ЭПИЛОГЪ.
[править]I.
Послѣ возстанія.
[править]Въ нѣсколько дней возстаніе было подавлено всюду. Оно умерло прежде чѣмъ начало жить.
Это возстаніе не имѣетъ даже исторіи. Такъ быстро было оно подавлено.
Золотыя надежды, глубокая вѣра, сила гигантская и энтузіазмъ результатъ нѣсколькихъ вѣковъ страданія — все это погибло въ хаосѣ, въ одну минуту!
Страшное пробужденіе.
Если бы это движеніе со своими несчастными послѣдствіями не создало освободительной войны, неумолимое осужденіе висѣло бы надъ нимъ, здравый разсудовъ назвалъ бы его безумнымъ, народы — постыднымъ, исторія — преступнымъ. Увы! потому что исторія преклоняется только передъ успѣхомъ.
Одна только поэзія простила бы его и увѣнчала бы его геройскими лаврами — за тотъ порывъ воодушевленія, который привелъ этихъ кроткихъ анадольскихъ портныхъ на вершины Средней-Горы съ пушками изъ черешневаго дерева.
Поэтическое безуміе.
Потому что молодые народы, какъ и молодые люди, поэты.
Три дня и три ночи прошло уже, какъ Огняновъ скитался по Старой-Планинѣ. Онъ шелъ все на востовъ, чтобы спуститься въ Бѣлой-Церкви, о которой онъ не имѣлъ никакихъ свѣдѣній. Отъ Клисуръ до Бѣлой-Церкви шесть часовъ пути для мирнаго гражданина; для бунтовщика, спасающагося отъ висѣлицы недостаточно и шестидесяти.
Часто въ сумерки стоя на горной вершинѣ, онъ видѣлъ на горизонтѣ кровавую зарю. Эта заря походила очень на зарю заходящаго солнца. Но по мѣрѣ того, какъ ночь окутывала землю, свѣтъ становился все ярче и краснѣе. Онъ походилъ на сѣверное сіяніе, горящее на югѣ.
Это было зарево пожаровъ, которые обратили въ пепелъ множество цвѣтущихъ сель. Зрѣлище страшное и величественное!
Въ эту ночь съ вершины Балкана Огняновъ съ ужасомъ увидѣлъ такое зарево и по всей Средней Горѣ. Она походила теперь на волканъ, изрыгающій огонь изъ двадцати кратеровъ.
Огняновъ рвалъ на себѣ волосы.
— Гибнеть, гибнетъ Болгарія! — говорилъ онъ въ отчаяніи, съ глазами, устремленными на зарево. — Вотъ плодъ нашихъ святыхъ усилій. Вотъ во что выродились наши гордыя надежды: кровь и пламя. Боже, Боже!
— А тамъ, — прибавилъ онъ, указывая на Клисуры, — тамъ погибло и мое сердце… Два идеала рухнули въ одно время, два кумира, въ которыхъ я вѣриль. Одинъ провалился въ паническомъ страхѣ, другой въ позорѣ измѣны. Теперь я не болѣе, какъ заблудившійся призракъ, не могущій найти своей могилы!..
Если онъ и не походилъ на призракъ, то походилъ на скелетъ.
Всѣмъ пастухамъ и горнымъ болгарамъ было приказано не давать пищи и пріюта подозрительнымъ людямъ. Болгаре дѣлали больше: они ихъ гнали и доносили на нихъ турецкой поляція; нерѣдко жестокость ихъ доходила до того, что они приканчивали пулей какого-нибудь раненаго или полуживого отъ голода повстанника. Двѣ недѣли назадъ тѣ же болгаре встрѣчали апостоловъ, какъ желанныхъ гостей. Старая-Планина уже не была легендарной доброй матерью для удалыхъ добрыхъ молодцевъ, а коварной мачехой…
II.
Каравай бѣлаго хлѣба.
[править]Въ этотъ день Огняновъ проснулся въ мелкой рощицѣ, покрывавшей сѣверный бокъ холма, подъ которымъ протекаетъ Осыма.
Онъ обезсилѣлъ отъ голода и изнуренія. Горькія травы, которыми онъ питался, только раздражали его водчій голодъ.
А въ сотиѣ шаговъ отъ него находился шалашъ пастуха, изобилующій хлѣбомъ, сыромъ, молокомъ, сметаной… Огняновъ испытывалъ танталовы муки.
Волк никогда не рѣшается умереть отъ голода, если онъ видитъ передъ собой стадо овецъ. Зубы псовъ менѣе жестоко кусають, чѣмъ зубы голода.
Огняновъ рѣшилъ поступить какъ волкъ. Онъ оставилъ рощу, перешелъ рѣчку и съ рѣшительнымъ видомъ вошель въ шалашъ пастуха.
Внутри были двѣ женщины: старая и молодая, занимавшіяся шитьемъ, и еще двѣ дѣвочки, которыя что-то плели. Псы были при стадѣ, вѣроятно, недалеко.
Когда женщины увидѣли этого незнакомаго человѣка, одѣтаго въ грязную парусину, безъ шапки, они испугались и закричали.
— Чего тебѣ нужно? — крикнулъ снаружи чей-то голосъ.
И тотчасъ показался старый согбенный македонянинъ, державшій ружье на готовѣ.
Огняновъ узналъ старика Яня, который часто приходилъ въ Бѣлую-Церковь продавать масло. Они другъ друга знали.
— Добраго утра, киръ Яне, дай мнѣ кусокъ хлѣба, Бога ради — поспѣшилъ сказать Бойчо, чтобы заявить свои миролюбивыя намѣренія.
Киръ Яне посмотрѣлъ на него внимательно. Узналъ ли онъ его, или нѣтъ, но взглядъ его не произвелъ на Огнянова хорошаго впечатлѣнія.
Затѣмъ онъ нахмурился, отрѣзаль полъ-каравая и что то шепнулъ одной изъ дѣвушекъ.
— На, да уйди отсюда, чтобы тебѣ не попало. Тутъ тебя увидятъ, христіанинъ, — сказалъ онъ строго, подавая Огнянову хлѣбъ.
Огняновъ поблагодарилъ его и поспѣшно удалился; онъ направился въ долину, чтобы добраться до своей рощицы, въ которой провелъ ночь.
— Боже, — думалъ онъ, — грекъ, этотъ полудикарь сжалился надо мною; и болгаре вчера меня прогнали съ проклятіями и травили собаками, какъ звѣря.
Въ долинѣ Бойчо напился воды изъ рѣчки и перешелъ на другой берегъ, чтобы оттуда направиться въ свою рощу. Онъ тотчасъ почувствовалъ благотворное вліяніе пищи: силы его вернулись. Когда онъ подошелъ къ холму, онъ услышалъ, что кто-то ему кричитъ издалека. Онъ обернулся. Съ холма, на которомъ находился шалашъ грека, спускались черкесы и махали ему рукой. Впереди нихъ бѣжали гончія.
Огняновъ видѣлъ близкую гибель. Со свойственнымъ ему присутствіемъ духа, онъ тотчасъ сообразилъ положеніе дѣлъ.
Между нимъ и его гонителями лежало небольшое возвышеніе, которое его должно было скрыть минуты на двѣ отъ погони, когда та будетъ находиться во впадинѣ за возвышеніемъ.
Въ этотъ короткій промежутокъ онъ могъ добѣжать до рощи, но это бы ему ни къ чему не послужило: они бы его догнали. Бѣгствомъ спастись отъ пуль и отъ гончихъ невозможно. Въ долинѣ же, у рѣки, росъ низкий кустарникъ, между двумя размытыми обрывами. Но и кустарникъ не могъ бы его укрыть: если онъ обманетъ погоню, гончія его откроютъ. Повсюду гибель! Но Бойчо не имѣлъ времени на размышленія, необходимо было что-нибудь выбрать. Онъ инстинктивно предпочель долину и какъ стрѣла пустился по отлогости, которая облегчала ему бѣгство. Черезъ минуту онъ достигъ кустарника. Въ основаніи обрыва зіяли ямы, какъ будто онъ весь былъ подрыть. Огняновъ быстро юркнулъ въ одну изъ этихъ логовищъ дикихъ звѣрей. Тамъ рѣшилъ онъ ждать погони, чтобы дорого продать свою жизнь.
Нѣсколько секундъ, съ револьверомъ въ рукѣ, Огняновъ присматривался. Эти секунды показались ему вѣками. Лай приближался вначалѣ, потомъ отдалялся, наконецъ, замолкъ. Онъ ждалъ. Въ чемъ дѣло? Навѣрное, погоня потеряла его слѣды, но не надолго. Огняновъ понял, что она его ищетъ въ рощѣ; понятно, когда она его тамъ не найдеть, она вспомнитъ о долинѣ, если собаки не поведутъ ее туда раньше. Инстинктъ животныхъ не обманывается дважды.
Сколько времени длилось это напряженное ожиданіе, какъ долга была эта агонія — онъ не зналъ. Глаза его были устремлены въ долину, въ сухой кустарникъ, который тихо шуршалъ надъ ручейкомъ. Каждый мигъ ожидалъ онъ увидѣть морду гончей — этого фатальнаго для него животнаго — заглядывающую въ его нору, или же услышать ея лай.
Внезапно послышался лай.
Глаза Огнянова выкатились, громадные, страшные, волосы встали дыбомъ.
Онъ судорожно сжалъ револьверъ, готовый на все.
III.
На сѣверь!
[править]Лай, который услышалъ Огняновъ, не повторялся болѣе. Вмѣсто него, онъ услышалъ другой шумъ, шумъ человѣческихъ шаговъ. Да, сюда шли люди, они спускались съ обрыва, потому что сыпался сверху песокъ до самаго отверстія ямы, гдѣ скрывался скиталець. Скоро двѣ ноги въ царвуляхъ показались передъ ямой и исчезли; другія двѣ ноги показались и также прошли мимо, еще одинъ человѣкъ показался и тихо, безмолвно удалился. Показался четвертый. Онъ не уходилъ.
Онъ остановился и наклонился. И Огняновъ увидѣлъ въ профиль взъерошенную продолговатую голову, голову гориллы. Тотъ, кому принадлежала голова, принялся завязывать веревку портянки, которая волочилась.
Огняновъ, съ наведеннымъ револьверомъ, превратился въ статую.
Голова заглянула въ яму.
Она тотчасъ поднялась и острое с-с-с раздалось. Это былъ знакъ другимъ, чтобы они вернулись.
И голова снова наклонилась и заглянула. Огняновъ рѣшилъ выстрѣлить.
— Что ты за человѣкъ? — спросилъ громовый голос.
— Бай Иванъ! — крикнулъ Огняновъ.
Въ самомъ дѣлѣ, это былъ Иванъ Боримечка.
— Учитель! — воскликнули остальные, наклонившись къ берлогѣ. Боримечка первый, не ожидая приглашенія, влѣзъ въ берлогу и стиснулъ руки Огнянову съ глазами, полными слезъ. Влѣзли и остальные трое. Это были клисурцы.
Первый вопросъ Бойчо былъ: — что за собака лаяла?
Клисурцы отвѣтили:
— Не собака, это Боримечка лаялъ.
Огняновъ улыбнулся. Онъ вспомнилъ привычку исполина. Тогда онъ осыпалъ ихъ вопросами.
Лишь теперь Огняновъ успокоился. Онъ понялъ, что спасся по одному только чуду, какое не разъ уже посылала ему судьба.
— Куда вы теперь идете?
— Пробираемся въ Румынію. А ты?
— Да вотъ ужь три дня, как иду въ Бѣлую-Церковь; видите, какъ далеко ушелъ.
Одинъ изъ клисурцевъ отозвался:
— Хитрые ребята выходятъ бѣло-церковчане: сидятъ себѣ покойно.
Эти слова были произнесены съ гнѣвомъ. И даже не столько съ гнѣвомъ, что Бѣлая-Церковь не поднялась, сколько съ досадой, что и она не погибла, какъ другія. Такова, увы! природа человѣческая. Легче переносить несчастье, когда мы знаемъ, что и другіе, хотя-бы близкіе намъ, также страдаютъ отъ него.
— Что вы узнали о Бѣлой-Церкви? — спросилъ Огняновъ.
— Да говорилъ тебѣ… хитрые вышли… Только мы одни нашлись освобождать болгарское царство.
— А при всемъ томъ, странно, воодушевленіе Бѣлой Церкви было велико! — проговорилъ задумчиво Огняновъ.
— Да и лучше, что уцѣлѣла… какая польза, еслибъ и она сгорѣла?
— Сколько деревень пепломъ стало, — отозвался другой, — ты видѣлъ ночью, какъ небо свѣтило?
— Видѣлъ, — отозвался мрачно Огняновъ.
— Много народу погибло. Да это развѣ возстаніе? Это — позоръ. И мы, старые ослы, понадѣялись. Дадутъ передъ Богомъ отвѣтъ тѣ, что завлекли народъ. Если еще не было все налажено, почему они не сидѣли спокойно?
Огняновъ молчаливо слушалъ эти упреки и нареканія. Они его огорчали, но не сердили. Они были если не вполнѣ справедливы, то вполнѣ естественны въ устахъ этого раззореннаго люда. Онъ самъ не разъ укорялъ въ душѣ своей народъ, какъ они укоряли его главарей. Это печальныя и логическія послѣдствія неудачи.
— Э, да чего вы раскисли, да плачетесь, будто Богъ знаетъ, что стало. Отъ Бога и святой Богородицы было такъ написано. Если Клисуры погибли, еще Болгарія не погибла, — постарался ихъ утѣшить Боримечка.
— Бай Иване, а что съ твоей хозяйкой? Куда ты ее отправилъ? спросилъ Бойче.
— Стайка то? уцѣлѣла она… завелъ я ее въ Алтыново, а оттуда… да, забылъ сказать, что было съ учительницей!
Огняновъ вздрогнули при этихъ словахъ. Онъ догадывался, что сталось съ Радой, но боялся услышать отъ другого подтвержденіе ужасныхъ догадокъ. Онъ видѣлъ ночью, какъ горѣло и обрушилось жилище Рады, онъ видѣлъ пожаръ, охватившій самыя развалины, подъ которыми зарыта была дѣвушка, если она только не покончила съ собою раньше. Поздно уже было, когда онъ бросился ее спасать. И эта мысль страшнымъ бременемъ тяготѣла на душѣ его. Еще и другое чувство, въ которомъ онъ не хотѣлъ себѣ давать отчета, волновало и мучило его.
— Чуть-чуть не погибла бѣдная дѣвушка.
— Какъ, она развѣ жива? — воскликнулъ Бойчо.
— Жива, жива, учитель… только не будь Боримечки…
— Гдѣ-жъ она теперь? — спросилъ изумленный Бойчо, стараясь въ одинъ мигъ все прочесть на большомъ, осповатомъ добродушномъ лицѣ Ивана.
— Не печалься, въ хорошія руки я ее отдалъ, — успокоилъ его Боримечка.
Бойчо почувствовалъ благодатное облеченіе. Лицо его просіяло и онъ сказалъ растроганно исполину:
— Благодарю, бай Иване! ты меня избавилъ отъ страшныхъ мученій.
— Но, — подхватилъ Иванъ, — хорошо, что наша Стайка мнѣ во время сказала… потому что Аничка, хозяйка, какъ бросилась бѣжать, видѣла нашу Стайку и сказала ей: «Стайка, скажи Ивану, — мнѣ-то, что Рада не хочеть бѣжать, какъ я ее ни молила, такъ не оставьте учительницу, а отведите ее съ собой насильно»… Какъ услышал это, мать ему старая, я ли ее оставлю?.. Какъ прибѣжалъ, она заперла дверь, стучу, кричу, не отворяетъ, ломаю, вхожу въ комнату. Смотрю, она стоить около стола, держитъ свѣтъ въ рукѣ, а на столѣ мѣшокъ.
— Мѣшокъ съ порохомъ! — вскрикнуль Огняновъ, похолодѣвній, когда онъ понялъ, какую смерть готовила себѣ Рада.
— Взяла мѣшокъ съ порохомъ, чтобы взорвать себя на тысячу кусковъ?.. видѣли глупую дѣвочку! Но и я тогда не догадался, что это порохъ, а вошелъ и прямо къ ней. Отъ Господа ли это было, или вѣтерокъ дунулъ, какъ открылъ дверь, только свѣтъ погасъ…
— Что ты здѣсь дѣлаешь, учительница? Всѣ бѣгуть, а ты здѣсь что станешь дѣлать? Схватил ее и айда къ Балкану, наша Стайка за нами. Стайка ее утѣшаетъ, она плачетъ, охаетъ… Эхъ, учитель, сколько слезъ она пролила по тебѣ!… Я тебя считать убитымъ, но ей лгу (вѣдь нужна хитрость), говорю ей: учитель жив и здоровъ, учительница, не печалься, учительница… Но, вѣдь, мы опоздали… У Верлишницы уже турки, нельзя туда… Эхъ, тѣсно, что дѣлать?.. Тогда взобрались мы на горы, да середь ночи въ наше село… Передалъ и учительницу, и Стайку нашему Волку, шурину-то, и снова взобрался на Старую Планину… Такъ ты живъ, а?
Огняновъ молча стиснуль руки Боримечки.
— Я ихъ оставилъ въ Алтыновомъ, но онѣ должны быть въ Бѣлой-Церкви, Волкъ долженъ былъ ихъ отвезти туда на другое утро переодѣтыми въ турецкія одежды… Въ Алтыновомъ страшно, много турок.... А въ Бѣлой-Церкви, говорять, мирно.
— Ты, учитель, если идешь туда, навѣсти и нашу Стайку, мою хозяйку, поклонись ей отъ меня и скажи, что видѣлъ меня живымъ и здоровымъ… Скажи ей, что ѣмъ жареныхъ зайцевъ и сметану съ сахаромъ, пусть не думаетъ…
— Я, бай Иване, врядъ-ли пойду въ Бѣлую-Церковь.
Боримечка взглянул на него удивленно.
— Развѣ ты не туда уже идешь?
— Нѣтъ, не хочу болѣе.
— Такъ куда жъ ты?
— Посмотрю....
— Дай, поведемъ тебя въ Румынію..
— Нѣтъ, вы пойдите сами, и раздѣлитесь, не хорошо ходить большой толпой…
Огняновъ направился на сѣверъ.
Небо было облачно. Страшный мракъ закуталъ горы и ихъ глухія чащи.
Цѣлую ночь опъ шелъ по горамъ и долинамъ.
На разсвѣтѣ онъ очутился на вершинѣ одной горы. Съ этой вершины видѣнъ былъ югъ и одна прекрасная зеленая долина. Онъ узналъ Стремскую-Долину. Бѣлая-Церковь лежала у подножья горы!
Рокъ его долженъ былъ восторжествовать.
IV.
Знамя.
[править]Огняновъ, какъ бы очнувшійся отъ тяжелаго сна, понялъ, что онъ блуждаетъ, но было поздно.
Очутившись теперь надъ Бѣлой-Церковью, среди бѣлаго дня, далеко отъ какой-либо рещи или другого мѣста, гдѣ бы можно было укрыться, онъ понялъ, что было бы безуміемъ возвращаться обратно. Единственное, что ему оставалось дѣлать, это — спуститься въ долину Монастырской рѣки, представлявшую хорошее убѣжище, а оттуда пробраться въ Бѣлую-Церковь. Ему приходилось покориться волѣ судьбы, и онъ рѣшилъ идти въ то самое мѣсто, отъ котораго онъ старался ночью какъ можно дальше бѣжать..
Огняновъ, какъ и Кандовъ, первый разь любилъ. Его сердечная рана была ему нанесена его воображеніемъ, не измѣной Рады. Первое разумное разъясненіе могло бы превратить его страданія. Случай долженъ придти на помощь.
Этотъ случай представился.
Но Огняновъ видѣлъ въ немъ одно коварство судьбы.
Поэтому, когда спустился въ долину туда, гдѣ поворачиваетъ Монастырская рѣка, и когда онъ увидѣлъ рѣдкую еловую рощицу, онъ внезапно перемѣнилъ свое рѣшеніе.
— Нѣть, — сказалъ онъ, — въ этомъ лѣску я спрячусь днемъ, а вечеромъ пойду назад… Въ какомъ — нибудь балканскомъ селѣ я переодѣнусь и потомъ — въ Румынію… Никогда, никогда — съ Радой. И онъ спрятался между корнями деревьевъ, покрытыхъ сухимъ листомъ и дикими травами, которыя дѣлали его невидимымъ, когда онъ легъ. Много часовъ пролежалъ онъ терпѣливо, въ ожиданіи ночи.
Когда начало смеркаться, на противоположномъ холмѣ Огняновъ замѣтилъ что-то черное, двигавшееся и махавшее по воздуху. Оно походило на какую-то исполинскую птицу, машущую по воздуху крыльями и не двигающуюся съ мѣста. Въ изумленіи, онъ вперилъ свои глаза.
— Знамя! — сказалъ онъ удивленно.
Онъ узналъ красное знамя, вбитое въ скалу на вершинѣ холма. Вѣтерь тихо развѣвать это знамя, которое было видно и изъ Бѣлой-Церкви.
Подлѣ знамени никого не было.
Кто его поднялъ? И для какой цѣли? Былъ ли это сигналъ бунта? Огняновъ принялъ его за послѣднее. Не могло быть другого разумнаго объясненія присутствія этого знамени… Огняновъ не стерпѣлъ. Онъ оставилъ всякую осторожность, выскочилъ изъ своего убѣжища и быстро взобрался на вершину, съ которой онъ спустился, чтобы оттуда посмотрѣть на Бѣлую-Церковь. Теперь ему казалось, что онъ слышить далекіе ружейные выстрѣлы… Откуда шли они?.. Онъ впивался глазами въ городъ… Внезапно, благодаря необыкновенно чистому и прозрачному воздуху, онъ замѣтилъ и какой-то бѣлый дымокъ, слѣдъ выстрѣла, на краю города.
— Бунтъ, бунтъ въ Бѣлой-Церкви, — воскликнулъ онъ радостно; вѣрные мои други, Соколовъ, Поповъ, редакторъ, бай Мичо не сложили рукъ… Очевидно, возстаніе вспыхнуло теперь и въ другихъ мѣстахъ… И это знамя есть условный знакъ!.. Потухшій пожаръ снова разгорѣлся… Возстаніе, Боже, — надежда не потеряна!.. И онъ, какъ будто на крыльяхъ, спустился по скользкой травѣ съ крутого обрыва.