалъ воздухъ. Подняли носилки и шествіе тронулось дальше. Кандовъ почти машинально присоединился въ толпѣ. Лицо его осталось такимъ же, какимъ и было. Трогательная сцена, которую онъ видѣлъ, не умилила его ни мало. Напротивъ, даже какая-то свирѣная радость озарило лицо его: онъ понялъ, что Рада, пріятельница Лалки, находится здѣсь. Только эту мысль могла пробудить въ немъ погребальная процессія. Онъ сталь искать глазами въ толпѣ женщинъ, но Рады не находилъ. Онъ разсматривалъ каждое черное одѣяніе, каждый черный чепчикъ, но Рады не отыскалъ. Онъ нарочно отсталъ, чтобы пропустить всѣхъ женщинъ, провожавшихъ гробъ, мимо себя. Вдруг онъ увидѣлъ старушку Лиловицу и сталь искать около нея Раду. Но Рады не было!.. Сердце его упало. Какъ? Чтобы не было здѣсь Рады, подруги Лалки? Невозможно, невозможно, невозможно! И онъ снова шнырялъ среди толпы, искалъ и не находилъ.

XXVI.
Отпѣваніе.

Толпа, которая все росла на улицѣ, теперь буквально заполонила весь храмъ.

Носилки, сложенныя на четыре мраморныя плиты съ выдолбленными двуглавыми орлами на нихъ, противъ владычьяго трона, были центромъ, около котораго смѣнялся и толпился народъ съ зажженными свѣчами.

Начались заупокойныя молитвы; изъ кадильницъ подымались къ своду синіе клубы дыму; передъ алтаремъ горѣли больше свѣтильники, были зажжены также и лампады, и вся церковь была полна свѣтомъ… Этотъ блескъ долженъ быть служить утѣшеніемъ опечаленному семейству Лалки.

Для этой цѣли также пригласили учителя Климентія произнести надгробную рѣчь. Какъ богословъ, онъ владѣлъ витійскимъ даромъ и въ разговорѣ часто пользовался цитатами изъ священнаго писанія. Но тотъ, по причинѣ нездоровья, отказалъ. Пригласили Франгова. Послѣ нѣкотораго колебанія, онъ принялъ приглашеніе и поднялся на вторую ступень владычьяго трона. Священники прекратили пѣніе и церковь замолкла. Учитель, сильно волнуясь, съ взглядомъ, устремленнымъ на покойницу, началъ громкимъ, но дрожащимъ голосомъ:

— «Братья и сестры!»

Но онъ тотчасъ же вынужден былъ замолчать. У дверей произошло что-то необыкновенное. Народъ засуетился и забѣгалъ; послышалось тревожное шушуканье, затѣмъ — испуганные голоса. Этотъ переполохъ передался дальше и скоро достигъ переднихъ рядовъ, окружавшихъ носилки. Всякій спрашивалъ, всякій озирался, и, не зная, въ чемъ дѣло, протискивался къ алтарю, увеличивая напоръ толпы. Она подвигалась передъ, неудержимая и обезумѣвшая, какъ бурная волна, и чуть не сбросила носилки съ покойницей. Настала страшная паника и хаосъ.

— Идутъ! — кричали одни.

— Матушки, идутъ! — пищали женскіе голоса.

— Кто идеть, а? — отзывались мужчины извнутри церкви.

— Турки! Турки!

— Заколятъ!

Тотчасъ большія церковныя двери шумно захлопнули и кто-то ихъ заперъ изнутри на ключь. Паника увеличилась: пискъ и визгъ, открывистые голоса и крики наполнили божій домъ. Народъ бѣгалъ, какъ перепуганное стадо, не знаня, гдѣ найти защиту. Образовалась большая толпа вокругъ Юрдана и Стефчова. Возлѣ нихъ, какъ влиятельныхъ лицъ передъ турками, каждый думалъ найти защиту и быть пощаженнымъ вмѣстѣ съ ними. Но большая часть народа бѣгала по церкви, металась, давила друг друга, крестилась, вертѣлась на одномъ мѣстѣ. Молодыя женщины кричали и падали въ обморокъ, но никто не оказывалъ имъ никакой помощи; нѣсколько женщин грохнулось на ступени алтаря и были растоптаны. Безумный ужасъ былъ написани на всѣхъ лицахъ. Многіе поблѣднѣли и казались бѣлѣе Лалки.

— Подымайтесь на верхъ! — крикнулъ кто-то.

И всѣ, толпясь, принялись взбираться по лѣстницамъ съ правой и лѣвой стороны, ведущимъ въ женское отдѣленіе, въ галлереямъ, огороженнымъ рѣшетками — «гинекоону». Потому что поняли, что тамъ они будутъ въ большей безопасности на случай, если турки начнуть стрѣлять черезъ большія окна во внутрь церкви. Народъ столпился на лѣстницѣ, давя другъ друга, чтобы скорѣе взобраться. Въ нѣсколько минуть весь народъ навалился въ женское отдѣленіе и церковь внизу осталась почти пустой. По срединѣ, передъ владычьимъ трономъ, стояли одиноко носилки, окруженныя свѣтильниками. Немного подалѣе, съ скрещенными на груди руками, стоялъ Кандовъ и съ грустью смотрѣлъ на покойницу. Онъ оставался совершенно безучастнымъ ко всему, что происходило кругомъ него.

Въ это время послышался съ галлереи голосъ Соколова:

— Не пугайтесь, ничего нѣтъ!

Онъ, еще въ началѣ паники, поднялся на галлерею, чтобы посмотрѣть изь верхнихъ оконъ, что дѣлается снаружи, на площади. Но онъ тамъ не увидѣлъ ничего тревожнаго. Никакихъ турокъ не было; напротивъ, онъ увидѣлъ Безпортева и его товарищей, входящихъ подъ арку. Онъ охрипъ отъ крика, стараясь оттуда успокоить народъ, но въ суматохѣ никто не разобралъ его криковъ.

Теперь отозвались и другіе:

— Будьте спокойны, люди, ничего нѣтъ!

— Кто насъ напугалъ? — крикнулъ другой.

— Отворяйте двери!

— Кто обманулъ народъ?

Отомкнули двери. Вошелъ редакторъ съ товарищами, запыхавшіеся, но нисколько не испуганные; они принялись креститься, ни мало не подозрѣвая, что они были причиной паники. Дѣло въ томъ, что Рачко, убѣгая отъ нихъ, влетѣлъ въ церковь, страшно перепутанный, и на вопросъ женщинъ, почему онъ бѣжалъ такъ, отвѣтилъ: идутъ!

— Кто идутъ?

— Капасызъ^[12] и другіе, много, много…

Вопрошающимъ показалось, что онъ сказалъ: Капасизъ… много, много…

Этого было достаточно для населенія, которое уже болѣе мѣсяца ожидало турецкой рѣзни! Отсюда — паника…

XXVII.
Буря передъ бурей.

Отъѣздъ Рады въ Клисуры произошелъ внезапно.

Лишь только она, наканунѣ, вернулась съ похоронъ Лалки, какъ къ ней пріѣхалъ клисурецъ съ порученіемъ отъ Бойча отвезти ее въ Клисуры; онъ самъ ѣхалъ изъ Карлова домой. Такимъ образомъ, Рада быстро собралась и уѣхала въ Клисуры.

Рада остановилась у госпожи Муратлійской, недавно пріѣхавшей въ Клисуры. Она съ радостью согласи лась исполнить просьбу Огнянова и оказать гостепріимство бездомной дѣвушкѣ.

Окна дома выходили на востокъ и изъ нихъ можно было видѣть весь городъ Клисуры, окрестные луга и старую Планину. Гигантская вершина Рибарицы (которую здѣсь зовуть «Важенъ»), увѣнчанная еще своей зимней короной, съ южной стороны спускалась почти отвѣсно; у подошвы ея стоялъ городъ Клисуры. По зеленѣющимъ бокамъ горы то тутъ, то тамъ пестрѣли стада волошскихъ номадъ и ихъ красныя палатки; съ восточной стороны къ городу прилегалъ цѣлый рядъ обрывовъ и скалъ, мѣстами голыхъ, мѣстами покрытыхъ виноградниками и розовыми садами. Извилистая тропинка шла до самого верху и вела въ противоположную долину — на Злой Долъ, изъ котораго идеть дорога въ Стремскую долину. Сь другой стороны къ Клисурамъ тоже примыкали холмы: городъ стоялъ, спрятанный весь въ глубокой долинѣ, затонувшій въ зелени садовъ и огородовъ и усѣянный розами, которыя наполняли воздухъ своимъ благоуханіемъ. Довольно грустный и лишенный кругозора, отрѣзанный отъ всего живого въ зимнее время, этотъ городь теперь представляль прелестный уголокъ, полный тѣни, прохлады и аромата.

Кандовъ, послѣ долгихъ колебаній, тоже рѣшилъ ѣхать въ Клисуру. Его отъѣздъ былъ такъ неожиданень для него самого, что онъ даже забылъ письмо къ Радѣ, которое началъ-было писать ей. Письмо это нашелъ Нетковичъ, и чтобы оно не попало въ нечистья руки, спряталъ себѣ въ бумажникъ. Пріѣхавъ на другой день послѣ Рады, онъ остановился у од- ного своего родственника. Въ тотъ же день онъ ее навѣстилъ и нашель ее всю въ слезахъ по поводу смерти Лалки. Онъ понялъ, что его посѣщеніе при такихъ обстоятельствахъ неумѣстно; но онъ себя почувствовалъ какъ-то легче и радостнѣе. Онъ даже ощутилъ какое-то блаженство, что увидѣлъ Раду.

Сегодня Кандовъ снова пришелъ. Было еще довольно рано. Онъ нашелъ ее еще болѣе убитой и перепуганной. Къ ея скорби, вызванной смертью Лалки, присоединялся теперь страхъ за Бойчо, о которомъ она не знала, гдѣ онъ и что съ нимъ; между тѣмъ распространились слухи о предстоящемъ на-дняхъ возстаніи въ Копривщиномъ. Вслѣдствіе этого угнетеннаго состоянія духа Рада обрадовалась приходу Кандова.

— Скажите, господинъ Кандовъ, что новаго? — спросила она безпокойно.

— Говорятъ о возстаніи, — отвѣтиль сухо Кандовъ.

— Что будетъ теперь, Боже мой? И отъ Бойча ни слуху — ни духу… Что-то будетъ?!

Кандовъ отвѣчалъ разсѣянно, какъ будто его спрашивали о правахъ жителей Новой Зеландіи. Но подъ этимъ разсѣяннымъ видомъ, за этимъ холоднымъ отношеніемъ къ событіямъ, которыя должны были рѣшить судьбу Болгаріи, скрывалось полнѣйшее отчаяніе. Но ни онъ, ни Рада не замѣчали этого.

— А что вы думаете дѣлать теперь, если начнется возстаніе?

— Что понадобится.

— Какъ, что понадобится? Вы не будете драться?

— Что же я могу дѣлать, Радке? Только одно — умереть!.. — отвѣтилъ Кандовъ мрачно.

Въ калитку три раза тихо постучали.

— Бойчо! — воскликнула Рада и отворила ему.

Вошель Огняновъ, переодѣтый крестьяниномъ, утомленный и весь покрытый пылью. Онъ возвращался изъ Панагюрища. Тамъ онъ присутствовалъ на главномъ собраніи при Мечкѣ, на которомъ день возстанія былъ назначенъ на 1-ое мая. Теперь Огняновъ спѣшилъ въ Бѣлую-Церковь, чтобы принять въ тѣ нѣсколько дней, какіе ему еще остались, послѣднія мѣры по приготовленію, и чтобы поднять въ условленный день знамя возстанія въ Бѣлой-Церкви. Он проѣзжалъ черезъ Клисуры, чтобы проститься съ Радой. Но когда онъ заѣхалъ въ домъ, гдѣ имѣлъ пристанище, онъ такъ нашелъ письме изъ Бѣлой-Церкви и тотчасъ же побѣжалъ къ Радѣ. По дорогѣ къ ней онъ никого не встрѣтилъ.

Огняновъ остановился и бросилъ холодный, пронзительный взглядъ на Кандова, который спокойно стоялъ у

Рада начала-было что-то говорить, чтобы излить свою радость, но, увидѣвъ холодное лице Огнянова, она остановилась, какъ ошпаренная.

— Извините, что я такъ рано прервалъ вашу бесѣду, — сказалъ Огняновъ съ горькой усмѣшкой, весь блѣдный.

Лишь теперь только онъ взглянулъ на Раду.

— Что такое, Бойчо? — спросила она сдавленнымъ голосомъ и приблизилась къ нему.

— Сударыня, довольно притворства, стыдно! — холодно проговорилъ Огняновъ.

Она устремилась къ нему, чтобы обнять его. Онъ отстранился.

— Да просто, освободите меня отъ вашихъ нѣжностей… — Затѣмъ, обернувшись къ Кандову, онъ нервно сказалъ:

— Господинъ Кандовъ, не знаю, какъ благодарить васъ, что вы тотчасъ пріѣхали изъ Бѣлой-Церкви на приглашеніе…

Злоба душила его и не давала ему говорить.

Кандовъ обернулся к нему.

— Какое приглашеніе? — спросилъ онъ сухо.

— Что значать эти слова, Бойчо? — соросила въ изумленія Рада. — Господинъ Кандовъ пріѣхалъ въ гости къ роднымъ. Онъ....

Она оборвала и заплакала.

Она заплакала потому, что въ первый разъ въ жизни ей пришлось солгать. Во время краткаго свиданія съ Бойчо въ Бѣлой-Церкви у нея не было времени, да она и не догадалась сообщить ему странномъ поведеніи Кандова, котораго она не рѣшалась прогнать. Теперь Огняновъ засталъ его у нея и въ такой ранній часъ. Навѣрное, до ушей его дошло что нибудь объ этихъ посѣщеніяхъ, а проклятый случай теперь укрѣнилъ его подозрѣнія прежде, чѣмъ она могла выяснить дѣло.

Рада надѣялась, что самъ Кандовъ дастъ объясненіе, чтобы избавить ее отъ мучительнаго положенія, но онъ молчаль.

— Господинъ Кандовъ, скажите что-нибудь и вы, я хочу порадоваться, — сказалъ злобно Огняновъ, бросая презрительный взглядъ на своего соперника.

— Нечего мнѣ вамъ говорить, я жду, что вы скажете, — отвѣтилъ студентъ хладнокровно.

— Это — низость! — крикнуль Огняновъ, переводя глаза съ одного на другую.

Кандовъ поблѣднѣлъ. Уязвленная гордость вывела его изъ мрачной апатіи.

— Огняновъ! — крикнулъ онъ съ гнѣвомъ.

— Кричи громче, испугай меня! — отвѣтилъ тѣмъ же тономъ Огняновъ. Челюсть его дрожала отъ гнѣва.

Рада бросилась къ нему, въ страхѣ, чтобъ онъ не натворилъ бѣды. Она знала неудержимую вспыльчивость его нрава.

— Боже мой! Бойчо! Что ты дѣлаешь? Подожди, я разскажу тебѣ! — восклицала голосомъ, полнымъ слезъ, Рада.

Огняновъ посмотрѣлъ на нее язвительно.

— Нѣтъ нужды, Рада, не унижай себя слезами, крокодиловыми, впрочемъ, на что ты такъ искусна. И я, дуравъ, вѣрилъ, что нашелъ невин- ность изъ невинностей… Выказалъ столько любви, выбросилъ сердце на улицу… Какое ослѣпленіе.

— Бойчо! — восклицала отчаянно Рада, рыдая.

— Перестань! Между нами нѣтъ болѣе ничего общаго. Маска снята…

— Какое заблужденіе!.. Думать, что ты любишь меня, бродягу, котораго ожидаетъ колъ и висѣлица, когда у тебя есть такіе рыцари съ громании фразами, высокомудрые и благонадежные трусы… Боже мой, сколько низости на свѣтѣ!..

И онъ повернулся, чтобы уйти.

— Огняновъ! Возьми свои слова назадъ! — крикнуль Кандовъ, догнавъ его.

Огняновъ остановился.

— Я ихъ повторяю: низости и подлости! Это гнусное злоупотребленіе пріятельскимъ довѣріемъ!.. Или ты станешь отрицать очевидность? — сказалъ Огняновъ, вперивъ гнѣвный взгляд на студента.

— Или бери свои слова назадъ, или смерть! — заревѣлъ Кандовъ, дрожа отъ ярости.

— Смерть? Она можетъ пугать только такихъ революціонеровъ, которые спасаютъ Болгарію, прячась подъ юбки женщинъ.

Кандовъ бросился на Огнянова съ поднятымъ вулакомъ. Всѣ его долговременныя страданія и муки превратились въ потокъ ярости противъ косвеннаго виновника ихъ.

Огняновъ схватилъ его за руку и оттолкнулъ въ стѣнѣ, потомъ вынул изъ за пояса своего револьверы.

— По хамски не хочу, возьми револьверъ, — и Огняновъ подалъ ему оружіе.

Рада, обезумѣвшая отъ страха и отчанія, раскрыла окно на улицу и кричала о помощи.

Въ это время послышался звонъ колоколовъ. Ихъ звонкое эхо раздавалось тревожно. Огняновъ, державшій револьверь въ рукахъ, остановился въ оцѣленѣніи. Въ то же время послышались быстрые шаги и калитка съ шумомъ распахнулась. Вошло вѣсколько клисурцевъ, вооруженныхъ.

— Возстаніе объявлено! Да здравствуеть Болгарія! — крикнули они.

— Гдѣ собирается народъ? — спросилъ Огняновъ тревожно.

— Въ Зломъ-долу… Не медлите! — И бунтовщики быстро удалились съ криками: «да здравствуеть Болгарія!» и съ пѣсней «бой наступаетъ…»

А колокола бѣшено звонили.

Огняновъ обернулся къ Кандову:

— Теперь у меня дѣло.. Если останусь живъ, дамъ тебѣ удовлетвореніе… А теперь составь компанію сударынѣ, чтобы не страшно было, — и онъ быстро вышелъ.

Рада, пораженная новой бѣдой, упала безъ чувствъ. Госпожа Муратлійская, привлеченная криками ея, вбѣжала въ комнату и принялась приводить ее въ сознаніе.

Кандовъ прислушивался въ звону, какъ человѣкъ, который грезить. Потомъ онъ нагнулся и поднять скомканное письмо, выпавшее из руки Огнянова. Онъ прочиталъ слѣдующія строки:

«Графъ! Не дурно имѣть пріятелей: твоего Кандова не купишь и мѣшкомъ золота. Знай, что онъ, пока былъ тутъ, ни на минуту не оставлялъ Раду Госпожину: твоего вѣрнаго ангела и невинную голубку! Вчера Кандовъ уѣхалъ въ Клисуры: онъ получилъ записку отъ голубки — очень ужъ ея душенька стосковалась по тебѣ, такъ звала его утѣшить ее. Славная у тебя Радка, да и пріятель твой славный. Благо тебѣ!.... Потомъ, знай, что все это „тайна“: кромѣ попа и села, ты одинъ только не знаешь ея… Да будетъ освобождена Болгарія, Рада Госпожина будетъ у насъ царицей».

Письмо пришло вчера неизвѣстнымъ путемъ. Оне было безъ подписи. Кандовъ изорвалъ въ клочки эту мерзость и плюнуль на нее. Затѣмъ онъ вышель.

XXIX.
Возстаніе.

Пять дней уже какъ Клисуры охвачены пламенемъ революціи.

Всѣ дѣла приостановились; всѣ другіе интересы были забыты; необыкновенное возбужденіе было написано на всѣхъ лицать.

Городъ былъ поленъ восхищенія, безпокойства, тревоги; одна опьяняющая атмосфера царила повсюду… Въ эти пять дней Клисуры пережили нѣсколько жизней, нѣсколько вѣковъ страха, надежды, восторга и отчаянья…

20-го апрѣля клисурскій представитель на главномъ собраній при Мечкѣ пріѣхалъ изъ Капривщины, возставшей въ этотъ день, обваль своить домашнихъ и объявилъ имъ, что часъ возстанія ударилъ… Тотчасъ въ училищѣ собрались главные заговорщини, и Караджовъ произнесь пламенную рѣчь; послѣ того, какъ всѣ пропѣли хоромъ «бой наступаеть, сердце забилось», городъ, при восторженныхъ кликахъ и при звонѣ колоколовъ, объявилъ себя возставшимъ. Немедленно были посланы курьеры въ комитеты другихъ балканскихъ городовъ, чтобы и тамъ было поднято знамя возстанія; назначены были десятники и начальники стражи, вооружены были всѣ, кто желаль взяться за оружіе, гнались, но безуспѣшно, за полицейскими, которые спаслись бѣгствомъ въ горы.

Всѣ мужчины были вызваны изъ города и размѣщены по горнымъ вершинамъ. По всѣмъ этимъ стратегическимъ пунктамъ была разставлена стража, по 15-20 душъ на каждомъ, для защиты города, и были вырыты для нихъ овопы. На этихъ сторожевыхъ пунктахъ было размѣщено почти все мужское населеніе города, отъ 18 до 50-лѣтняго возраста. Никого болѣе не пускали обратно въ городъ; былъ отданъ приказъ, чтобы каждому повстаннику домашніе его приносили всѣ необходимые припасы и вещи.

На слѣдующій день, когда священники и женщины, — мужчины были на укрѣпленіяхъ, — молились горячо въ церкви объ избавленіи Болгаріи оть рабства, городскіе старѣйшины, с радостью примкнувшіе къ движенію, избрали военный совѣтъ, а также главнокомандующаго надъ повстанцами. Послѣ обѣда съ большой торжественностью понесли на вершину Злого-Дола знамя со львомъ и передали его защитникамъ. Остатокъ дня былъ употребленъ на доставленіе снарядовъ на вершины, на назначеніе начальниковъ разныхъ укрѣпленныхъ пунктовъ и на разныя распоряженія по оборонѣ города. Но вѣсти, которые приходили изъ другихъ мѣсть, не были утѣшительны: кромѣ Средней-Горы, никакіе новые пункты не подняли возстанія. Ночь застала повстанцевъ въ сильномъ унынiи.

22-го апрѣля повстанцы убили двухъ турокъ, проѣзжавшихъ мимо.

Кровь была пролита и жребій окончательно брошенъ. Но напрасно смотрѣли они съ высотъ въ Стремскую долину, чтобы увидѣть такъ пожаръ въ турецкихъ селахъ — условный знакъ, что Каблешковъ поднялъ тамъ болгарскія деревни. Тогда они отыскали убѣжище въ горахъ для семействъ и послали въ Копривщины за помощью.

Повстанцы сдѣлались мрачными и упали духомъ. Георгіевъ день никого не порадовалъ, и колокола, сзывавшіе богомольцевъ въ храмъ, издавали меланхолический звонъ, похожій на погребальный. Но вдругъ звонъ сдѣлался живѣе и радостнѣе, и лица освѣтились радостью.

Воловъ привелъ изъ Копривщинаго подкрѣпленіе изъ пятидесяти душъ, по большей части крестьянъ изъ среднегорскихъ селъ. Они пришли прямо въ церковь, гдѣ и было отслужено торжественное молебствіе… Колокола зазвонили болѣе празднично. Послѣ того, Воловъ, съ священниками и крестами, пошли къ укрѣпленіямъ. Тамъ были осуждены, какъ шпіоны, на смерть нѣсколько пойманныхъ цыганъ и турокъ. Воловъ самъ отрубиль саблей голову одному изъ нихъ. Послѣ этой экзекуцін Воловъ вернулся въ Копривщину. Остальное время было употреблено на довершеніе окоповъ.

На слѣдующій день уныние снова воцарилось. Напрасно смотрѣла дальнозоркая стража по цѣлымъ часамъ, стараясь узрѣть, наконецъ, желанный пожаръ въ долинѣ. Экспедиція Каблешкова вернулась назадъ въ Копривщину, не добившись никакого результата. Рѣдкіе путники, проѣзжавшіе здѣсь въ первые дни возстанія, говорили, что въ долинѣ все мирно, и что нѣтъ никакого признака близ каго возстанія… Со вчерашняго дня и путники перестали показываться… Виѣсто нихъ, вдали на холмѣ показалось нѣсколько конныхъ турокъ; они выстрѣлили изъ ружей и исчезли… Упадокъ духа все усиливался. Не помогали ни увѣщанія болѣе мужественныхъ, число которыхъ все уменьшалось, ни обманы, ни строгія внушенія.

Это печальное настроеніе клисурцевъ еще усилилось 25-го апрѣля. Они видѣли, что оставлены на произволъ судьбы, то-есть на неминуемую гибель… Она была очевидна. Горсть защитниковъ, которыхъ могъ выставить городъ, всего-на-всего 250 человѣкъ, разсѣянная по многимъ пунктамъ, была недостаточна, чтобы отразить страшную орду башибузуковъ, которая должна была налетѣть съ востока и съ запада… Новаго подкрѣпленія изъ Копривщиной ждать было нечего: она сама нуждалась въ помощи. Упадовъ духа заражалъ всѣ укрѣпленія. Дисциплина слабѣла, раскаяніе, ропотъ, дезертирство — авангарды деморализаціи — смѣняли энтузіазмъ первыхъ дней возстанія. Непріятель еще не былъ видѣнъ, но его чувствовали близкаго, грознаго, неминуемаго. Бунтовщики походили уже на разбитую армію, разбитую еще до сраженія, на трепещущее стадо сернъ, загнанныхъ въ безвыходный уголъ, чующихъ ревъ звѣрей. Немногіе сохраняли присутствіе духа, еще меньшее число сохраняло искру надежды на удачный исходъ. Къ нравственнымъ мукамъ присоединились и физическія: холодный вѣтеръ дулъ всю ночь съ Балкана, и защитники окоповъ, принужденные ночевать на влажной землѣ, не разводя огня, совершенно окоченѣли. Эти бѣдные чоботари, проведшіе весь вѣкъ свой въ мирномъ трудѣ, съ иглой въ рукахъ, превращенные теперь въ бунтовщиковъ, вооруженныхъ съ ногъ до головы, были очень плачевны на видъ. Глухіе стоны и вздохи разносились ночью по окопамъ, гдѣ никто не могъ сомкнуть всю ночь глазъ отъ холода и безпокойства.

— Поздравляю тебя! — здоровались въ первый день возстанія женщины на улицахъ.

— Пропали мы, погибли, — перешептывались теперь самые горячіе прежде заговорщики.

Отчаяніе расло. Это было ясно написано на перепуганныхъ лицахъ.

Однако, рѣчи о бѣгствѣ, объ оставленіи укрѣпленій и оружія еще не было слышно нигдѣ. Но объ этомъ уже думали всѣ.

Таково было въ этотъ день состояніе духа на всѣхъ высотахъ. Такимъ же оно было и на Зломъ-долу, самомъ важномъ пунктѣ обороны.

XXX.
Батарея на «Зломъ-Долу».

Вершина «Злой-Долъ», лежащая на сѣверо-востовѣ отъ города, была прекраснымъ стратегическимъ пунктомъ. Она царила надъ всей окрестностью и была центромъ пути, который пролегаль изъ Клисуръ въ Стремскую долину… Отсюда видны были волнообразные холмы, лежащіе на востокѣ, на которыхъ были разставлены дальнозоркіе часовые, составлавшіе цѣпь клисурской армій.

Стража на «Зломъ-Долу» была наиболѣе многочисленна; тамъ же находились и среднегорцы Волова, и отсюда предполагалось встрѣтить пулями первый напоръ непріятеля.

Сегодня тамъ замѣчалось особое оживленіе. Нѣкоторая бодрость свѣтилась въ глазахъ. Но взоры всѣхъ были обращены не къ востоку, откуда ожидали непріятеля, а къ долинѣ, гдѣ гнѣздились Клисуры. Всѣ напряженно смотрѣли на тропинку, которая, извиваясь по обрыванъ, вела на верхъ. Тамъ одинъ повстанникъ гигантскаго роста несъ на плечахъ что-то бѣлое, длинное, цилиндрическое. Сзади его полная рослая женщина, судя по одеждѣ — крестьянка, шла, согнувшись подъ какой-то ношей, повидимому, очень тяжелой.

На этихъ именно двухъ человѣкъ были направлены всѣ взгляды. И было почему: они несли артиллерію на «Злой-Доль»!..

Она состояла всего-навсего изъ одного ствола черешни.

Этотъ стволъ былъ на плечахъ гиганта.

Снаряды, состоящіе изъ кусковъ желѣза, гирь, цыганскихъ гвоздей и пр. были на спинѣ крестьянки-

Глаза повстанниковъ горѣли удовольствіемъ; общее воодушевленіе овладѣло «Злымъ-Долонь»!

Наконецъ, гигантъ, весь облитый потомъ, который капалъ съ него, какъ дождь, втащилъ на верхъ пушку.

— Охъ, чтобъ его!.. — простоналъ онъ, бросивъ на землю смертоносное орудіе.

Всѣ столпились и смотрѣли съ любопытствомъ на пушку…

Имѣлось еще десятка два такихъ же, назначенныхъ для другихъ укрѣпленій, но они еще находились въ городѣ. Эту втащили, чтобы испробовать силу и дальнобойность выстрѣла. Втащили ее еще повыше, откуда можно было обстрѣливать дорогу и голые овраги, наполнили ее хорошенько зарядомъ, вколотили въ землю колья и прикрѣпили ее къ нимъ, наконецъ, вырыли позади пушки углубленіе для прикрытія артиллериста…

Повстанцы горѣли нетерпѣніемъ услышать первый пушечный выстрѣлъ болгаръ! Дѣтская радость и неописуемый восторгъ волновалъ всѣхъ. Нѣкоторые плакали…

— Слушайте, ребята, какъ зареветъ балканскій левъ, голось его раскачаетъ тронъ султана и возгласить всему свѣту, что Старая-Планина свободна!.. — сказалъ начальникъ злодельской стражи.

— Этотъ громъ разбудить и другихъ нашихъ братьевъ въ Стремской долинѣ и напомнить имъ о долгѣ: они возьмутся за оружіе и ополчатся противъ общаго врага, — сказалъ другой.

— Отсюда мы будемъ господствовать надъ всей долиной… пусть только покажутся турки: въ куски ихъ разнесемъ.

— Ни одного въ живыхъ не оставимъ! — заревѣлъ Боримечка, продолжая вытирать шапкой мокрое раскраснѣвшееся лицо..

Потому что гигантъ, который вта- щилъ пушку, былъ нашъ старый зна- комый Иванъ Боримечка; снаряды при- несла жена его. Они еще съ мѣсяць тому назадъ переселились въ Клису- ры по дѣламъ своимъ, но вскорѣ бы- ли увлечены революціей.

Запальщикъ готовился зажечь фи- тиль.

Подожди, Дѣлчо, дѣти и жен- щины перепугаются, надо предупре- дить ихъ сперва, - сказалъ сапожникъ Нагуль.

Правду говоришь, — отозвались и другіе, - надо послать въ городъ оповѣстить, тамъ есть беременныя бабы...

- Къ чему еще посылать, да те- рять время? - отсюда кто-нибудь крик- неть, у кого голосъ громче, всякій услышить.

Боримечка! Боримечка! — крик - нули нѣкоторые, знавшіе страшную силу его глотки.

Боримечка съ радостью взялъ на себя новую миссію. Онъ спросилъ, что нужно объявить, хорошенько заучилъ и взобрался на другую вершину, по- ближе к городу. Тамъ онъ выпря- мился во весь свой гигантскій рость, набралъ побольше воздуху въ легкія, закинулъ немного голову, раскрылъ широкія челюсти и внятно закричалъ:

Эй, люди! Знайте, мы выстрѣ лимъ изъ болгарской пушки, что- бы попытать ее... Такъ пускай бабы и дѣтвора не пугаются, а рады бу- дуть! Турокъ нѣтъ еще... Не видно поганыхъ...

Онъ повторилъ это оповѣщеніе нѣ- сколько разъ вряду, съ минутной не редышкой. Балканское эхо отвѣтихо на этотъ сильный голось. Онъ про- никъ во всѣ дома въ городѣ. Послѣ того, какъ городъ былъ предупре жденъ, приступили въ дѣлу. Дѣлчо высѣвъ огонь, зажегъ большой ку- сокъ ваты, вдѣлъ ее на длинный прутъ и поднесъ къ пушкѣ. Вата разгоралась и дымила; синее облако дыма извивалось по воздуху... Пов- станцы, въ трепетномъ ожидании вы- стрѣла, отбѣжали поодаль, иные даже укрылись въ окопахъ, чтобы не ви- дѣть ничего, нѣкоторые заткнули паль- цами уши и закрыли глаза. Протекло нѣсколько секундъ въ ужасномъ, не- выразимомъ напряженій нервовъ... Синій дымъ вился надъ фитилемъ, но не успѣлъ еще его зажечь. Сердца бились так, что, казалось, готовы были лопнуть. Это мучительное со- стояніе становилось невыносимымъ...

Наконецъ, по фитилю пробѣжало 6Ъ- лое пламя, задымился и онъ, и вдругъ пушка издала какой-то немощный, сердитый, надтреснутый звукъ, какъ когда сломають сухую доску, - что-то похожее на острый кашель; пушка покрылась густымъ облакомъ дыма...

Отъ этого кашля пушка харкнула и зарядъ отлетѣлъ на нѣсколько только шаговъ... Многіе изъ повстанцевъ не слышали даже выстрѣла.

Этоть несчастный результать обнаружилъ недостатки артиллеріи. Благодаря этому, принялись поправлять остальныя пушки. Набили на них желёзные обручи, а нѣкоторыя даже изнутри обложили жестью. Въ тотъ же день втащили по двѣ пушки на каждое укрѣпленіе, наполнили ихъ сильнымъ зарядомъ, прикрѣпили хорошенько въ землѣ и вырыли углубленія позади ихъ для запальщиковъ фитиля. Каждая пушка должна была послужить только для одного выстрѣла, и выстрѣлить въ извѣстную, опредѣленную сторону.

XXXI.
Плѣнникъ.

Между тѣмъ вниманіе защитниковъ Злого-Дола было отвлечено въ дру- гую сторону. Многіе изъ нихъ смо- трѣли на востокъ, гдѣ у подножія его холма виднѣлись три человѣка. Двое изъ нихъ были вооруженные пов- станцы, вѣроятно, изъ дальней стра- жи, а третій, котораго они гнали передь собой, ничѣмъ не походилъ на воина. Очевидно, они вели плѣнника.

Любопытство злодольцевъ было воз- буждено и они всѣ напряженно слѣ- дили за этими людьми.

Скоро эти трое взобрались по обры- Бу и пришли въ укрѣпленіе.

Всѣ окружили приведеннаго плѣн- ника. Это былъ болгаринъ малень- ваго роста, съ тупоумнымъ, перепу- ганнымъ лицомъ, въ Изношенныхъ штанахъ и салтамаркѣ, съ придав- леннымъ фесомъ на головѣ. На спи- нѣ висѣлъ мѣшокъ съ обрѣзвами сукна и другой матеріи, съ нитками, нож- ницами и другимъ хламомъ и при- надлежностями портняжьяго ремесла.

— Шпіонъ, шпіонъ, разнеслось среди защитниковъ Злого-Дола.

— И еще болгаринъ! — говорили другіе съ негодованіемъ.

— Зачѣмъ вы его привели, надо было пристукать этого пса на мѣстѣ — крикнулъ другой.

— Нѣтъ, можетъ, онъ разскажеть намъ кое-что, пусть скажеть, кто его послалъ, а пулю онъ съѣстъ въ свое время, — отозвались другіе.

Подошель начальникъ укрѣпленія, онъ же былъ и главнокомандующимъ.

— Гдѣ вы его поймали?

— Въ долинѣ, у рѣки, онъ тамъ скрывался въ кустарникѣ, — отвѣ- чали двое повстанцевъ изъ дальней стражи.

— Что у него въ мѣшкѣ? Обыскали вы его?

— Образки сукна, ничего болѣе.

— Онъ нарочно носить ихъ, чтобы представиться невиннымъ, если поймають, — замѣтилъ кто-то.

— Это шпіонъ, — повторили снова другіе.

— Подослань турками, чтобы изучить позицію; смотрите, какъ онъ перепугался и выпучилъ глаза, какъ жаба въ болотѣ.

И дѣйствительно, плѣнникъ обезумѣлъ отъ страха. Онъ глупо и безсмысленно озирался на вооруженныхъ повстанцевъ и трепеталъ. Онъ имѣлъ видъ человѣка, который не слышалъ и не понималъ ничего, что говорили вокруг него.

Главнокомандующій посмотрѣлъ на него испытующимъ взглядомъ.

— Откуда ваша милость?

Неизвѣстный молчаль.

— Я спрашиваю тебя, откуда ты? — повторил сердито главнокомандующій.

Плѣнникъ пошевелилъ губами, какъ бы желая сказать что-то, но ничего не сказалъ.

— Онъ нѣмой, — сказалъ кто-то.

— Какъ нѣмой? Какъ онъ запищалъ, когда мы его схватили! Онъ съ голосомъ, но перепугался, — объяснилъ одинъ изъ поймавшихъ его.

— Слушай, если ты и теперь не отвѣтишь откуда идешь и что ищешь, я прикажу тебя пристрѣлить, какъ собаку! — крикнуль ему главнокомандующій.

— Ну, говори! пули намъ надобны для другихъ, — закричалъ Иванъ Боримечка, котораго охватывало нетерпѣніе.

Главнокомандующій посмотрѣль строго на Ивана.

Туть чувство великой опасности осилило дѣйствіе ужаса, сковавшее

языкъ плѣнника и онъ съ большимъ трудомъ и несвязно произнесь:

— Я… я… изъ Бѣлой Церкви.

— Изъ Бѣлой-Церкви онъ… — сказалъ главнокомандующій.

— Если изъ Бѣлой Церкви, то это важно.

— Да, ужь три дня нѣтъ свѣдѣній оттуда.

— Кто его можеть узнать?

— Позовите Недѣльчева.

— Дьяконъ! Дьяконъ! — закричали по направленію къ одному углу укрѣпленій, гдѣ нѣсколько повстанцевъ что-то копали.

Тотчась же подошелъ молодой повстанникъ въ легкой революціонной одеждѣ, съ позолоченной рукоятью у шашки.

Это былъ нашъ знакомый, дьяконъ Викентій. Теперь онъ носилъ мірское имя Недѣльчева.

— Недѣльчевъ, знаешь ты его милость? — спросилъ начальникЪ.

Викентій посмотрѣлъ на плѣнника и сказалъ:

— Кажется мнѣ, что я видѣлъ его милость въ Бѣлой-Церкви.

— Что онъ за человѣкъ?

— Я его близко не знаю.

— Какъ его зовутъ?

— Не знаю.

— Какъ тебя зовутъ, эй?

Но у плѣнника опять отняло языкъ. Онъ ничего не могъ произнести.

— Что терять время съ этимъ скотомъ, онъ шпіонилъ здѣсь. Пусть отведуть его въ сторону, да прикончатъ съ нимъ.

— Но намъ важно знать, что дѣлается въ Бѣлой Церкви, — замѣтилъ главнокомандующій; вынувъ кинжалъ, онъ приставилъ остріе къ шеѣ несчастнаго и крикнулъ яростно:

— Будешь ты говорить?

— Граф… графъ… граф.... — залепеталъ плѣнникъ.

— Что онъ бормочетъ?

— Разобралъ, подождите, — сказалъ Викентій и подошелъ къ бѣлоцерковчанину.

— Ты знаешь графа?

— Графъ, графъ…

— Кто этотъ графъ? — спросилъ главнокомандующій.

— Огнянова называютъ въ Бѣлой-Церкви графомъ, это осталось за нимъ послѣ представленія Геновевы, — пояснилъ дьяконъ; затѣмъ онъ обратился къ плѣннику:

— Такъ ты знаешь графа? А онъ тебя знаетъ?

— Знаетъ, знаеть, графъ, — проговорилъ уже разборчивѣе на этотъ разъ плѣнникъ.

— Тогда отведите его къ Огнянову, въ его укрѣпленіе, — сказалъ начальникъ, — Боримечка, отведите это животное къ Огнянову: пусть его допроситъ, а потомъ пусть сдѣлаетъ съ нимъ, что захочетъ.

При этихъ словахъ на лицѣ плѣнника изобразилось двойное чувство, — успокоенія и ужаса.

— Что ты дѣлаешь, Боримечка? — спросилъ одинъ, увидѣвъ, что Иванъ роется въ мѣшкѣ плѣнника.

— Эти ножницы развѣ не надобны, или я — волъ? — сказалъ Иванъ, вынимая изъ мѣшка однѣ большія ножницы, однѣ — малыя и желѣзный аршинъ.

— Что же ты сдѣлаешь съ ними? Уши ему обрѣжешь.

— А для пушки развѣ не нужны снаряды? — и Боримечка разнялъ руками большія ножницы на двѣ половины. Потомъ каждую половину онъ надавилъ колѣномъ, желѣзо сухо звякнуло и въ каждой рукѣ осталось по куску отъ половины. Аршинъ онъ просто сломалъ на части рукой, какъ ломають прутья. Потомъ, обернувшись къ плѣннику, онъ сказалъ:

— Помни, если выйдешь нечистымъ человѣкомъ, и твою голову я также оторву и набью ею пушку, — и онъ свирѣпо посмотрѣлъ на маленькую голову плѣнника, которая легко влѣзла бы въ жерло лушки.

Минутъ черезъ пятнадцать Боримечка привелъ плѣнника на одно восточное укрѣпленіе, которымъ командовалъ Огняновъ.

XXXII.
Новый допросъ.

Это укрѣпленіе находилось на холмѣ между Злым-Доломъ и Старой-Рѣкой и имѣло въ стратегическомъ отношеніи такое же значеніе, какъ и Злодольское, но, сверхъ того, оно обладало еще тѣмъ преимуществомъ, что съ него виднѣлась и часть Стремской долины, зеленѣвшей далеко на востокѣ за голыми холмами. Защитники этого укрѣпленія, числомъ тридцать человѣкъ, бродили изъ стороны въ сторону съ унылыми, озабоченными лицами. Уныніе господствовало и тутъ, какъ и на другихъ укрѣпленіяхъ.

Огняновъ, одѣтый въ крестьянское платье, съ неизбѣжными двумя револьверами за поясомъ, стоялъ теперь на насыпи окоповъ и смотрѣлъ въ бинокль на долину. Онъ смотрѣлъ на какой-то синій дымокъ, который нѣкоторые приняли за ожидаемый пожаръ.

Огняновъ опустилъ бинокль, слѣзъ съ насыпи и мрачно пробормоталъ:

— Нѣтъ; это жгутъ угодья на Средней горѣ.

Въ этотъ мигъ онъ замѣтилъ Боримечку съ плѣнникомъ.

Невольная улыбка заиграла на лицѣ ero.

Онъ узналъ Рачка Пердлета.

Рачко вчера оставилъ Бѣлую-Церковь и отправился въ Рахманлари, чтобы «пошить» на турокъ, — свободное занятие, которое доставляло скудный заработокъ и нѣкоторымъ другимъ бѣднякамъ изъ Бѣлой-Церкви.

По простотѣ своей онъ ничего не понялъ, что творится въ Бѣлой-Церкви, ни что дѣлается въ другихъ мѣстахъ; поэтому онъ былъ сильно изумленъ, когда въ Рахманлари, вмѣсто того, чтобы получить заказы на шитье одежды, онъ получилъ нѣсколько тумаковъ въ спину отъ раздраженныхъ турокъ и былъ выгнанъ съ самыми неделикатными ругательствами.

Чтобы не придти домой съ пустыми руками, онъ рѣшилъ завернуть въ Клисуры, лежащіе по близости. Но встрѣча съ коннымъ турецкимъ отрядомъ перепугала его, и онъ повернулъ на Старую Рѣку, чтобы оттуда пробраться въ Клисуры. Такимъ образомъ онъ и попалъ въ руки передовой стражи.

Боримечка сдѣлалъ добросовѣстный докладъ.

Огняновъ, нахмуренный, обратился въ Рачкѣ:

— Что ты здѣсь ищешь, а?

Рачко уже успѣлъ немного пріободриться. Хотя у него осталось довольно непріятное воспоминаніе объ Огняновѣ, но среди столькихъ незнакомыхъ, вооруженныхъ и враждебно-настроенныхъ людей (Рачко принять ихъ за разбойниковъ), Огняновъ показался ему своимъ человѣкомъ, даже почти пріятелемъ… Языкъ Рачка развязался, и онъ, съ грѣхомъ пополамъ, разсказалъ ему свою одиссею.

Бойчо обрадовался, когда услышалъ, что Рачко вчера лишь оставилъ Бѣлую-Церковь.

— Что слыхать въ Бѣлой-Церкви?

— Ничего, ничего, слава Богу, ничего…

Это «ничего» поразило Огнянова какъ обухомъ по головѣ.

— Не лги, говори правду!

— Ничего нѣтъ, можешь быть спокоенъ, ничего нѣтъ.

— Какъ, ничего тамъ не случилось?

— Вѣрь мнѣ, ничего… хочешь, дамъ клятву?

— Этотъ осель ничего не знаетъ, — подумаль Бойчо съ негодованіемъ; только правду ли онъ говорить, не подослань ли онъ на самомъ дѣлѣ турками?

Какъ это онъ проникъ сюда, а другіе не могуть!

И опъ пронизывалъ его своимъ огненнымъ взглядомъ.

— Слушай, говори правду, иначе я прикажу разбить твою голову о камень… — сказалъ Бойчо съ лицомъ, внезапно загорѣвшимся гнѣвомъ.

— Нѣтъ, ты его отдай мнѣ, учитель, — вмѣшался Боримечка, — мнѣ нужна его голова: я ее оторву рукой и набью ею пушку, пусть она полетить въ Рахманлари, да разскажеть туркамъ, что видѣла здѣсь…

И исполинь вперилъ алчно глаза въ маленькаго Рачка.

— Все, все разскажу… — забормоталъ перепуганный Рачко.

— Помни, что я тебѣ говорилъ, сказалъ Огняновъ.

— Помню, помню, я тебѣ говорю, что помню…

— Правда это, что ты вчера вышелъ изъ Бѣлой-Церкви?

— Вчера, вчера. Солнце было вотъ, Вотъ тамъ.

— Что тамъ слышно?

— Ничего, ничего, будь спокоенъ.

— Почему ты оставилъ Стефчева?

— Онъ меня выгналь, Господь его убей!

— За что онъ тебя выгналь?

— А въ него стрѣляли изъ ружья, такъ онъ меня тогда прогналъ… Развѣ ты не знаешь, что въ Стефчова стрѣляли изъ пушки? Я уже спалъ, повѣсь меня, если вру, вдругъ что-то сдѣлало урр: я и проснулся… Хочешь, чтобы я тебѣ сказалъ, кто стрѣлялъ? Я для одной чести живу....

— Кто?

— Докторъ.

— Докторъ Соколовъ?

— Соколовъ, онъ!

— Молчи, ты болванъ…

— Да, я тебѣ говорю, что Соколовъ; пусть меня не зовуть Рачко Пердлето… Человѣкъ только для чести на этомъ свѣтѣ… То былъ Соколовъ, я его узналъ по виду и по его медвѣдицѣ.

— Какая медвѣдица?

— Развѣ не знаешь? Его медвѣдица, онъ ее снова поймалъ… Она бѣжала впереди, онъ сзади…

Огняновъ махнуль ему рукой, чтобы замолчаль.

— Ты вчера, прежде чѣмъ уйти, кого видѣлъ въ Бѣлой-Церкви?.. Видѣлъ ты Соколова?

— Видѣлъ его, не вчера, — третьяго дня, входилъ къ себѣ съ нѣмцемъ.

— Нѣтъ-ли какой тревоги?

— Ничего нѣтъ.

— Можеть, ждуть турокъ?

— Ни одной собаки нѣтъ.

— Не заперь ли кого бей въ темницу?

— Не слыхалъ.

— Такъ все мирно?

— Я тебѣ говорю, ты мнѣ вѣрь…

— Что говорятъ тамъ люди?

— Хорошо говорятъ люди…

— Какъ хорошо?

— Всякій за своимъ дѣломъ… напримѣръ, я… человѣкъ семейный, надѣлъ мѣшокъ и айда за работой, по вехамъ… или ты скажешь, что стыдъ — не стыдно, графче, Рачко Пердлето все тотъ же, съ своей честью… Потому что человѣкъ зачѣмъ живеть? Для краснаго имени на этомъ свѣтѣ…

Огняновъ опять оборвалъ его.

— Ты страшный болтунь; слушай, редакторъ тамъ?

Рачко выпучилъ глаза въ недоумѣніи.

— Безпортевъ, — пояснилъ Бойчо.

— Кто?

— Капасыз!

— Видѣлъ я и его…

— Гдѣ ты его видѣлъ?

— Шли съ Ганчо, дѣда попа Нистора, и съ Странджевымъ по Гулебалевой улицѣ… Я, какъ уходилъ, встрѣтилъ ихъ.

— Что же они дѣлали? Были они взволнованы? — спрашивалъ тревожно!

Бойчо, жаждавшій вытянуть изъ устъ этого простака хоть самое ничтожное свѣдѣніе о какомъ-нибудь близкомъ движенія въ Бѣлой-Церкви.

Но Рачко опять не зналъ, что отвѣтить.

— Какъ они шли, быстро или медленно? — измѣниль свой вопрось Огняновъ, чтобы сдѣлать его болѣе понятнымъ Рачку.

— Шли, какъ всѣ люди… Кто ихъ гонить?

Бойчо злобно сталь руки.

Сдѣлавъ еще одинъ безполезный вопросъ, онъ убѣдился, что ему ничего не удастся узнать по той простой причинѣ, что самъ Рачко ничего не понялъ, и еще потому, что въ Бѣлой-Церкви на самомъ дѣлѣ ничего нѣтъ.

— Какъ прикажешь, учитель, съ нимъ? — спросилъ Иванъ Боримечка.

— Иване, ты ступай себѣ на Злой-Долъ, а онъ останется здѣсь. Это не шпіонъ, онъ просто большой осель…

Услышавъ, что страшнаго Боримечку отсылаютъ — Рачко вздохнулъ свободите.

— Я, графъ, прости меня, могу и пошить на этихъ бродягъ… Я, если будетъ работа… отъ работы стыда нѣтъ, и человѣкъ, когда у него есть честь…

— Какіе такіе бродяги? — строго спросилъ Огняновъ.

Рачко понизилъ голось.

— Воть эти, разбойники, храни Богъ, они хотѣли испить моей крови… — и онъ глазами показалъ на защитниковъ укрѣпленій.

— Дайте ему работы на окопахъ! — крикнул Огняновъ и отошелъ.

XXXIII. Настроеніе духа на укрѣпленіяхъ.

Къ Огнянову подошелъ десятникъ.

— Что тебѣ, Марчевъ?

— Дѣло не ладно, — шепнулъ десятникъ: — въ укрѣпленіе проникаетъ деморализація.

Огняновъ нахмурился.

— Тоть, кто лишаеть бодрости другихъ, будетъ наказанъ смертью въ ту же минуту.. — сказалъ онъ раздраженно. — Кого ты замѣтилъ, Марчевъ?

Десятникъ назвалъ ему четыре имени.

— Позови ихъ!

Обвиняемые явились. Это были пожилые уже люди — ремесленники и торговцы.

Огняновъ вперилъ въ нихъ глаза и спросилъ:

— Это вы, господа, развращаете народъ?

— Никого мы не развращаемъ, — отвѣтилъ одинъ изъ нихъ сердито.

— Извѣстно ли вамъ, какъ наказывается подобное поведеніе въ такое критическое время?

Тѣ ничего не отвѣтили; но это молчаніе выражало скорѣе упорство, чѣмъ испугъ.

Лицо Огнянова внезапно загорѣлось гнѣвомъ, но онъ сдержалъ его и сказалъ спокойно:

— Идите на мѣста, господа… Мы подняли революцію, и теперь уже поздно раскаиваться… Мы встрѣтимъ врага здѣсь и пусть никто не смотритъ по направленію къ Клисурамъ… Вы защитите дома ваши и семьи, не тѣмъ, что вернетесь туда, а когда будете твердо стоять здѣсь! Прошу васъ, не ставьте меня въ затруднительное положеніе.

Повстанцы не уходили.

Огняновъ посмотрѣлъ на нихъ съ удивленіемъ. Очевидно, это былъ протестъ.

— Что еще скажете?

Повстанцы переглянулись, затѣмъ одинъ изъ нихъ сказалъ:

— Мы не стояли за это.

— Я въ жизни своей ружья не держалъ, — добавилъ другой.

— Да кто его держалъ?

— Мы не умѣемъ крови проливать…

— Перепугались? — спросилъ Огняновъ, думая пристыдить ихъ этимъ вопросомъ…

— Не грѣхъ, если скажемъ…

— Перепугались, да! — сказалъ злобно первый.

— У насъ жены и дѣти…

— Мы дорожимъ нашей жизнью, — прибавилъ почти гнѣвно одинъ изъ нихъ, болѣе смѣлый.

— Ваши жизни, и ваши дѣти, и ваши дома ничего не значать передъ освобожденіемъ Болгаріи, а главное, передъ честью Болгарія! — крикнулъ Огняновъ дрожащимъ голосомъ. — Я вась снова прошу, не выказывайте малодушія и не заставляйте меня принимать крайнія мѣры противъ васъ.

— Мы ружьями и бунтами не занимались.

— Чего вы хотите?

— Чтобы ты насъ отпустилъ. Мы противъ людей не стрѣляли, не наше это дѣло.

Огняновь увидѣлъ, что добрыми словами онъ не побѣдитъ ихъ упрямства… Гнѣвъ закипалъ въ немъ, но онъ пересиливалъ себя. Съ грустью убѣдился онъ, что одно только глубокое отчаяніе и ужась передъ борьбой могли придать малодушнымъ эту смѣлость признаться громко передъ своимъ начальникомъ въ трусости, не краснѣя отъ стыда.

Отъ такого признанія до паническаго страха остается одинъ шагъ.

Онъ рѣшилъ дѣйствовать безпощадно. Нужно остановить заразу, прежде чѣмъ она охватила всѣхъ. Дисциплина прежде всего.

— Господа, покоритесь вы своему долгу или нѣть? — спросилъ онъ рѣшительно.

И онъ ждалъ съ мрачнымъ взглядомъ и съ бьющимся сердцемъ ихъ отвѣта.

Въ этотъ моменть сзади него послышались неожиданные крики.

Онъ обернулся и увидѣлъ Боримечку, который недалеко на полянѣ гнался за цыганомъ. Другіе повстанцы столпились и смотрѣли, поощряя криками Боримечку, который не смотря на свои гигантскія ноги не успѣвалъ догнать легкаго, босого цыгана… Нѣкоторые прицѣлились ружьями, но Огняновъ ихъ остановиль. Очевидно, бѣглець до сихъ поръ скрывался въ Клисурахъ и теперь хотѣлъ бѣгствомъ спастись въ какое-нибудь турецкое село. Цыгане, которымъ удалось убѣжать въ первые дни, первые принесли туркамъ извѣстіе о возстаніи въ Клисурахъ, а также и подробности расположения силъ повстанцевъ. Ихъ интересы и происхожденіе побуждали ихъ сдѣлаться вѣрными союзниками турокъ…

Боримечка продолжать гнаться за цыганомъ, дѣлалъ гигантскіе прыжки и летѣлъ, какъ стихія… Но цыганъ браль верхъ надъ нимъ и все болѣе и болѣе отдалялся отъ укрѣпленія… Теперь уже и пулей было трудно достать его. Но вдругъ онъ остановился въ нерѣшительности: впереди его показались двое повстанцевъ изъ дальней стражи и онъ очутился между двухъ огней. Въ ту же минуту Боримечка добѣжалъ до него, схватилъ его своими лапами и повалилъ на землю. Съ укрѣпленія раздались веселыя восклицанія… Ему закричали:

— Сюда! Сюда!

Боримечка, разъяренный и озлобленный, подгонялъ цыгана, осыпая его ураганомъ ругательствъ, которыя слышны были ясно на укрѣпленіи.

Скоро привели бѣглеца.

Повстанцы окружили его. Свирѣныя чувства оживили ихъ унылыя лица. Этого цыгана знали всѣ. Онъ уже два раза пробовалъ бѣжать изъ Клисуръ, — первый разъ съ какимъ-то тайнымъ порученіемъ, которое ему далъ задержанный въ городѣ турокъ изъ конака, и теперь онъ находился въ строгомъ заключеніи. На этотъ разъ въ пользу его помилованія нельзя было ничего привести.

Начальникъ укрѣпленія обернулся къ десятнику и нѣкоторое время тихо съ нимъ разговаривалъ.

— Да, да, — закончилъ Огняновъ; — всякое снисхожденіе и милость были бы теперь вредны. Видъ смерти, можеть быть, научить малодушныхъ смотрѣть на нее смѣлѣе… Но приговоръ долженъ исходить изъ военнаго совѣта. Марчева, ступай сейчасъ въ Злой-Доль и изложи дѣло… Мое мнѣніе и просьба — смертная казнь. Скорѣй…

Десятникъ отправился.

Огняновъ съ строгимъ видомъ сказалъ одному изъ повстанцевъ, старику:

— Дѣдо Марине, возьми этого цыгана подъ стражу.

Потомъ, обернувшись къ двумъ молодымъ повстанцамъ:

— Ребята, отведите ихъ милости, этихъ трусовъ, на тотъ конецъ, отберите у нихъ ружья и держите ихъ подъ стражей до слѣдующаго приказа.

Четыре возмутившихся повстанника поблѣднѣли, но покорились и двинулись къ мѣсту ихъ ареста.

XXXIV.
Окрещеніе.

Огняновъ, сильно взволнованный, ходилъ взадъ и впередъ по окопамъ. Лицо его, исхудалое и блѣдное, выражало глубокое горе и задумчивость.

Овъ подошелъ къ одной группѣ повстанцевъ, которые заняты были усерднымъ конаніемъ новыхъ окоповъ, машинально посмотрѣлъ на нихъ и, не замѣтивъ пріятельской улыбки Рачка, взобрался снова на насыпь, посмотрѣлъ въ бинокль на востокъ, и съ еще болѣе оледенѣвшими чертами лица слѣзъ и отошелъ на свое прежнее мѣсто.

— Что за народъ! что за народъ! — бормоталъ онъ.

Вернулся Марчевъ.

— Смертный приговоръ! — сказалъ онъ, запыхавшись.

— Военный совѣтъ произнесъ?

— Да, смерть безъ отлагательства! — добавилъ громко Марчевъ; потомъ онъ что-то тихо шепнуль Огнянову. Огняновъ кивнулъ утвердительно.

Слова: «смерть, безъ отлагательства», были услышаны и другими; пошелъ кругомъ шопотъ и достигъ того угла, гдѣ стояли арестованные.

Прежде блѣдные, они теперь побѣлѣли, какъ стѣна.

Они поняли, что здѣсь не шутятъ. Военный совѣть сразу выросъ во что-то ужасное, грандіозное, неумолимое, какъ судьба. Одинъ развѣ Богъ казался имъ еще грандіознѣе.

Одинъ повстанникъ подошелъ къ Огнянову:

— Арестованные каются и молятъ о прощеніи.

Огняновъ сухо отвѣтилъ:

— Приговоръ произнесенъ, теперь уже поздно… Потомъ онъ прибавилъ повелительно:

— Брайковъ, возьми еще Нягула, Благоя и Искрова и отведите этихъ четырехъ въ тотъ оврагъ, чтобы тамъ привести въ исполненіе надъ ними приговоръ военнаго совѣта.

Брайковъ, достаточно удивленный и смущенный всѣмъ отимъ, отправился исполнять приказаніе начальника.

Ни одинъ голось не отозвался болѣе въ защиту осужденныхъ… Никто не желаль, чтобъ его сочли солидарнымъ съ ними. Всякій чувствовалъ, что жизнь его теперь зависитъ отъ воли военнаго совѣта, единственнаго и безапелляціоннаго судіи.

Осужденные повстанцы, конвоируемые четырьмя другими, вышли изъ укрѣпленія и спустились по обрыву въ оврагъ.

— Приведите и цыгана туда! — крикнуль Огняновъ.

Потомъ онъ тихо отдалъ какія-то приказанія десятнику, который затѣмъ спустился также въ оврагъ.

Лобное мѣсто представляла одна влажная зеленая лужайка, по которой пробѣгалъ маленькій ручеекъ. Со всѣхъ почти сторонъ ея поднимались обрывы и скалы. Укрѣпленіе Огнянова находилось на верху съ западной ея стороны. Всѣ повстанцы столпились надъ обрывомъ и наблюдали за экзекуціей.

Съ лѣвой стороны ручейка стоялъ дубь, на половину сожженный молніей.

Два повстанника подвели прежде всего къ дубу цыгана, распоясали его красный поясъ и привязали его инъ къ дубу.

Ужась сковалъ уста несчастнаго. Кровь потекла изъ его потрескавшихся губъ.

Недалеко от него стояли другіе четверо осужденныхъ: они ожидали своей очереди. Животный страхъ обезобразилъ ихъ лица.

Марчевъ крикнул:

— Приведите сюда и тѣхъ!

Осужденные двинулись впередъ. Но трое изъ нихъ едва волочили ноги; пришлось ихъ взять подъ мышки и привести на мѣсто, куда приказалъ десятникъ.

Марчевъ выстроилъ ихъ въ радъ въ десяти шагахъ разстоянія отъ связаннаго цыгана… Вѣроятно, для того, чтобы они видѣли получше страшное зрѣлище, которое имъ вскорѣ придется, въ свою очередь, дать товарищамъ, столнившимся тамъ, наверху.

Ихъ оставили несвязанными. Но ужасъ парализовалъ ихъ члены, и имъ и въ голову не приходила мысль о бегствѣ. Оно и было, въ дѣйствительности, невозможно.

Прошла минута могильнаго молчанія.

— Подойдите, — приказалъ Марчевъ шести вооруженнымъ повстанцамъ, приведшимъ осужденныхъ.

Тѣ стройно приблизились.

Марчевъ громко и торжественно сказалъ:

— Цыгань Мехмедь, изъ Клисуръ, обвиненный въ троекратномъ покушеніи на побѣгъ изъ темницы, съ гнусной цѣлью поступить на службу непріятелямъ Болгаріи, присуждается Верховнымъ Совѣтомъ къ смертному наказанію, въ примѣръ другимъ подобнымъ предателямъ.

Затѣмъ онъ обернулся къ осужденнымъ повстанцамъ:

— Господа, станьте лицомъ къ Мехмеду!

Тѣ исполнили приказъ, какъ автоматы.

— Дайте по ружью каждому изъ нихъ…

Повстанцы, взволнованные, вручили имъ ружья. Осужденные взяли ихъ съ лицами, поглупѣвшими отъ недоумѣнія.

— Пристрѣлите теперь этого по моей командѣ: разъ, два, три!..

Выстрѣлъ грянулъ и облако дыма закутало четырехъ осужденныхъ.

Цыганъ стоялъ прямо, какъ былъ привязань въ дереву. Ни одна пуля не задѣла его. Стрѣлявшіе, вѣроятно, не прицѣливались. Но онъ походить на мертвеца.

— Стыдно, господа! — воскликнул Марчевъ гнѣвно, — еще разъ!

И он повториль команду. Ружья снова грянули… Цыганъ склонился на бокъ и свѣсилъ руки книзу.

На верху захлопали въ ладоши.

— Ваше наказаніе въ томъ состояло, чтобы вы окрещены были въ крови, господа, на этотъ разъ. Благодарите великодушіе Огнянова и милость военнаго совѣта.

Когда осужденные поняли, что они спасены, они какъ-то испуганно и странно посмотрѣли, какъ люди, только что очнувшіеся отъ тяжелаго сна.

Скоро, однако, улыбка счастія появилась на ихъ блѣдно-желтыхъ лицахъ.

Новыя радостныя рукоплесканія раздались на укрѣпленій.

XXXV.
Стремская долина запылала.

— Странно, странно… Необъяснимо… Ужасно! До сихъ поръ ничего… Что они дѣлають? Что дѣлается въ Бѣлой-Церкви? Молчатъ, какъ мертвые… Молчатъ!.. Ужасное молчанiе! страшное… Я не могу допустить мысли, что они сложили руки и благоразумничаютъ… Но развѣ не говорилъ правду, одну правду этотъ идіоть? Не вѣдь тамъ Соколовъ, тамъ — Поповъ, тамъ — редакторъ.. Тамъ мои соколы… испытанные парни, горячія головы. Чего они ждуть? или меня они ждутъ? Но если я не явлюсь, если бы я провалился, развѣ они должны сидѣть сложа руки… Или они глухи и слѣпы, и ничего не видать? Клисуры возстали, Копривщина возстала, Панагюрище горитъ, Средняя Гора въ огнѣ! Одна только Стремская долина спитъ! Или же случилось какое-нибудь несчастіе, какое-нибудь необычайное препятствіе? Но это невозможно! Если Бѣлая-Церковь не можетъ возстать, она могла бы выслать въ подмогу отрядъ хоть бы изъ десятка душъ… Это ободрило бы другихъ… Но она стоитъ, не двигается… Всѣ свѣдѣнія подтверждають это… А какое было страшное воодушевленіе!.. Какія серьезныя приготовленія! Да тоже и къ другихъ мѣстахъ! Чума, проклятіе Божіе повисло надъ Болгаріей!..

Съ такими мрачными мыслями Огняновъ, переодѣтый туркомъ, осторожно пробирался изъ ущелья Старой-Раки въ Стремскую долину.

Былъ уже полдень, когда Огняновъ спустился въ долину. Она вся тонула въ тѣни деревьевъ. Кристальные ручейки извивались по травѣ среди густыхъ дубовыхъ рощъ. Воздухъ былъ насыщенъ благоуханіями розъ.

Лазурное небо и радостное сіяніе солнца дѣлали долину привѣтливой и восхитительной, какъ земной рай. Но все это не привлекало вниманія путника, онъ ничего этого не видѣлъ…

Дорога лежала черезъ турецкое село Рахманлари, ближайшее къ Клисурамъ. Онъ смѣло вошелъ въ него.

Когда онъ проходилъ черезъ розовые сады, расположенные на окраине города, его остановило нѣсколько вороуженныхъ турокъ; это была стража.

— Откуда идешь?

— Изь Алтынова.

— А куда?

— Въ Ахіево… Мирно-ли тамъ?

Ахіево было турецкое село, ближайшее къ Бѣлой-Церкви.

— Слава Богу, тамъ мирно.

У Огнянова сердце сжалось отъ боли.

— Ты лучше останься въ селѣ. Утромъ мы нападемъ на Клисуры.

— Посмотрю… съ Богомъ!

И Огняновъ вошелъ въ село.

Улицы были необыкновенно оживлены. Толпы турокъ, вооруженныхъ съ ног до головы, сновали по нимъ. Кофейни были полны народа; бакалейныя лавки, корчмы не менѣе полны. Очевидно, сюда стеклись изъ окрестныхъ сель сотни турокъ, чтобы участвовать въ предстоящемъ нападеніи на Клисуры. Рахманлари было ихъ сборнымъ пунктомъ. Охваченный страшнымъ предчувствіемъ, Огняновъ старался добыть болѣе положительныя свѣдѣнія о Бѣлой-Церкви. Съ этой цѣлью онъ вошелъ въ корчму, которую держалъ одинъ бѣлоцерковчанинъ. Но онъ скоро ушелъ изъ нея, опасаясь предательства. Онъ пошелъ дальше, разыскивая взглядомъ толпу турокъ, съ которой онъ могъ бы слиться, и гдѣ бы онъ могъ разузнать все, что ему нужно. Случайно онъ замѣтилъ мечеть, полную народа. Въ дверяхъ ея тоже толпился народъ, и все новыя группы богомольцевъ стекались туда. Очевидно, готовилось что-то изъ ряду вонъ выходящее. Огняновь понялъ, что «ходжа» будетъ говорить проповѣдь, чтобы еще болѣе разжечь фанатизмъ свирѣпой толпы. Непобѣдимое любопытство овладѣло имъ, и онъ смѣшался съ богомольцами. Онъ не ошибся: черезъ минуту проповѣдникъ взобрался на деревянные подмостки, которые въ турецкихъ храмахъ имѣютъ значеніе амвона. Но Огняновъ увидѣлъ, что это не былъ обыкновенный деревенскій ходжа, а константинопольскій «софта», пріѣхавшій, вѣроятно, спеціально изъ Карлова.

Сразу водворилась тишина.

Софта торжественно началъ:

— Правовѣрные! Было время, въ славное царствованіе нашихъ великихъ султановъ, когда свѣтъ трепеталъ при одномъ имени Османлія. Востокъ и Западъ ему поклонялись, моря слали ему дары, короли и королевы падали ницъ и лизали священный прахъ передъ трономъ калифа. Великъ былъ тогда Аллахъ и святой его пророкъ Магомедъ. Какъ видно, много мы грѣшимъ передъ Господомъ, братаемся съ нечестивыми и принимаемъ ихъ законы… И вотъ, Богъ оставилъ насъ на поруганіе поруганнымъ, на потоптаніе потоптаннымъ… Ей, Аллахъ, Аллахъ! Ниспошли намъ огненный мечъ ангела Азраила, да обольемъ мы Востокъ и Западъ кровью враговъ твоихъ! да окрасимъ море и прославим небеса… Вотъ мое слово, правовѣрные! Наточите ножи, приготовьте съ молитвой всеоружіе свое и будьте готовы, потому что ударилъ уже часъ, да смоемъ стыдъ нашъ кровью гявуровъ передъ единымъ и великимъ Богомъ ислама…

Въ такомъ духѣ и при помощи такого витійскаго пріема началъ ораторъ рѣчь свою… Онъ говорилъ долгое время и сотни богомольцевъ слушали его съ напряженнымъ вниманіемъ и пылающими взорами.

— Вотъ что тутъ готовится, — сказалъ Огняновъ и, не дождавшись конца проповѣди, вышелъ ва улицу; значить, слухи объ этихъ проповѣдникахъ вѣрны: мы проповѣдуемъ возстаніе противъ турецкаго правительства; ихъ апостолы проповѣдуютъ истребленіе болгарскаго народа! Значитъ, борьба намъ предстоитъ ужасная, борьба народа съ народомъ, не должно болѣе обманывать себя… Земля болгарская тѣсна для двухъ племенъ…

Молитва кончилась и богомольцы вышли изъ церкви. Образовались маленькія группы, которыя вели бесѣды по поводу проповѣди. Огняновъ подошелъ къ одной изъ нихъ и сталь прислушиваться къ разговору. Положеніе дѣла для него выяснилось. Клисурское возстаніе сначало перепугало турецкое населеніе окрестныхъ сель: турки думали, что въ Клисуры пришли русскія войска… Подъ вліяніемъ этого страха, они начали укладывать свои пожитки и спасаться бѣгствомъ съ семьями. Скоро, однако, они узнали, что имѣютъ дѣло съ одними только «раями», по большей части портными и нѣсколькими учителями, и это вернуло имъ всю ихъ дерзость и самоувѣренность. Они рѣшили, не дожидаясь военной помощи, расправиться сами съ клисурцами. Огняновъ узналъ сверхъ того, что рахманларцы дѣлали искусныя рекогносцировки и что расположеніе укрѣпленій и силы повстанцевъ приблизительно извѣстны непріятелю. Турки ждали прибытія на другой день Тосунъ-бея изъ Карлово съ полчищами баши-бузуковъ, и соединенныя силы должны были немедленно ударить на возставшій городь. Эти открытія привели въ ужась Огнянова. Еще болѣе ясна ему стала необходимость ускорить возстаніе и другихъ болгарскихъ городовъ.

И Огняновь бросился къ Бѣлой-Церкви.

Недалеко отъ села, которое онъ только-что оставилъ, дорога спускается въ тѣнистый долъ, пересѣкающій равнину. Когда онъ спустился въ долъ, онъ услышалъ смутные звуки барабановъ и музыки. Вѣроятно праздновали свадьбу въ турецкомъ селѣ. Скоро все утихло и онъ про все это забылъ. Когда онъ взобрался на другой бокъ дола, барабаны и духовые инструменты опять послышались, и уже гораздо ближе. Изумленный, онъ взобрался на возвышеніе, и тогда глазамъ его представилось зрѣлище, отъ котораго у него волосы встали дыбомъ.

Равнина передъ нимъ вся чернѣла турками, подвигавшимися къ нему подъ звуки своей варварской музыки. Нѣсколько красныхъ знамень развѣвалось по вѣтру. Вся эта толпа шла шумно безъ всякаго порядка, въ разсыпную. Ружья, серпы, топоры, пики торчали на плачахъ баши-бузуковъ и сверкали на солнцѣ. Большинство было полураздѣто, по причинѣ сильнаго полуденнаго жара. Турецкія села, черезъ которыя проходила эта волна, пустѣли; все населеніе присоединялось къ ордѣ. Никакой дисциплины не было въ этихъ мятежныхъ рядахъ, но одна цѣль, свирѣная, дивая, связывала ихъ, толкала впередъ и одушевляла: кровь и добыча. Ружья и топоры несли они, чтобы проливать кровь, цѣлые обозы телѣгъ шли за ними, чтобы увезти добычу…

Впереди ѣхалъ предводитель, худой, черный, высокій, верхомъ на конѣ. Онъ махнулъ цыганамъ, чтобы они замолкли.

— Эй, мусульманинъ, иди сюда! — крикнулъ онъ Огнянову. — Огняновъ съ низкимъ поклономъ приблизился.

— Откуда идешь?

— Изъ Текіи.

— Что тамъ?

— Ничего… Все хорошо, слава Богу.

— Ты куда идешь?

— Въ Карлово.

— Возвращайся съ нами…

Огняновъ невольно поблѣднѣлъ.

— Бей ефенди, дай волю у…

— Назадъ! — закричалъ Тосунь-бей, пришпорилъ коня и тронулъ вперед.

Орда снова двинулась. Музыка и барабаны загремѣли.

XXXVI.
Еще одна попытка.

Въ тотъ же вечерь прибыла въ Рахманлари орда Тосунь-бея; по дорогѣ она еще болѣе увеличилась числомъ и еще сильнѣе сталъ ея фанатизмъ. Въ Рахманлари она соединилась съ ожидавшей ее такъ другой ордой. Такимъ образомъ, на другой день на клисурцевъ должны были напасть болѣе двухъ тысячъ турокъ.

Село было биткомъ набито народомъ. Оно едва могло вмѣстить новыхъ гостей. Такъ какъ ночь была ясная, то многіе легли спать подъ открытым небомъ.

Тоже сдѣлалъ, поневолѣ, и Огняновъ.

Онъ лежалъ одинъ, какъ разъ противъ корчмы, которую держалъ бѣлоцерковчанинъ.

Окна корчмы еще свѣтились. Внутри было полно народу.

Но Огняновъ не могъ заснуть. И онъ рѣшилъ не спать. Онъ долженъ былъ еще въ эту же ночь выбраться изъ этой толпы; завтра уже будетъ поздно.

И онъ напрягалъ свою мысль и думалъ, какъ пробраться черезъ густую стражу, которая охраняла выходы изъ села.

Это, благодаря его близкому знакомству съ язывомъ и обычаями турокъ, онъ могъ устроить; но, увы! какая польза изъ этого, что онъ спасетъ себя, что онъ вернется здравымъ и невредимымъ на свое укрѣпленіе!

Бѣлая-Церковь не подниметъ возстанія, а Клисуры погибнутъ неминуемо.

Попытаться въ эту же ночь пробраться въ Бѣлую-Церковь было невозможно: стража восточной окраины села получила приказъ никого не пропускать: этотъ приказъ имѣлъ цѣлью помѣшать дезертирству… Ждать слѣдующаго дня было бы еще безполезнѣе. Да онъ и не могъ не быть среди защитниковъ Клисуръ въ такой важный для нихъ день. Его отсутствіе сочли бы за бѣгство, за подлость. Нѣтъ, невозможно. Но какъ же сообщить что-нибудь въ Бѣлую-Церковь? Нельзя ли, однако, сдѣлать еще одну, послѣднюю попытку?

И Огняновь страшно напрягалъ свою голову.

Наконецъ, его осѣнила счастливая мысль. Хотя осуществленіе ея представляло большую трудность, но важность задачи заслуживала и усилій и риска; да, большого риска, потому что, прежде всего, приходилось довѣрить судьбу свою ненадежному корчмарю. Онъ рѣшилъ просить корчмаря, чтобы тотъ отправилъ завтра утром одного изъ сыновей своихъ въ Бѣлую-Церковь.

Къ счастью, онъ былъ знакомъ съ этимъ корчмаремъ и его семьей, такъ какъ былъ учителемъ старшаго его сына.

Онъ всталь, вошелъ въ калитку, прошоль черезъ дворъ и приблизился въ маленькому окошку комнатки, находящейся въ глубинѣ двора. Но случай пришелъ ему на помощь. Дверь отворилась и показалась женская фигура.

Огняновъ узналъ хозяйку дома.

Она направилась въ конюшню съ корытомъ ячменя въ рукахъ.

Въ темнота она его или совсѣмъ не замѣтила, или приняла за турка, вышедшаго посмотрѣть коня своего.

Огняновь подошелъ къ ней и проговорилъ ясно, по болгарски:

— Добрый вечеръ, тетка Авраамице!

Та обернулась изумленная, вѣрнѣе, испуганная.

— Не признаете меня? — прибавиль онъ мягкимъ голосомъ, чтобъ успокоить ее. — И онъ себя назвалъ:

— Учитель вашего Нанка… Огняновъ…

— Кто, графъ? — спросила она съ изумленіемъ, поставивъ корыто на землю; — но ты зачѣмъ здѣсь?

Но тотъ часъ она спохватилась.

— Идемъ, идемъ въ хату… Постой, только подсыплю ячменя коню, а потомъ зайдемъ къ намъ…

Черезъ минуту Авраамица и Огняновъ входили черезъ маленькую переднюю въ темную маленькую комнату.

Хозяйка чиркнула спичкой и зажгла жестяную керосиновую лампочку, которая тотчасъ освѣтила комнату и гостя.

— Черезъ эту дверцу выйдешь въ нашъ садикъ, а оттуда черезъ плетень на улицу… Знай это, коли понадобится, — шепнула Авраамица и показала Огнянову на маленькую и очень низкую дверцу, черезъ которую человѣкъ могъ пройти, только согнувшись вдвое…

— А что тебѣ надобно туть? — спросила она.

— Я шелъ изъ Клисуръ въ Бѣлую-Церковь… Тосунъ-бей меня встрѣтилъ и повернулъ назад.

На ея радушный пріемъ Огняновъ счелъ своимъ долгомъ отвѣтить полной откровенностью. Да безъ нея онъ бы ничего не могъ сдѣлать…

— Можешь ли ты отправить кого-нибудь, Нанка или Кузмана въ Бѣлую-Церковь завтра утромъ?

Мать посмотрѣла на него съ недоумѣніемъ. На лицѣ ея изобразилось безпокойство.

— А зачѣмъ ты его пошлешь туда?

— Онъ только занесеть письмецо къ одному моему человѣку, а потомъ сейчасъ вернется назадъ. Завтра въ полдень онъ будетъ дома.

Туть Авраамица вспомнила первыя слова Бойча и догадалась, съ какимъ порученіемъ пошлетъ онь въ Бѣлую-Церковь ея сына. Лицо ея сдѣлалось озабоченнымъ.

— Надо, учитель, спросить у отца объ этомъ дѣлѣ.

— Прошу тебя, тетка Авраамице, не говори объ этомъ бай Аврааму. Не можешь ли тихонько вызвать Нанка ко мнѣ?

Огняновъ зналъ, что бывший его ученик обожалъ его и сдѣлаетъ все, о чемъ онъ его попросить.

Лицо хозяйки сдѣлалось строгимъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, не будетъ безъ Авраамовой воли.

Время шло и нужно было успѣть во время выбраться изъ этого села. Онъ рѣшилъ поскорѣе выяснить вопросъ.

— Тетка Авраамице, позови бай Авраама на минутку, я съ нимъ поговорю.

XXXVII.
Авраамъ.

Огняновъ остался одинх. Онъ рѣшилъ и съ Авраамомъ говорить откровенно.

Дверь открылась и корчмарь вошелъ. По его толстому красному лицу расплылась улыбка.

— О, добро пожаловать, графъ, добро пожаловать! Здоровъ ли ты, живешь какъ… Хорошо сдѣлалъ, что зашель повидаться, потолковать… Очень радъ, очень радъ я… Всѣ рады, и жена рада, и дѣти рады: Нанко уже съ полгода тебя не видѣлъ… Ты его учитель и наставник.... Добро пожаловать, добро пожаловать… Гляди…

Восторженныя изліянія корчмаря не знали границъ.

Огняновъ былъ въ восхищеніи. Он смѣло приступалъ къ дѣлу и въ короткихъ словахъ изложилъ Аврааму положеніе возстанія и свою просьбу.

Лицо Авраама расплывалось все болѣе и болѣе отъ удовольствія и и счастья.

— Ладно, ладно, а то какже? И говорить не надо. Кто же не хочетъ помочь народу?.. Пошлемъ Нанка. Онъ похитрѣе, такъ какъ старше.

Корчмарь вынулъ изъ кармана кусокъ скомканной бумаги, поставилъ передъ Огняновымъ чернильницу и сказалъ:

— Ты напиши письмо, а я сбѣгаю въ лавку; эти собаки, знаешь, какіе мошенники.

Огняновъ быстро написалъ записку.

«Возстаніе въ полномъ разгарѣ! Не медлите ни одной минуты: возгласите возстаніе тотчасъ же, одинъ отрядъ пусть ударить въ тылъ Тосунъ — бея; другой пусть подыметъ села. Бодрость и вѣра!.. Скоро и я приду въ вамъ умереть за Болгарію. Да здравствует революція!

Огняновъ».

Онъ поздравлялъ себя съ удачей; никогда не предполагалъ онъ такой готовности и патріотизма в Авраамѣ. Онъ теперь съ нетерпѣніемъ прислушивался въ ожиданіи отца и сына.

Вдругъ въ сосѣдней комнатѣ раздался раздирающій женскій плачъ.

Огняновь дрогнулъ.

Овъ узналъ голосъ Авраамицы.

Чѣмъ объяснить эти крики и рыданіе?

Невольный страхъ охватилъ его.

Онъ снова прислушался; до него донеслись изъ корридора какіе-то глухіе шаги.

Тогда он подошелъ къ низенькой дверцѣ и толкнулъ ее. Дверь не отворилась. Онъ ее толкнуль сильнѣе. Но она стояла, какъ закованная. Ужась охватилъ его, морозъ пробѣжалъ по тѣлу.

— Предали меня, — простоналъ онъ.

Въ этотъ моментъ какой-то шумъ послышался за дверцей. Какъ будто вкладывали ключъ. Вдругъ она открылась, и въ отверстіе дунуль ночной. вѣтерокъ. Огняновъ вперилъ глаза въ темную дыру. Въ ней показалась голова.

Это была Авраамица.

— Выходи, — шепнула она тихо. Какъ слабо ни свѣтила лампочка, Огняновъ, однако, замѣтилъ, что на глазахъ женщины сверкали слезы.

Онъ вышелъ и очутился въ садикѣ.

— Вотъ сюда, — проговорила тихо Авраамица, указывая ему на сливу у плетня.

И она исчезла во мракѣ.

XXXVIII.
Ночь.

Было уже далеко за полночь, когда Огняновь добрался, наконецъ, до своего укрѣпленія.

Защитники его еще бодрствовали, лежа на коврикахъ и рогожкахъ, принесенныхъ изъ дому. Закутавшись въ бурки, они тихо бесѣдовали, устремивъ глаза къ безлунному звѣздному небу. Огняновъ безшумно пробрался среди нихъ и, разбитый физически и нравственно, повалился, какъ убитый, на землю.

— Боже мой, Боже мой, — думалъ онъ, кутаясь отъ холода въ свою бурку. Какое стеченіе обстоятельствъ! какія разочарованія! какія измѣны!.. И послѣ этого хлопочи о своей жизни, береги себя!.. Завтра сраженіе, и я уже предвижу конецъ его…

Холодный вѣтерь печально обвѣвалъ задремавшую землю. Окрестныя горы издавали глухой и зловѣщій шумъ, дѣлавшій мракъ еще болѣе могильнымъ. Казалось, всѣ горы, скалы и долины стонали въ ужасѣ. Звѣзды на небѣ пугливо и безпокойно трепетали. Время отъ времени ночная птица кинется въ кустахъ, и снова водворится мертвая тишина. Только горный вѣтеръ глухо, печально шумѣлъ надъ головами лежавшихь въ окопахъ повстанцевъ, подобно далекому стенанію. Это стенаніе болѣзненно отзывалось въ душѣ ихъ, и они пугливо вскакивали и озирались въ ночномъ мракѣ. И снова охватывила ихъ безпокойная дремота, полная блѣдныхъ призраковъ ужаса, прерываемая ледяными поцѣлуями вѣтра и холодной дрожью.

XXXIX.
Утро.

Не смотря на тревожное состояніе, Огняновъ проспалъ часа два глубокимъ сномъ. Такимъ сномъ, говорять, засыпаютъ и осужденные наканунѣ казни. На зарѣ онъ проснулся и оглядѣлся вокруг. Природа пробуждалась. Разсвѣтало. Въ блѣдно-синемъ небѣ исчезла послѣдняя звѣзда…

Огняновъ всталъ, посмотрѣлъ на лежащихъ повстанцевъ, закутанныхъ въ свои козьи мѣха и бурки, и направился къ Злому-Долу. Онъ шелъ обсудить положеніе военнымъ совѣтомъ.

Наступило утро. Засіяло солнце.

На укрѣпленіи всѣ повстанцы уже были на ногахъ, и принялись подъ надзоромъ десятника, за работу; они рыли новые окопы, ставшіе нужными, такъ какъ число повстанцевъ увеличилось новымъ небольшимъ отрядомъ, прибывщимъ въ эту ночь. Повстанцы имѣли сегодня видъ болѣе бодрый. Марчевъ шепнулъ имъ, что Огняновъ сдѣлалъ рекогносцировку по ту сторону Текіи и онъ узналъ положительно, что сегодня поднимется и Бѣлая-Церковь… Это извѣстіе нѣсколько вернуло бодрость. Молодежь пріободрилась, лица сдѣлались болѣе веселыми, нѣкоторые даже запѣли разныя забавныя пѣсни. Свойственный болгарамъ юморъ не замедлилъ проявиться…

Въ это время дальняя стража стала дѣлать укрѣпленіямъ условные знаки, что непріятель показался. Двое изъ этой стражи добѣжали къ Злому-Долу сообщить подробности военному совѣту. Лишь только они прибѣжали въ Злой-Долъ, со стороны Рахманларъ показались два конныхъ турецкихъ отряда, по двадцати человѣкъ въ каждомъ. Одинъ шелъ по дорогѣ, другой — лѣсомъ. Повстанцы съ волненіемъ слѣдили, не покажутся ли новыя силы вслѣдъ за конницей. Но никого больше не было видно.

Тотчасъ два пѣшихъ отряда, болѣе сильныхъ по численности, чѣмъ турецкіе, спустились съ укрѣпленія, чтобы встрѣтить турокъ. Третій отрядъ спустился съ Злого-Дола.

Турки остановились, увидѣвъ болгарскіе отряды, и отступили.

— Жарко стало имъ, — замѣтили нѣкоторые радостно.

— И сегодня не будеть сраженія…

— Кажется мнѣ, что Бѣлая-Церковь надѣлала имъ хлопот.

И укрѣпленіе снова закипѣло дѣятельностью и веселыми разговорами.

XL.
Бой.

Солнце припекало. Съ правой стороны отъ баттареи Огняновъ и нѣсколько другихъ повстанцевъ, обливаясь потомъ, спѣшили докончить новый окопъ. Какъ мы говорили, еще ночью имъ было послано военнымъ совѣтомъ подкрѣпленіе въ десять человѣкъ, и не хватало поэтому шанцевъ.

— Учитель! — окликнуль его 50-ти лѣтній селянинъ.

Огняновъ обернулся.

— Чего тебѣ, дѣдо Марине?

Вериговчанинъ подать бумажку, сложенную вчетверо.

— Письмо тебѣ.

— Кто его принесъ? — спросилъ Бойчо, прежде чѣмъ развернуть бумажку.

— Иванъ Боримечка. Онъ еще ночью тебя искалъ, да не нашелъ, такъ далъ мнѣ, просилъ передать тебѣ, какъ придешь.

— Говорилъ онъ тебѣ отъ кого оно?

— Оть учительницы.

Сердце Огнянова сжалось отъ боли. Онъ скомкалъ судорожно письмо съ намѣреніемъ его бросить, но вспомнилъ, что кругомъ смотрять, сунуль его въ карманъ. Затѣмъ, онъ лихорадочно принялся работать, чтобы заглушить мучительную боль души…

— И откуда эта Рада въ такой моментъ!.. Зачѣмъ она пишеть, чего она хочетъ отъ меня?.. Развѣ я не буду сражаться, не встрѣчу враговъ, не найду смерти… развѣ не окончится скоро все для меня?..

Въ это время въ рядахъ повстанцевъ произошло что-то особенное. Всѣ столпились на насыпи и безпокойно смотрѣли на восток.

Огняновъ поднялъ голову и также сталь всматриваться въ далекіе холмы. Тамъ дальняя стража давала тревожные сигналы. Черезъ минуту раздалось нѣсколько ружейныхъ выстрѣловъ — условный знакъ, что показался сильный непріятель.

Скоро она начала быстро отступать, с крикомъ: — турки; много, много турокъ!

Повстанцы оробѣли. Они принялись метаться, блѣдные, въ разныя стороны.

— По мѣстамъ! — заревѣлъ Огняновъ, схвативъ мартинку съ козелъ.

Этотъ крикъ привелъ въ себя повстанцевъ, и они начали становиться въ ложементы.

Прибѣжали, запыхавшись, и часовые сь аванпостовъ. Огняновъ ихъ встрѣтилъ.

— Кого вы видѣли?

— Турокъ! Страшная уйма идеть на насъ… тысяча будетъ ихъ… Вся дорога почернѣла отъ башибузуковъ…

Огняновъ мигнулъ имъ, чтобъ замолчали.

— На мѣста! Къ оружію! — скомандовалъ повелительно Бойчо.

Всѣ размѣстились по ложементамъ. Дѣйствительно, далеко на главной дорогѣ показалась голова густой колонны; она вытягивалась и выползала все длиннѣе и длиннѣе, какъ безконечная гусеница… Это была орда Тосунъ-бея… Чѣмъ болѣе она приближалась, тѣмъ яснѣе становилась ея численность… Турки шли по четыре въ рядъ, съ двадцатью малыми и тремя большими знаменами бѣлаго, краснаго, зеленаго и другихъ цвѣтовъ. Скоро они покрыли всю дорогу отъ Кулы до Бѣлой Воды, приблизительно два километра длиною.

Произошелъ новый переполохъ среди повстанцевъ. Никто болѣе не оставался спокойно на мѣстѣ. Всякій вскакивалъ и пугливо озирался на товарищей и на враговъ.

Только свирѣный взглядь Огнянова сдерживалъ ихъ нѣсколько.

Черная колонна продолжала подвигаться по дорогѣ, недалеко отъ колодца, находящагося на ружейный выстрѣлъ отъ укрѣпленій.

Тогда со Злого-Дола раздалось нѣсколько выстрѣловъ изъ дальнобойныхъ ружей; тотчасъ, по командѣ Огнянова, грянуло и наше укрѣпленіе. Густой дымъ застлалъ насыпи, и громкое эхо огласило окрестности.

Нѣсколько человѣкъ упало въ передних рядахъ колонны…

Въ это время Огняновъ замѣтилъ трехъ человѣкъ, спускавшихся къ долинѣ Старой Рѣки. Эти были дезертиры, воспользовавшіеся первой суматохой и дымомъ.

Въ нѣсколько скачковъ добѣжалъ онъ до обрыва, подъ которымъ находился долъ. Бѣглецы шли другъ за другомъ по тѣсной тропинкѣ, извивавшейся между рытвинами.

— Назадъ! Вернитесь, или я васъ застрѣлю! — крикнулъ онъ и прицѣлился въ нихъ.

Бѣглецы обернулись и остановились, какъ окаменѣлые. Они оставили свои ружья на верху. Огняновъ узналъ въ одномъ изъ нихъ дьякона Викентія, обритаго и въ холщевой одеждѣ повстанцевъ. Бѣдный парень покраснѣлъ до ушей.

Они машинально повернули свои шаги назадъ.

— Дѣдо Марине, приведи сюда этихъ трусовъ и уложи ихъ въ окопы… Если кто-нибудь изъ нихъ крикнетъ, даю тебѣ право размозжить ему голову, — и Огняновъ поспѣшно занялъ свое мѣсто.

Это внушительное поведеніе начальника смирило другихъ повстанцевъ. Они сдѣлали усиліе надъ собою, чтобы скрыть проявленіе страха; губы у многихъ были закусаны до крови.

Турки не сдѣлали еще ни одного выстрѣла. Паденіе нѣкоторыхъ изъ нихъ отъ перваго залпа съ укрѣпленій причинило минутное замѣшательство въ переднихъ рядахъ. Раненые были отнесены къ оградами розовыхъ садовъ, и турки поспѣшно отступили назадъ. Эта первая удача пріободрила повстанцевъ и они продолжали поддерживать энергический огонь противъ непріятеля. Отъ непрестанныхъ выстрѣловъ всѣ горы и холмы дрожали. Бѣлыя облака, окутывающія вершины холмовъ, обозначали укрѣпленія. Стрѣльба продолжалась и тогда, когда турки отступили за черту выстрѣла.

На изрядномъ разстояніи, позади пѣхоты, виднѣлось нѣсколько конныхъ. Это былъ главный штабъ Тосунъ-бея. Орда отступила въ нимъ и расположилась вокругъ. Тамъ она густой толпой простояла довольно долгое время. Видно было, что происходило совѣщаніе и что планъ нападенія измѣнялся. Орда, наконецъ, зашевелилась и распалась на нѣсколько частей. По данному знаку, всѣ эти отряды въ разсыпную, съ бѣшеными криками и съ страшной стремительностью, бросились вперед. Одни бѣжали къ голымъ холмамъ, другіе къ оврагамъ Старой рѣки, отворяющимъ проходъ къ Клисурамъ, третьи къ Злому-Долу, четвертые — къ нашему укрѣпленію. Повстанцы встрѣтили ихъ залпомъ еще издали, но турки начали стрѣлять только тогда, когда вошли въ черту ружейнаго выстрѣла. Облака дыма совершенно скрыли отъ глазъ турокъ укрѣпленія, однако, число стрѣляющихъ изъ послѣднихъ все уменьшалось и уменьшалось. Огняновъ, съ лицомъ, запачканнымъ грязью и порохомъ, покрытый потомъ, опьяненный запахомъ крови и оглушенный свистомъ пуль, летавшихъ надъ головой его, то выпрямлялся и разряжалъ свою мартинку, то снова скрывался въ шанцахъ.

Время отъ времени онъ кричалъ, не оглядываясь, кругомъ себя.

— Братья, смѣлѣй! Бейте, стрѣляйте!

Внезапно онь услышалъ подлѣ себя голосъ дѣда Марина, который говорилъ кому-то:

— Парень, ниже, ниже стой. Еще тебя ударять!

Огняновъ невольно обернулся направо и въ разрѣженномъ вѣтеркомъ дыму увидѣлъ повстанника, который, стоя прямо, не наклоняясь, стрѣлялъ въ непріятеля, совершенно открытый вражескимъ пулямъ. Эта смѣлость граничила съ безуміемъ.

Огняновъ, изумленный, узналъ Кандова.

Пораженный, онъ машинально подошелъ къ нему и въ дыму протянулъ ему руку и сказалъ:

— Братъ, дай руку.

Студенть обернулся, посмотрѣлъ тихо, холодно на Огнянова и, однако, сильно стиснуль ему руку.

Струйка крови облила руку Огнянова, когда онъ держалъ руку Кандова. Эта струйка текла изъ рукава студента.

Огняновъ замѣтиль кровь, но это его не удивило, онъ даже не понялъ значенія этой струйки теплой крови. Гораздо больше его поразило то, что онъ увидѣлъ Кандова здѣсь.

Дѣйствительно, студентъ, послан- ный сюда въ эту ночь въ числѣ дру- гихъ военнымъ совѣтомъ, еще не былъ замѣтенъ Бойчо, который все утро былъ всецѣло поглощенъ хло- потами по своему укрѣпленію.

Огняновъ отошелъ и посмотрѣлъ вокругъ себя. Тогда онъ замѣтилъ, что окопы были почти пусты. Повстанцы исчезли изъ укрѣпленія. Только пять-шесть душъ оставалось въ шанцахъ и поддерживало замиравшій огонь. Выстрѣлы рѣдѣли и на другихъ укрѣпленіяхъ, тоже оставленныхъ своими защитниками. Вмѣсто того, непріятельскія пули изобильнѣе летали и дѣлали опаснымъ пребываніе въ окопахъ.

Огняновъ, обезумѣвшій отъ ярости и полный отчаянія, поддерживалъ вмѣстѣ съ нѣсколькими оставшимися храбрецами, неравную борьбу, рѣшивъ умереть на мѣстѣ. Такимъ образомъ, это укрѣпленіе, одно из всѣхъ восточныхъ, продолжало еще дымиться.

— Матушка! — простоналъ кто-то болѣзненно подлѣ него.

Огняновъ вздрогнулъ отъ этого стона и обернулся въ ту сторону, откуда онъ раздался.

Въ окопы упалъ навзничь Викентій. Струйка крови текла изъ его шеи, окрашивая землю. Пуля ударила его смертельно. Эта кровь смыла позоръ его.

Дѣдъ Маринъ снесъ его въ сторону, чтобы кто-нибудь отнесъ его въ городъ. Но никого не было на укрѣпленіи. Вершина была безлюдна.

Опустѣвшіе ложементы были мертвенно нѣмы. Только рѣлкіе выстрѣлы съ другихъ высотъ, въ сѣверу и западу отъ города, присоединялись въ выстрѣламъ съ укрѣпленія Огнянова, которое привлекало теперь непріятельскія пули, какъ магнитъ привлекаетъ желѣзныя опилки. Турки наступали и стрѣляли непрерывно. Они осторожно пробирались черезъ виноградники и розовые кусты, отдѣлявшіе ихъ отъ укрѣпленія, прятались за случайными заслонами, ложились инстинктивно, лишь только замѣчали, что еще какое-нибудь укрѣпленіе дымится. Одно за другимъ занимали они укрѣпленія и, вмѣсто повстанцевъ или ихъ труповъ, находили тамъ оружіе, одежды, припасы и всякую добычу. Нашли они и черешневыя пушки, по двѣ, по три на каждомъ укрѣпленіи. Онѣ стояли еще неразряженными, такъ какъ никому въ голову не приходило поднести огонь къ фитилю, да и духу ни у кого не хватило. Тоже было и съ баттареей Огнянова.

Турки показались и на высотахъ Шайковца и надъ самымъ городомъ. Съ улицы его раздались выстрѣлы противъ нихъ, свалившіе знаменоносца и еще одного. Но судьба сраженія и города была рѣшена уже въ пользу Тосунъ-бея и его полчища.

XLI.
Рада.

Лишь только первые выстрѣлы возвѣстили городу, что фатальный бой начался, народъ, охваченный безумной паникой, ударился бѣжать въ Копривщину черезъ Вермишницу, узкое ущелье въ Средней Горѣ, изъ котораго вытекаетъ рѣка того же имени и впадаетъ въ Старую, къ юго-западу оть города.

Госпожа Муратлійская, у которой Рада гостила, собрала наскоро своихъ дѣтей и болѣе дѣнныя вещи, чтобы бѣжать вмѣстѣ съ другими. Она зашла за Радой. Но не смотря на всѣ ея просьбы, Рада не хотѣла слѣдовать за ней; она рѣшила остаться на мѣстѣ… Добрая госпожа Муратлійская со слезами на глазахъ молила ее двинуться вмѣстѣ, она не могла предоставить ее такой страшной участи. Турки уже были на высотахъ и всякая минута была дорога.

— Иди, иди, Анице, отведи дѣтей… прошу тебя, оставь меня, — твердила Рада и толкала къ дверямъ Муратлійскую.

Госпожа Муратлійская съ ужасомъ смотрѣла на нее и ломала руки въ отчаяніи. Изъ оконъ видно было, какъ турки уже спускаются къ городу. Она не знала, что ей дѣлать.

Очевидно, только отчаяніе могло довести Раду до такого упорства.

Единственнымъ утѣшеніемъ для нее были свиданія съ Стайкой, женой Боримечки, ея сосѣдки. Боримечка раза три спускался въ городъ съ разными порученіями и по дорогѣ заходилъ къ женѣ и, между прочимъ, сообщаль кое-что объ Огняновѣ. Такимъ образомъ, черезъ Стайку Рада узнавала объ Огняновѣ, что онъ живъ и здоровъ, что онъ очень занять, но ничего болѣе она не знала. За эти шесть дней, долгихъ какъ вѣка, вмѣстѣ съ муками, росла и ея любовь къ Бойчо, столько же несчастному, сколько доблестному. Эта страсть перешла въ культъ.

Вчера она въ первый разъ видѣла Ивана Боримечку, дала волю своему чувству и плакала передъ нимъ горячими слезами. Добрый Иванъ утѣшалъ ее, какъ могъ, и обѣщалъ немедленно передать Бойчо ея письмо, наскоро написанное карандашемь. Но она не получила ни словечка въ отвѣтъ.

Въ это время послышались крики на улицѣ. Муратлійская посмотрѣла въ окно; то были повстанцы; она спросила одного изъ нихъ:

— Бай Христо, что на верху? Гдѣ теперь Огняновъ? Куда ты бѣжишь?

Повстанникъ поспѣшно проговорил:

— Прахъ, рѣзня, Аничке! Огняновъ, бѣдный, наверху остался… Бѣгите скорѣе въ Вермишницѣ! — и повстанцы исчезли. Очевидно, бай Христо былъ изъ укрѣпленія Огнянова. Рада зарыдала, какъ безумная. Госпожа Муратлійская, послѣ новыхъ безплодныхъ усилій увести ее, покинула свой домъ.

И было уже время, такъ какъ скоро Рада услышала отчаянные крики женшинъ, донесшіеся съ сѣверной стороны города, уже занятаго турками. Подавленная горемъ и безсильная стояла она передъ окномъ; въ это время толпа башибузуковъ пронеслась мимо, догнала двухъ болгаръ и отрѣзала имъ головы… Она хорошо замѣтила, какъ что-то красное хлынуло изъ горла упавшихъ, она видѣла смерть, ужасную смерть, въ самомъ ужасномъ ея видѣ, и безумный страхъ ею овладѣлъ… Чувство самосохраненія, желаніе жить, пробудились со стихійной силою въ молодой дѣвушкѣ, и задушили всѣ ея другія чувства, парализировали всю ея рѣшимость умереть, порожденную недавнимъ отчаяніемъ. Бѣжать, скорѣе бѣжать отъ смерти или отъ позорной жизни, которую подарили бы ей эти сластолюбивые разбойники…

Она отворила дверь, чтобы спуститься по лѣстницѣ, но въ этотъ моментъ ворота загремѣли, съ страшнымъ трескомъ раскрылись и сквозь вѣтви деревьевъ она увидѣла вооруженнаго баши-бузука и за нимъ еще кого-то, которые быстро направились къ лѣстницѣ, гдѣ она стояла окаменѣлая. Она очнулась, повернула обратно въ комнату, прихлопнула за собою дверь, заперла ее на ключь и, полуживая отъ ужаса, отбѣжала въ противоположный уголъ. Едва успѣла она это сдѣлать, какъ начали стучать и ломаться въ двери, и звѣрскій страшный голось заревѣлъ за ними… Дверь не открывалась, тѣ, которые стояли за ней, принялись трясти и ломать ее чѣмъ-то похожимъ на топорь, она заскрипѣла, затрещала, дала широкую трещину, и сквозь эту трещину показалось дуло ружья, которымъ кто-то старался выломать двери. Рада слышала, какъ трещали сухія доски, поддававшіяся напору желѣза, увидѣла огромную ногу, просунувшуюся въ комнату; врагъ уже входилъ.

Тогда невыразимый ужасъ охватилъ ее и помрачилъ ея разсудокъ. Смерть ей показалась теперь въ тысячу разъ желаннѣе, чѣмъ то, что приближалось… Она бросилась къ иконостасу, зажгла спичку у горящей лампадки и быстро вернулась въ уголъ. Тамъ, на столѣ былъ сваленъ цѣлый мѣшокъ съ порохомъ, забытый, вѣроятно, повстанцами. Рада подбѣжала къ нему, взяла въ лѣвую руку спичку, а указательнымъ пальцемъ правой принялась ковырять съ завязанномъ углу мѣшка, чтобы сдѣлать дырку, черезъ которую можно было бы зажечь порохъ. Тотчасъ же образовалась дырка. Въ этотъ мигъ дверь съ страшнымъ шумомъ упала на землю, и человѣкъ исполинскаго роста ворвался въ комнату.

Иванъ Боримечка устремился къ Радѣ.

Позади него была Стайка.

Рада ихъ не видѣла и поднесла спичку къ пороху.

XLII.
Двѣ рѣки.

А въ это самое время Огняновъ былъ уже далеко въ горахъ.

Онъ послѣдній отступилъ съ укрѣпленія; когда турки уже взбира лись на насыпь и другой ихъ отрядъ занялъ сосѣднее укрѣпленіе и стрѣ ляль въ него — окровавленный, покрытый грязью, черный отъ пороха и дыма, онъ какимъ то чудомъ уцѣлѣлъ и избѣжалъ руки врагов и пуль… Онъ искалъ смерти, по инстинктъ самосохраненія, который въ такую минуту сильнѣе воли, спасъ его.

Теперь онъ находился на Вермишницѣ, на лѣвомъ ея склонѣ, у подножія котораго протекала рѣчка.

По лицу его, покрытому кровью, порохомъ, потомъ и пылью, текли теперь слезы.

Огняновъ плакалъ.

Онъ стоялъ, съ непокрытой головой и смотрѣлъ на ужасную картину крушенія революціи.

Внизу на долинѣ безпорядочная толпа мужчинъ, женщинъ и дѣтей, охваченная безумнымъ страхомъ, искала спасенья въ горахъ. Ихъ вопли и крики ясно доносились до него.

Вдали — Клисуры въ пламени.

Внезапно, взглядъ его упалъ на правую его руку, облитую кровью. Онъ понялъ, что это была кровь Кандова. И въ тотъ же мигъ мысль его перешла на Раду… Ужасъ его охватиль. Онъ сунуль руку въ карманъ и вынуль скомканное письмо Рады. Онъ развернулъ его и прочиталъ слѣдующія, написанныя карандашомъ, рукой ослабѣвшей и дрожащей, строки:

«Бойчо!

«Ты съ презрѣніемъ отвернулся отъ меня. Безъ тебя я не могу жить… Молю тебя, пошли мнѣ хоть одно словечко отъ тебя… Если велишь, я буду жить… Я невинна… — Отвѣть мнѣ, Бойчо, я переживаю страшные часы… Если нѣтъ, прощай, прощай, обожаемый, я похороню себя подъ развалинами Клисуръ…

Рада».

Невыразимая скорбь переполнила душу Огнянова. Онъ устремиль взглядъ на городъ, гдѣ пожары становились все чаще. На разныхъ точкахъ города новые огни подымались надъ крышами и лизали своими блѣдно-красными языками воздухъ. Черныя облака дыма разстилались надъ городомъ и сливались съ тучами, застлавшими все небо; начались раннія сумерки. Пожаръ съ большой быстротой распространялся во всѣ стороны. Кровавая заря отражалась на обрывахъ и скалахъ Рибарицы и въ волнахъ Старой-рѣки… Огняновъ сталь искать глазами двухъ-этажный домъ, гдѣ жила Муратлійская. Онъ скоро его нашелъ и съ трепетомъ узналъ два окна комнаты Рады. Домъ еще не былъ охвачень огнемъ, но вблизи уже горѣли дома, и огонь быстро добирался до него.

— Ахъ, она, несчастная, еще тамъ!.. Ужасно! Ужасно!..

И она бросился внизъ по обрыву въ долину. Онъ спустился или, вѣрнѣе, скатился съ горы и пошелъ назадъ, къ устью рѣки, къ Клисурамъ.

Ущелье Вермишницы было переполненно бѣглецами обоихъ половъ, всѣхъ возрастовъ и состояній. Эта перепуганная масса людей, растянувшаяся вдоль всей рѣки, походила на другую рѣку, текущую въ противоположномъ первой направленіи. Паническій страхъ обезлюдилъ Клисуры и наполнилъ людьми это горное ущелье.

Всѣ бѣжали, всѣ мчались, обезумѣвъ отъ ужаса и задыхаясь, какъ люди, за которыми гонятся по пятамъ. Одни убѣжали въ томъ, въ чемъ были, другіе — обремененные всякими узлами, домашними вещами и разнымъ хламомъ, часто съ совсѣмъ даже безполезными вещами, взятыми въ суматохѣ. Мѣстами, это доходило до комизма. Такъ, одинъ зажиточный домохозяинъ тащилъ подъ мышками стѣнные часы — все, что онъ захватилъ изъ дому. Въ другомъ мѣстѣ, одна женщина носила съ собою сито, которое ей не мало мѣшало въ ея бѣгствѣ. Не много далѣе Огнянов наткнулся на грудного ребенка, посинѣвшаго отъ крика, котораго мать бросила, вѣроятно, чтобы ей легче было бѣжать… Старухи, молодые мужчины и женщины проходили мимо этого несчастнаго созданія, но никто не обращалъ на него вниманія. Всякій думалъ только о себѣ. Страхъ ожесточаетъ сердца, это наивысшая, наиболѣе безобразная форма эгоизма…

Огняновъ машинально нагнулся, поднялъ ребенка и побѣжалъ дальше…

Какъ бы въ довершеніе всѣхъ бѣдъ, полилъ какъ изъ ведра дождь. Онъ ударилъ надъ головами измученныхъ бѣглецовъ и наполнилъ дикимъ эхомъ горы. Непогода усиливалась съ минуты на минуту; съ обрывовъ побѣжали мутные потоки къ рѣкѣ и залили ущелье. Несчастные бѣглецы, промокшіе до нитки, окоченѣвшіе отъ холода, продолжали свое бѣгство по липкой грязи… Плачъ и вопли еще болѣе усилились…

Скалы повторяли дикіе вопли страданія и бури, въ которымъ еще присоединился шумъ вздувшейся рѣки. Неожиданно Огняновъ узналъ одну встрѣчную женщину — перваго человѣка, котораго онъ узналъ въ этой сутолокѣ. Это была госпожа Муратлійская; она держала грудного ребенка на рукахъ, остальные трое дѣтей шли за ней. Огняновъ перешелъ черезъ мутную рѣчку и обратился къ измученной женщинѣ со словами:

— Гдѣ Рада?

Она раскрыла ротъ, чтобы отвѣтить, но отъ утомленія не могла ничего произнести. Она ему показала только пальцемъ на городъ.

— У васъ?

— Тамъ, тамъ, скорѣй… — съ трудомъ пробормотала она.

Въ другое время госпожа Муратлійская, женщина весьма слабаго здоровья, едва ли была бы въ состояніи одолѣть такую дорогу. Но теперь энергія замѣняла мышцы… И ея энергія вдохновляла также ея прекрасныхъ, какъ ангелы, дѣтей…

— Куда несешь ты ребенка? — спросила она слабымъ голосомъ, за глушаемымъ дождемъ.

Огняновъ посмотрѣлъ на него. Онъ лишь теперь увидѣлъ, что откуда-то взялъ ребенка и тащилъ, не зная куда; лишь теперь онъ почувствовалъ его, услыхалъ его пискливый плачъ.

Онъ недоумѣвающе посмотрѣлъ на Муратлійскую.

— Дай его, дай мнѣ…

И она взяла ребенка, прижала его къ лѣвой своей груди, а къ правой своего собственнаго, и возобновила путешествіе.

Было уже темно, когда Огняновъ пришелъ къ устью рѣки Вермишницы. Съ этого мѣста видѣнъ былъ весь город. Дождь погасилъ огонь; только кое-гдѣ уцѣлѣвшіе подъ крышами огоньки еще бросали чрезъ окна на потемнѣвшій городъ красноватые снопы свѣта…

Время отъ времени слышенъ былъ шумъ обрушивающихся зданій… Скоро огонь снова началъ разгораться и пожаръ охватилъ новыя зданія. Вдруг, Огняновъ увидѣлъ новый пожаръ въ южной части города. Пламя съ трескомъ вырывалось изъ зданія и разсыпало милліоны искръ по воздуху.

Огняновъ замѣтилъ, что на этомъ мѣстѣ былъ домъ Муратлійской… Да, это онъ горѣлъ… Черезъ мигъ верхній этажъ провалился въ море огня и желтаго дыма. На этомъ этажѣ была комната Рады!

Онъ бросился, какъ бѣшеный, въ пылающія улицы, переполненныя разсвирѣлѣвшими турками, и пропалъ въ нихъ.

Примѣчанія.

1. Любен Каравеловъ извѣстный болгарскій патріотъ и литераторъ, старшій братъ Петко Каравелова, современнаго политическаго дѣятеля.
2. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ Болгаріи, отправляясь въ баню, жители беруть съ собою разные съѣстные припасы и пируютъ въ ней. Прим. перев.
3. Рая — покоренный турками. Пр. перев.
4. Монета въ 23 франка.
5. Царвули — Деревенская обувь, представляющая простой кусокъ кожи, обхватывающій ногу, вродѣ нашихъ портянокъ. Прим. пер.
6. Мюдже — подарокъ, который, по обычаю, полагается тому, кто принесетъ радостную вѣсть. Прим. пер.
7. Киръ — греческое обращеніе. Прим. пер.
8. Турецкая серебряная монета въ 5 франковъ.
9. Измененная строфа изъ стихотворенія Стамбулова: «Богатствъ не хотимъ мы, «И денег не ищемъ, «Мы жаждемъ свободы «И правъ человѣка»…
   Прим. перев.
10. „Лердени“ — названіе бунтовскихъ отрядовъ того времени; „да живѣй“ — да здравствуетъ.
11. «Клепало» — чугунная доска, замѣнявшая въ болгарскихъ церквахъ колоколъ.
    Пр. пер.
12. Капасызъ — имя Безпортева и Капасизъ — разбойникъ.

Примѣчанія редакторовъ Викитеки

1. В оригинале эта глава называется «Предательство»; а имя «Одинъ шпіонъ въ 1876 году» должна нести глава XI, которая в тексте «Мира Божия» называется «Предательство».
2. В этом переводе ошибочно перепутаны имена глав V и XI. Эта глава в оригинале называется «Один шпион в 1876 году», а глава V в оригинале называется «Предательство»