V.
Кладбище.
Сдѣлалось уже совсѣмъ темно, когда Огняновъ снова очутился въ долинѣ Монастырской рѣки.
Онъ прошелъ мимо монастыря, но не счель нужнымъ заглянуть къ отцу Натанаилу: онъ и такъ потерялъ много драгоценнаго времени. Мысль, что въ Бѣлой Церкви возстаніе, гальванизировала его и вернула ему всѣ его физическія и духовныя силы.
Онъ пошелъ большой дорогой и черезъ нѣсколько минутъ увидѣлъ мрачные контуры городскихъ зданій, трубъ, садовъ. Тогда онъ оставилъ дорогу и взобрался на возвышеніе, господствующее съ сѣвера надъ Бѣлой-Церковью, на которомъ стоить городское училище.
Съ этого возвышенія онъ сталь всматриваться въ городъ. Городъ спалъ. Нигдѣ не было свѣта… Никакой особенный шумъ или что-либо другое не обнаруживали, что въ городѣ было возстаніе. Слышенъ былъ только обыкновенный лай собакъ. Это удивило Огнянова. Что дѣлать? Проникнуть въ городъ и постучаться въ кому-либо изъ пріятелей онъ считалъ неблагоразумнымъ. Онъ рѣшилъ зайти въ мужское училище: оно было недалеко. Тамъ онъ узнаетъ отъ сторожихи, что дѣлается въ Бѣлой-Церкви. И онъ перескочилъ черезъ ограду училища. Когда онъ осмотрѣлся, онъ увидѣлъ, что находится на кладбищѣ, которое занимало значительную часть училищваго двора. Посреди стояла старинная церковь, молчаливая и мрачная, напоминающая сама исполинскій могильный памятникъ. Въ глубинѣ двора чернѣли училищныя постройки, молчаливыя и окутанныя мракомъ. Какимъ-то холодомъ вѣяло и отъ страшной тишины, и отъ мрака этого мѣста. Этотъ мертвый мракъ, который встрѣтилъ Огнянова вмѣсто шума и сутолоки, свойственной городу въ возстанія, поразилъ его и навелъ на самыя черныя мысли. Эти могилы съ своими причудливыми формами, какія имъ придавала ночь, стояли передъ нимъ молчаливо, какъ мертвецы, выдѣзшіе на половину изъ гробовъ. Онъ не могъ сдержать невольнаго трепета сердечнаго и тайнаго желанія поскорѣе выбраться изъ этого холоднаго царства мрака и таинственности…
Неожиданно, во мравѣ, къ которому привыкъ его глазъ, Огняновъ замѣтилъ слабую неподвижную свѣтящуюся точку въ низкомъ окнѣ церкви. Несомнѣнно, это долженъ былъ быть свѣть лампадки или восковой свѣчки… Эта красная точка была пріятнымъ диссонансомъ, единственнымъ признакомъ жизни среди всеобщей тишины города, она свѣтила привѣтливо и дружелюбно, почти весело. Огняновъ, толкаемый неодолимымъ любопытствомъ, осторожно пробрался мимо могилъ, подошелъ къ окну и заглянулъ внутрь. Около одной изъ колоннъ церкви, въ большомъ мѣдномъ подсвѣчникѣ, горѣла восковая свѣча. Желтоватое пламя едва освѣщало небольшой кругъ на полу. Внѣ этого круга церковь была погружена въ таинственный мракъ. Въ слабо освѣщенномъ пространствѣ пола Огняновъ замѣтилъ какія-то странныя распростертыя тѣла. Что бы это такое было? Онъ прильнулъ лицем въ стеклу и сталъ всматриваться. И онъ понялъ, что это такое. Тамъ на рогожѣ лежали три человѣка. Эти трое людей были три трупа. Блестящія лужи крови виднѣлись подлѣ нихъ. Пламя бросало дрожащій робкій свѣтъ на эту картину. Лица, искривленныя и съ разинутыми ртами, носили печать
мученичества[1]. Глаза одного, широко раскрытые, сурово и упрямо смотрели куда-то в тёмный свод церкви. Другой был повернут его сторону. Один его глаз, в котором играл отблеск пламени, смотрел в сторону окна, в которое заглядывал Огнянов. Мурашки поползли по коже апостола; но он не мог оторваться от окна: взгляд мертвеца пригвоздил его и, отражаясь от свечи, своим могильным сиянием смотрел на Огнянова, словно на знакомого, который тоже хотел быть узнанным. Внезапно Огнянов охнул. Он узнал Кандова. В его горле зияла чёрная дыра. Он был мёртв.
Огнянов отвернулся от ужасного зрелища и быстро пошёл назад. Он наткнулся на несколько могил, и они сердито скрипнули в темноте.
Снова дойдя до ограды, он остановился, и к нему вернулось самообладание; ему хотелось объяснить, что всё это значит. Почему и как раненый Кандов попал в Белую-Церковь? Как он погиб здесь, он и другие? Было ли восстание, и он пал жертвой, или он просто искал убежища — и его заметили и убили? Что это за знамя на Балканах? Что за стрельба была в городе? Что за тишина сейчас? Огнянов не мог найти ответа на эти вопросы. В любом случае, здесь случилось какое-то большое несчастье. Он размышлял, что делать дальше. Войти в этот мёртвый город среди ночи и стучать в ворота, совершенно не зная, что происходит, казалось ему опрометчивым и безрассудным. Эта страшная тишина, царившая в Белой-Церкви, леденила его, она была отвратительнее самого ужасного шума. Она была похожа на ловушку. Тогда он решил дождаться ночи в монастырской долине и завтра подумать, что делать.
И он снова перепрыгнул через забор.
VI.
Посланница.
[править]Огнянов ночевал в мельнице на реке Монастырской.
Рано утром он поднялся в овраг над источником, ощетинившийся разнообразной формы камнями, похожими на статуи, и спрятался за ними, никем не замеченный.
С этой точки обзора он мог видеть всю долину.
Долина была ещё пустынна. Шум реки гулко разносился между гранитными скалами: мельницы и водяные колёса грохотали, усиливая эхо в этом горном мраке. Небо весело голубело, купаясь в утренних солнечных зарях; они уже венчали вершину Балканского холма. Ранние ласточки носились в воздухе, гоняясь друг за другом причудливыми и бесследными зигзагами и купаясь в невидимых волнах. Утренний ветерок тоже дул и колыхал дикие деревца, проросшие на скалах; золотая волна солнца скользила по зелёному северному склону, заливала чёрную кучку елей, опускалась на гладкую траву и золотила верхний край оврага, где стоял Огнянов. Но по тропинке в долине всё ещё никто не проходил. Душа Огнянова жаждала ждать здесь, продолжать неизвестность… Он всматривался в долину, надеясь увидеть кого-нибудь, узнать, что происходит, и, если получится, выпросить одежду, чтобы безопаснее пробраться в Белую Церковь. Но никто не спускался, и нетерпение странника росло. Лишь шум реки отвечал его беспокойной душе.
Наконец глаза его загорелись. Дверца одной хижины открылась, и оттуда вышла девушка, подошла к воде и стала плескать в ней лицо.
— Марийка! — радостно сказал себе Огнянов, потому что его острый взгляд узнал в девушке сироту покойного деда Стояна. Он вспомнил, что она скиталась со своим дядей по лачугам после смерти отца. Провидение шло ему на помощь.
В одно мгновение он спустился к реке и, спрятавшись за скалой, позвал ее по имени.
Марийка уже вытирала лицо передником. Она обернулась на голос и, узнав Бойчо, который был уже на полпути, побежала к нему.
— Братец Бойчо, это ты?
— Иди сюда, Марийка, — позвал ее Огнянов из своего убежища.
Девушка широко открытыми, но радостно-изумлёнными глазами разглядывала Огнянова. У него было ужасно измождённое лицо, одежда, запятнанная кровью и грязью, с непокрытой головой, измученная, как и подобает человеку, десять дней боровшемуся с бессонницей, людьми, стихией, голодом и лишениями, с опасностями на каждом шагу. Всякий другой в этот час и в этой пустыне напугал бы девушку, но Огнянов оказывал на неё сладкое и страшное обаяние.
— Что происходит в городе, Марийка? — были его первые слова.
— Турки, братец Бойчо.
Огнянов прикоснулся ко лбу и задумался.
— Что это за стрельба была вчера? Что там происходит?
— Вчера, братец Бойчо? Я не знаю, братец Бойчо.
— Разве не было слышно выстрелов?
— Меня вчера не было в Белой-Церкви, братец Бойчо.
Марийка не знала, что ответить, но Бойчо уже чувствовал правду: была попытка восстания, но ее тут же подавили турки, которые сейчас занимают Белую-Церковь.
Итак, он опоздал. Часом-другим раньше Огнянов, возможно, дал бы другое направление работе. Это опоздание было одним из тех роковых обстоятельств, которые часто определяют судьбу целого народа…
После двухминутного раздумья Огнянов спросил:
— Марийка, а кто ещё есть в хижине?
— Дядя Минчо все еще спит.
— Марийка, ты знаешь, где доктор Соколов?
— Я знаю, у бабушки Якимичини.
— Так. А знаешь, где живет Брзобегунек, немец с бородой?
— Который делает чёрных человечков?
— Ха, ха, Марийка, — сказал Огнянов, улыбаясь невинной эпиграмме, адресованной бедному фотографу.
— Ты можешь, голубушка, им кое-что передать?
— Конечно, братец Бойчо, — радостно ответила девочка.
Огнянов порылся в кармане куртки и вытащил карандаш и сильно измятый листок бумаги. Это было письмо Рады. При виде его на бледном лбу у него выступили капли пота. Дрожащей рукой он оторвал белую половинку листка, приклеил его к камню, нацарапал там несколько слов и сложил.
— Марийка, отнеси эту записку доктору Соколову; если его там не будет, отнеси ее немцу; спрячь ее хорошенько за пазуху.
— Это будет.
— Когда они спросят тебя, где я прячусь, ты скажешь им, но только им, слышишь? Скажешь, что я в заброшенной мельнице, за Хамбаревой мельницей.
Марийка обратила взор на северный конец долины, где одиноко стояла полуразрушенная мельница.
В записке Огнянов не указал ни своего имени, ни места своего укрытия, опасаясь, что по какой-нибудь случайности письмо не дойдёт до адресата и попадёт в опасные руки. Он был уверен в полной преданности Марийки, но не решался обременить её лишь устным приказом, чтобы она не натворила беды по своей наивности.
Чтобы еще глубже запечатлеть в сознании Марийки свой совет и важность ее миссии, он тихо добавил:
— Потому что, Марийка, если ты потеряешь письмо или ошибешься и расскажешь кому-нибудь, что видела меня и что я прячусь, придут турки и убьют меня… Смотри, голубушка!
При этих словах лицо Марийки вдруг стало серьезным и испуганным, а рука ее невольно коснулась того места под мышкой, где лежала записка Бойча, засунутая под одежду.
— Пойду скажу дяде, что схожу за хлебом, — сказала Марийка.
— Ладно, Марийка, просто запомни, что я тебе сказал.
Марийка вошла в хижину.
Бойчо снова спрятался: за камень и стал ждать, когда Марийка уйдет.
Он ждал целый час в великом беспокойстве. Наконец увидел, как вышла босая Марийка и побежала по острым камням, усеивавшим тропинку, к Белой-Церкви.
VII.
Неудачи Марийки.
[править]Дойдя до поляны перед монастырём, Марийка остановилась, тяжело дыша, и тревожно огляделась, но, увидев, что её никто не видит, продолжила свой путь быстрым шагом. До самого города она не встретила ни одной живой души; деревня была безлюдна, и улица, по которой должна была войти сирота, тоже была безлюдна. Внезапно Марийка снова остановилась. Она увидела, что с другого конца улицы прошли трое турок. Страх перед этими людьми охватил её, и она, не раздумывая, повернулась и бросилась вниз между садами и оврагами, чтобы войти в город по другой улице, с запада. Так она сделала большой крюк, что ещё больше увеличило расстояние между ней и домом Соколова. Наконец, Марийка оказалась на западной окраине города. Справа от неё простиралось широкое голое поле, слева — город с узкой улочкой, которая начиналась между двумя рядами низких лавок. Он был поистине безлюдным: ни одного турка или болгарина. Все бакалейные лавки были закрыты, двери и окна со ставнями были заперты; но эта пустота успокоила невинную девушку, и она выбежала на улицу. Марийка не успела сделать и десяти шагов, как что-то заставило её обернуться, и она застыла, словно окаменев. Неподалёку от поля, над полями поднялось большое облако пыли, и из этой пыли доносился глухой шум тяжёлых шагов, топот копыт и какой-то смешанный грохот. Вскоре, вместе с пылью и шумом, появилось и то, что их породило. Это была орда Тосун-бея. Она возвращалась, мятежная и победоносная, после трёх дней грабежей и разграблений, из пепла ущелья… Пешие и всадники шли вперемешку, нагруженные оружием и добычей… Вскоре она достигла улицы, как мутная волна, заполнила её и потекла по ней с диким шумом и хрюканьем. Это была лишь часть орды, состоявшей из нескольких сот башибузуков, обитавших в окрестностях к востоку от Белой-Церкви. Теперь они торжественно шествовали со знаменами, добычей и трофеями — сколько могли унести. А все остальные следовали позади, бесконечной вереницей кольев. Для большего удобства башибузуки надели на себя самые дорогие одежды, награбленные в злосчастной Клисуре. Так что эта кровожадная орда имела одновременно и комичный вид, напоминая карнавальное шествие в азиатском вкусе. Многие нарядились в богатые женские шубы с дорогими рысями и галунами[2], хотя жара стояла сильная. Были даже башибузуки, которые, вероятно, из чувства неповиновения переоделись в золотые церковные ризы, похищенные из клисурских церквей. Сам предводитель, Тосун-бей, облачился в великолепный европейский халат из серого кашемира, отороченный алой тканью и свисавший длинными красными кистями. Как выяснилось позже, Тосун-бей не знал назначения этого одеяния, принял его за какую-то знатную верхнюю одежду и хотел в нём войти в Белую-Церковь…
Только один живой трофей украсил его триумф: это был заключенный со связанными за спиной руками — Рачко Пердлет.
Ужасное зрелище!
Но Марийка почти его не видела. В тот самый момент, как мелькнула её тень, она уже не слышала и не видела его на улице, она шла по другим улицам, пустынным и безмолвным. Наконец она добралась до калитки Соколова. Толкнула её — она не открывалась. Потом постучала несколько раз.
— Кто стучит? — раздался изнутри старушечий голос.
— Бабушка Якимице, открой, — едва вымолвила запыхавшаяся Марийка.
— Что ты здесь делаешь?
— Доктор Соколов… Откройте! — жалобно закричала девушка.
Бабушка что-то сердито пробормотала, но открыла.
— Чего ты ищешь? Его больше нет! — испуганно сказала она.
— Правда ли это, бабушка?
— Ты мне скажи, и я тебе скажу… Со вчерашнего дня его ищут, и до сих пор нет его нигде… Уходи отсюда.
И бабушка снова захлопнула дверь.
Марийка застыла перед закрытыми воротами.
Она побежала дальше. Дверь фотографа была недалеко. Марийка её подтолкнула.
— Чего ты хочешь, девочка? — обратилась к ней оборванная, бледная и сгорбленная женщина.
— Немец…
— Что ты хочешь?
— Позволь мне увидеть немца, — сказала Марийка, отталкивая женщину, чтобы выйти во двор.
— Ты что, Марийка, с ума сошла! Разве немца не зарезали? — сердито ответила оборванка, выталкивая Марийку на улицу.
При этих словах испуганная девочка застыла от страха… Ей вдруг пришло в голову, что её дядю Бойчу тоже, должно быть, убили, что турки идут за ним и перехватят её письмо… ведь кто-то донес им, что она везёт письмо от дяди Бойчи. Что же теперь делать? Она огляделась и только сейчас увидела, что улица пустынна и никто не проходит… И ей стало страшно, и она устала плакать. В этом безнадёжном состоянии кто-то толкнул её сзади, и она обернулась.
И увидела Колчо.
Он был единственным, кто бродил по улице, постукивая тростью по булыжникам, мечтательный и с очень обеспокоенным лицом.
— Что ты плачешь, девочка? — спросил слепой, пристально глядя на Марийку своими белыми глазами, как будто желая узнать ее.
Если бы Марийка знала Колчо лучше, она бы нарушила приказ Огнянова, рассказала ему, в чём дело, и Колчо заменил бы Соколова. Но она испугалась этого странного человека и побежала к нему, а затем свернула на другую улицу.
— Девушка! Марийка! — воскликнул Колчо, который в тот самый момент, благодаря своему чудесному дару, понял по плачу, который слышал только он, что это была дочь деда Стояна. Он только что постучался в дверь Соколова, чтобы спросить бабушку о нем, и от неё узнал, что какая-то девушка ищет его. Какое-то предчувствие подсказало ему, что Марийка — именно эта девушка, что если она ищет доктора, то для чего-то очень важного, что ее испуганный плач — это оттого, что она не нашла доктора… Кто послал ее к Соколову в такое время? Кто-то, кто не знает, что здесь происходит, кто-то со стороны… Неужели это он? Со вчерашнего вечера ходит слух, что Бойчо не умер, что он убежал в горы и, вероятно, сейчас там бродит. Неужели это Бойчо — что он спустился к Монастырской реке, где сидела Марийка в дядиной лачуге, и он послал её с запиской к Соколову? Да, да, эта Марийка была орудием провидения! При этом предположении любящая душа Колчо страшно смутилась. Он крикнул, идя вперёд:
— Девочка! Марийка! Марийка! Малышка!
Но ему никто не ответил.
Колчо безнадежно застонал.
В это время он оказался на площади.
Там не было ни пустыни, ни тишины. Было много шума, человеческого шума, цокота копыт по булыжной мостовой.
Одним словом — толпа.
Шум был на турецком языке.
Что это?
Колчо удивленно остановился у кафе и стал прислушиваться.
Изнутри раздался голос на болгарском языке:
— О, какой позор они совершили. Поджечь наш город!… Они готовы перебить нас, как собак, всех нас, и камня на камне не оставят! Где теперь эти негодяи, чтобы я мог спросить их: кого они просили поднять мятеж?… Приведите их сюда, чтобы я мог выдать им илиам[3]?… Они что, восстают! Против кого? — Против царя, против нашего отца и благодетеля, который стережет нас, как два своих глаза, чтобы волос не упал с нашей головы… Мы столько столетий находимся под сенью султанского трона, и наши деды и отцы жили хорошо, и наши внуки не лучше… Соберёмся с мыслями, или чёрт нас побери… Кому здесь не нравится, пусть едет в Московию… У нас всё хорошо…
Колчо узнал в голосе чорбаджи Юрдана.
— Да здравствует Его Величество султан! — раздался голос.
Колчо узнал голос господина Фратю.
Эти два человека теперь были выразителями нарастающей паники. Первого ненавидели лишь за искренность его слов; он говорил и думал так же до восстания; второго — за подлость его поступков. Крик Фратю остался без ответа, но он нашёл ответ в самой последовавшей за ним тишине. Наступили времена, когда юрдановцы были правы, а фратювцы — честны. Всякая низость падших была дозволена, ибо всякое насилие победителя было узаконено. Vae victims!…[4]
Апрельская катастрофа была страшна не столько своими расправами, сколько позором своих падений…
Колчо глубоко вздохнул.
Поэтому он повернулся и пошел к Гинке.
VIII.
Луг.
[править]Где-то в этот день в полдень, на прекрасном лугу на окраине города, в тени зеленых ветвей, сидела семья.
К югу от луга стояла каменная ограда сада с воротами, выходящими на луг; к северу открывалась панорама горы Стара-Планина с ее голыми вершинами, крутыми скалами, осыпями и живописными цветущими лугами.
Этот луг и этот сад принадлежали чорбаджи Юрдану, и семья была его.
Кроме этой группы, редко кто попадался на глаза. Правда, после капитуляции город несколько успокоился, и улицы его оживились. Но никто не решался выйти за его пределы, в его окрестности, ни по делам, ни погулять, наслаждаясь яркой красотой природы.
Только семья Юрдана обладала такой смелостью.
Потому что Юрданица от горя по поводу смерти Лалки тяжело заболела и несколько дней не вставала с постели… По настойчивому совету врача её только сегодня вывели через дворы в сад Юрданов, чтобы она погуляла и подышала свежим воздухом. Она сразу почувствовала благотворное влияние прогулки. Потом они вышли на луг. Там паслись два больших, великолепных буйвола, тоже из стада Юрдана.
Один заптие[5], сидевший в стороне, охранял безопасность чорбаджийского семейства.
Впрочем, были здесь и двое чужих людей: здоровая, пухлощекая крестьянка и Рада.
Крестьянкой была Стайка, невестка Боримечко, которую Гинка взяла со вчерашнего дня себе в помощницы.
Она сама приютила Раду. Ни бабушка Юрданица, ни другие члены семьи Юрдана не возмущались этим… Напротив, вид Рады, нежной подруги покойной, доставил им сладостное и горестное утешение, и прежнее презрение и ненависть сменились в их душах более гуманными чувствами к несчастной бездомной девушке.
Как известно, Стайка и Рада, знавшие друг друга ещё со времён Клисуры, в равной степени пострадали от её поражения… Благодаря Стайке Иван успел вовремя спасти Раду. Она поговорила с ней по дороге, и когда третьего дня они прибыли в Белую-Церковь, и Стайке уже не хотелось с ней расставаться. Простодушная и дикая, она понимала печальное положение Рады и разделяла её боль… Недавно ходили слухи о Бойчо, и госпожа Хаджи Ровоама уверяла, что он погиб в бою, и Стайка с жалостью смотрела, как Рада изменилась в лице и побледнела. И она ужасно ненавидела монахиню, которая так легкомысленно отозвалась о смерти Бойчо.
— Она что, своими глазами видела, что учитель умер? Так чему же радуется эта сова? — сердито прошептала Стайка Раде.
— Молчи, молчи, — тихо ответила Рада. Стайка прислушалась к продолжающемуся разговору, затем снова прошептала Раде:
— Радо, у этой темнокожей усы. Она их не бреет?
Рада невольно улыбнулась.
— Молчи, сестра.
Стайка впервые увидела госпожу Хаджи Ровоаму и не знала, что та — тётя её госпожи. Чтобы отомстить ей, она тайком вытащила несколько янтарных бусин из её рассыпавшихся чёток и теперь украдкой наблюдала, как монахиня ищет их вокруг неё. Наконец, Стайка хихикнула и потянула Раду за рукав.
— Чему ты смеешься, Стайка? — спросила Гинка.
— Как Хаджи Ворона бьется за два зерна кукурузы.
— Хаджи Ровоама, — тихо поправила ее Рада.
Но непристойное замечание Стайки, к счастью, не осталось незамеченным остальными: в этот момент все обернулись к Стефчову, который пришел из города. Бывший зять чорбаджи Юрдана ещё не уехал в Гюмюржину. Его инаугурация была отложена из-за вспыхнувших беспорядков.
Когда он прибыл, все разинули рты. Он горячо рассказал о сегодняшнем подвиге депутации, в которой участвовал. Эта депутация, возглавляемая Юрданом Диамандиевым, была отправлена сегодня навстречу Тосун-бею, который собирался напасть на город как на мятежное место, и просить о помиловании. Депутации, после долгих хлопот, удалось спасти Белую-Церковь от участи Клисур, но на трёх жёстких условиях. Во-первых, город должен был немедленно отчислить Тосун-бею тысячу лир, чтобы он усмирил толпу, которой обещал разграбление Белой-Церкви, и отправил её прочь; во-вторых, сдать всё оставшееся оружие, вплоть до молотков; и в-третьих, выдать властям всех подозрительных лиц. Эта полная капитуляция, которая не спасла Батак от Мехмеда Тымрашлии, спасла Белую-Церковь. Тосун-бей вошёл в город лишь с частью своего войска, чтобы принять оружие. Итак, чорбаджи Юрдан, а отчасти и Стефчев, стали теперь спасителями города. Говоря это с самодовольством и гордостью, Стефчев время от времени бросал злобные взгляды на Раду, которая не поворачивалась к нему. Но она чувствовала страшную тяжесть от присутствия этого ненавистного человека… Наглый тон его голоса расстраивал ей нервы, и каждый звук зловеще отзывался в её сердце. Она видела в нём роковой образ поражения, которое преследовало её счастье, и он внушал ей непобедимый страх и ненависть. «Боже мой, — подумала она, — сколько людей, все хорошие люди погибли или умирают: только этот живёт и радуется. Теперь он в почёте и первый, неужели он такой проклятый и плохой?»… Но вдруг она невольно обернулась к Стефчеву с живым взглядом, потому что он говорил сейчас о Бойчо, а то, что он говорил о Бойчо, было, как никогда прежде, очень радостным.
— Так этот неудачник жив? — в недоумении спросила госпожа Хаджи Ровоама.
— Живой, сбежал в горы, — объяснил Стефчев. — Но я не знаю, жив ли он сейчас. Может быть, где-то его сейчас клюют орлы.
Рада сжала сердце от мучительного волнения.
— Я тебе говорю, граф жив, граф не умирает… — сказал Хаджи Смион. — Он столько раз умирает и всё равно выходит живым… Не верю… Когда я был в Молдавии, все говорили, что разбойник Янкулеску умер, и газеты писали… Мы говорили: «Прости его Бог», когда однажды близ Тыргу-Нямца я его встретил, он был таким же, живым, да поразит его Бог… „Буна диминяца, домнуле Янкулеску“[6], — сказал я ему… А он только часы мои взял — для «доброго утра». То есть он меня не убил… Но я же говорил, что разбойник не умирает…
И Хаджи Смион дружески подмигнул Раде, как бы говоря ей: послушай меня, граф жив.
— Если этот неудачник сюда долго не притащится, он нас спалит, как Клисуры…
— Лишь бы было честно… Нельзя поймать и «медвежатника», чтобы и ему показать работу, как Кандову и остальным, — сказал Стефчов.
— Жаль, но это неважно, пришлось пожертвовать несколькими жизнями, чтобы спасти тысячу, — сказал один из них.
— Это понятно, бродяги, зачем они к нам пришли?
— Зачем они пришли? Они пришли, чтобы укрыться, — резко сказала Гинка.
Стефчев посмотрел на неё с удивлением.
— Госпожа Гинка, так, по-твоему, дядо Юрдан поступил плохо?
— Хорошо поступил… хорошо делаете вы с отцом… Вы что, евреи или турки, а не болгары?… Вы только подумайте, за что и за кого идут умирать эти люди?… — Лицо Гинки вспыхнуло, и глаза её засверкали.
— Ты сумасшедшая, сумасшедшая, — прошептала её больная мать.
— Этим твоим людям, — отозвался Стефчов злобно, — этим патриотам, по-твоему, когда они соизволят нас посетить, надо вывести детей из школы, встретить их с песнями, открыть им наши дома, угостить их пахлавой, раз другие пекли им сухари…
— Знаю, знаю, — гневно прервала его Гинка, — предайте их туркам, зарежьте их, избейте их, выпейте их кровь, как у вчерашних парней… Видели, как мать Кандова рухнула посреди дороги!… Ох, сестрица, ох, Лалка… Ох, боже, боже!… Боже, боже!
И Гинка прислонилась к стволу ореха и закрыла платком глаза, из которых хлынули потоки слёз. Она заплакала в голос. Этот внезапный плач был по убитым вчера повстанцам; но присутствующие восприняли его как плач по Лалке, имя которой переплелось в словах кака Гинки. Рада, всплакнув, кинулась её утешать. Имя покойной взволновало сердце бабы Юрданицы, и она расплакалась.
Эта скорбь привела Стефчова в ярость: он понял, что они плачут по повстанцам.
Заптие, который уловил, о чём разговор, приблизился к Стефчову и Хаджи Смиону и сказал тихо:
— Слышали? В Манастирской реке опять спускался какой-то клисурский комита.
— Как, кто тебе сказал? — испуганно спросил Стефчов.
— Арабия, цыганка, видела его, когда собирала бузину.
— Когда?
— Сегодня, в полдень.
— Сообщила?
— Не знаю.
— Надо скорее сказать, — пробормотал Стефчов, схватив с травы свою феску. — На волосок сегодня было, чтобы нас черти забрали — вот тебе теперь ещё одна заваруха…
— Это тот же самый, я понял, — сказал Хаджи Смион неожиданно.
— Кто? — спросил Стефчов.
— Граф… Я ведь говорил, что он жив?
— Ещё лучше: будет опять бойня.
Хаджи Смион вздрогнул от собственных слов, которые сказал, неизвестно как, невольно. Он побледнел.
— Кириак, ты идёшь?
— Иду.
— Зачем тебе, не трогай человека, — сказал Хаджи Смион умоляюще, — найдётся в Белой-Церкви уголок, чтобы его спрятать… Граф — его все любят.
— Ты сумасшедший, бай Хаджи! — воскликнул Стефчов, глядя на него ненавистным взглядом. — Надо спасти Белую-Церковь…
И, не попрощавшись с компанией, направился к городу, продолжая тихо разговаривать с заптие, который последовал за ним до края ограды.
Хаджи Смион стоял как громом поражённый.
IX.
Союзник.
[править]Большинство из группы даже не заметило внезапного ухода Стефчова: все теперь были заняты тем, чтобы успокоить опечаленную бабу Юрданицу.
— Чорбаджийка, идите в сад, потому что наши османлии начали мелькать по огородам, — сказал заптий, подойдя и взяв свое ружье, чтобы идти к Стефчову, который его ожидал.
Баба Юрданица встала, чтобы войти в сад. Гинка взяла ее под руку и повела. И другие последовали за ними. Позади всех шли Рада и Стайка. Стайка крепко сжимала руку подруги и говорила ей:
— Радо, учитель жив, слышишь?
Но Рада не отвечала, погруженная в новую тоску. Потому что какое-то предчувствие подсказало ей, что эта новая жертва клисурской катастрофы, которая спустилась сегодня с Балкан и которую Стефчов шел так храбро выдать, была ей не чужда, что это может быть сам он, и сердце ее сжималось от невыразимой тревоги и страха.
— Ха, почему бежит эта босая девчонка? — сказала Стайка, остановившись и указав на девочку, которая бежала через луг.
Это была Марийка. Встревоженная девочка возвращалась назад после того, как несколько часов напрасно металась, пытаясь узнать, где доктор Соколов. Теперь она с радостью увидела Раду, единственного близкого человека Бойчо, который может ей помочь. При всем том, что она помнила наказы Бойчо, Марийка чувствовала, что Рада не опасна, что братец Бойчо забыл направить ее к сестрице Радке, и что ей можно было рассказать больше.
Рада встретила ее.
— Иди, иди, Марийка, что ты делаешь?
Девочка остановилась возле нее, оглянулась боязливо и спросила:
— Сестра Радка, ты знаешь, где доктор?
— Соколов, Марийка? Не знаю… Кто-то болен?
Марийка замялась смущенно.
— Нет, сестра Радка, меня послал… братец… Бой…
Марийка испуганно прервала свои слова… Но Рада поняла… Она побледнела и робко оглянулась. В тот же миг показался Стефчов, впиваясь ястребиными глазами в Марийку. Он заметил ее и возвращался за ней.
— Девочка, что ты держишь в руке? — спросил он.
Марийка побледнела. Она испуганно отступила и спрятала руку за спину.
— Дай эту бумажку, девочка, посмотрим! — сказал он и приблизился к ней.
Девочка взвизгнула, как дикая, и помчалась через луг к озеру.
Темное подозрение вспыхнуло в голове Стефчова. Он понял, что какую-то важную тайну содержала записка, с которой убегала испуганная девочка. Он узнал ее — это внучка деда Стояна… Почему она искала Раду и от кого несла письмо для нее в такой час? Не от Огнянова ли? Не он ли тот, кто спустился с Балкан бунтовщик? При этой мысли лицо его озарилось зловещей радостью, и он погнался за Марийкой.
Рада вздыхала и испуганно следила за Марийкой, которая, увидев пастушка у озера, повернула назад, чтобы бежать в другую сторону. Так она сама шла в руки Стефчову, который бежал ей навстречу.
Марийка увидела новую опасность, она снова взвизгнула, словно молила о помощи против жестокого преследователя… Стайка, в большом недоумении, смотрела на то, что происходило у нее на глазах. Она не могла понять до конца, почему Стефчову так нужна эта бумажка; но по лицу Рады она поняла, что эта бумажка не должна попасть в руки этого человека. Едва совесть ее прояснилась, она помчалась, как легкая серна, через луг, догнала Стефчова, дернула его за одежду, чтобы задержать и дать время девочке убежать.
Стефчов обернулся и посмотрел на крестьянку. Он не мог поверить своим глазам такой дерзости.
— Дядя, зачем ты гонишься за девочкой? — сердито спросила Стайка, не отпуская его.
— Отпусти меня, свинья! — презрительно закричал Стефчов и оторвался от нее. — Ах! Деревенщина, тебя послала та. Знаю, знаю… Коста, Коста, эй, лови ее, — крикнул он пастушку буйволов Юрдана, который проснулся от крика Марийки.
Тот перерезал ей путь. Бедная девочка остановилась растерянная перед новым преследователем, затем бросилась назад, как загнанная серна, и забилась между буйволами, словно ища у них помощи против людей.
Стайка, в которой пробудилась дикая природа, хотела броситься на Стефчова и пастушка — они перед ней были как курицы перед орлицей, — но осталась на месте окаменевшая: Рада отчаянно махала ей, чтобы она вернулась назад.
Растерянная крестьянка не посмела больше пойти на помощь Марийке. Она с разрывающимся сердцем смотрела, как полумертвая от страха девочка упала на траву возле буйволов и там замерла. После страшной ночи на мельнице у Марийки появилась болезнь — истерически падать в обморок, как только она пугалась. Правый буйвол склонил свою огромную голову над неподвижной девочкой, кротко и сострадательно понюхал ее по лицу и снова поднял влажный нос, спокойно пережевывая и глядя безучастно большими синими глазами.
Стефчов быстро расстегнул незастегнутый лиф Марийки и стал искать записку, потому что видел, что туда спрятала ее девочка, когда бежала. Но ничего не нашел. Искали под ней и вокруг нее, но письмо исчезло, словно провалилось в яму.
Стефчов яростно оглянулся.
— Может, этот его проглотил? — сказал он и строго посмотрел на буйвола.
Голю, словно понял, что его подозревают в краже, широко открыл запененную пасть, из которой свисали только разжеванные склизкие травинки.
Стефчов остался в растерянности. Он не мог объяснить себе, куда делся клочок бумаги.
— Без сомнения, эта грязнуля, — сказал он, — выронила записку на лугу, — и вместе с Костой они пошли дальше, нагнувшись, по лугу.
Марийка вскоре пришла в себя. Первым ее движением было сунуть руку за лиф. Она заплакала испуганно, не найдя там ничего.
Она встала и с всхлипыванием пошла дальше.
Стефчов и пастушок долго искали. Наконец Стефчов быстро направился к городу. Вероятно, он нашел записку. Проходя мимо Рады, он произнес со зверским взглядом:
— На виселице увидим сегодня его голову насаженной!
Рада, разбитая беспокойством, осталась как прикованная на месте. Стайка стояла прямо перед буйволами. Она разделяла опасения Рады, но не могла понять, почему та не позволила ей расчистить дорогу Марийке. Она еще сердито смотрела в ту сторону, куда скрылся Стефчов, бессознательно поглаживая Голю по кудрявому коротко стриженному лбу.
Голю понюхал руку незнакомой ласкательницы, шевельнулся и переставил переднюю ногу.
— Радо! Вот твоя бумажка! — воскликнула крестьянка, поднимая с земли прилипший билетик.
Действительно, Голю наступил на выроненную бумажку, когда нюхал обмершую Марийку.
Рада схватила записку, развернула ее дрожащей рукой и бросила взгляд внутрь.
— От Бойчо! — воскликнула она.
Она схватилась за грудь, замерев от волнения.
Записка содержала только две строки:
«Спустился с Балкан. Принеси или пришли одежду и сведения. Поскорее».
Записка не имела подписи.
Рада прочла ее еще два, три раза и тогда с трепетом увидела, что эти слова были написаны на белой половинке того самого письма, которое она послала через Боримечку к Бойчо в те ужасные часы. С этим клочком было оторвано и ее имя: Рада, написанное карандашом. Слезы залили ее щеки.
— Что там в бумажке, Радо? — спросила Стайка.
— Жив, жив, сестра, — произнесла задыхаясь Рада.
Стайка засмеялась от счастья.
— Учитель жив, Радо! Ну разве я тебе не говорила, что та черная не знала, а только болтала про учителя?…
— Жив Бойчо, сестра, жив, скажи Гинке, что мне стало плохо, и я ушла… О бумажке ничего не говори.
И она направилась к огородам.
X.
Любовь и героизм.
[править]Прежде всего девушке нужно было свободно собраться с мыслями и быстро принять решение. Она укрылась за ближайшей рощицей, которая скрывала ее от взглядов, и напряженно начала размышлять о положении. А оно было критическим. Жизнь Бойчо висела на волоске, он ничего не подозревал — непременно Бойчо был тем, кого видела цыганка. Да, да, он; нужно было, следовательно, поскорее известить его об опасности и дать ему средство спастись. Для нее, для девушки, это была нелегкая задача: окрестности были пусты сейчас и пересекались только башибузуками, которые бродили там для грабежа… Она содрогнулась при мысли, что может встретить этих свирепых существ. Но она не боялась ничего, когда речь шла о Бойчо… Ее любовь выдержит все жестокости судьбы и людей… Да, она отправится сейчас же… Но он просил и одежду, разумеется, обычную одежду мирного человека, чтобы не возбудить подозрительность… Переодевшись, он мог спуститься и в Белую-Церковь. Это затруднило ее. Где искать теперь одежду, и кто подвергнется явной опасности, чтобы отдать свою, и когда искать эту одежду, когда каждая минута драгоценна? Потом ее озарила другая мысль, которая должна была прежде всего прийти ей в голову: где скрывается Огнянов? В записке не написано. Вероятно, он из предосторожности доверил Марийке эту тайну, чтобы она сообщила устно Соколову… А Марийка уже ушла… Как не пришло ей в голову раньше спросить ее, где Бойчо? Слава богу, что она узнала хотя бы, что он в Монастырской долине — от заптия. Монастырская долина большая, но она обыщет ее всю и найдет Бойчо — увы, враги его не будут терять столько времени, они знают точно, где он ждет ответа на свое письмо… Но она найдет его, опередит их, намного опередит, потому что будет окрыленной… Одно только невозможно для нее: одежда! А он просит прежде всего одежду!… Боже, боже… А время так быстро идет… А ей не с кем посоветоваться.
Все эти мысли и соображения промелькнули в ее уме за один миг с молниеносной быстротой. Она решила оставить свое укрытие и спешить к Монастырской долине. Но сначала внимательно посмотрела сквозь ветви кустарника на сад. Она заметила перед его воротами человека в большой феске, во французской одежде из серого сукна. Она приняла его сначала за Стефчова, но нет, этот был невысок и иначе выглядел… Она узнала слепого Колчо. Сердце ее встрепенулось от невольной радости, хотя Колчо, как слепой человек, мало мог быть ей полезен в таком деле. Но у нее хотя бы был человек, с кем поговорить. Сам бог послал сюда Колчо.
Но она испуганно увидела, что Колчо уже ступал на порог ворот, он входил в сад.
Она громко крикнула:
— Бай Колчо, бай Колчо, подожди! — И она кинулась к нему.
Колчо услышал крик и остановился. Через мгновение Рада была возле него.
— Бай Колчо!
— Радка! Тебя я искал, — сказал слепец. А приблизившись к ней, прошептал: — Бойчо жив!
— Жив, жив, бай Колчо, — запыхавшись, подхватила Рада.
— Он в горах, — добавил Колчо.
— Нет, Колчо, Бойчо спустился в Монастырскую реку.
Лицо Колчо взволновалось.
— Что говоришь, Радка?
— Там, там, бай Колчо, он сейчас там… я получила от него письмо… Просит одежду, нужна ему одежда, бай Колчо… О нем донесли туркам, его видели цыгане… Но я успею предупредить его… Он убежит… Его не поймают, но Бойчо узнают повсюду, что он из восстания, потому что одежда ему нужна… Боже, боже… а времени не остается…
Пока Рада так прерывисто и жалобным тоном изливала свои опасения, Колчо уже нашел выход.
— Одежда есть, Радка, — сказал он.
— Ах, бай Колчо, скажи!… Где мы возьмем одежду?
— Здесь поблизости, в одном дружеском доме…
— Бай Колчо, только поскорее…
— Подожди здесь одну минуту.
И Колчо бегом вернулся назад.
Рада, укрывшись под навесом, нетерпеливо ждала. Прошло едва ли не две минуты, но ей показались целыми часами. К тому же добавлялся страх — как бы кто-нибудь не вышел из сада и не увидел ее здесь одну и в таком расстроенном состоянии…
Она задыхалась от мучения.
В этот миг показалась девочка с узлом в руке.
Слепец положил туда феску, длинную верхнюю одежду и брюки из серого сукна. Эти вещи две-три минуты назад были на нем.
Его доброе сердце предвидело еще два дела, о которых Рада в смущении забыла: туда была добавлена лепешка хлеба и сто грошей, положенные в один из карманов.
Но Рада даже не посмотрела в узел: она взяла его у девочки и торопливо направилась на север, через огороды.
— Боже мой, боже мой, — говорила она горько, — он не хочет видеть меня больше! Чем я провинилась перед ним?… А я люблю его…
Как мы сказали, окрестности были пусты — из болгар никто не осмеливался выходить дальше города: только башибузуки мелькали там… А для девушки, еще и одинокой, опасность была еще более грозной и страшной.
Но Рада даже не думала об этом.
Великая любовь имеет только одно великое мерило: самопожертвование.
XI.
Башибузук.
[править]Скрытый в пустой мельнице, Огнянов ждал появления какого-нибудь друга или хотя бы самой Марийки.
Эта заброшенная и полуразрушенная мельница стояла одиноко на самом верхнем краю долины, недалеко от грохочущего водопада, и от нее дальше не было уже никакого строения.
В стенах зияли большие отверстия — места бывших окон и дверей, а одна часть крыши была снесена ветрами.
Разрушенные места в стенах служили Огнянову окнами, из которых он поглядывал на тропинку, что идет вдоль реки до самого водопада, а затем поднимается направо по обрыву, в горы.
Долгое время он ждал нетерпеливо и беспокойно; часы проходили, и день перевалил, но долина, насколько можно было видеть отсюда, оставалась пустой.
Огнянов находился в большом недоумении.
Страшная неизвестность нарастала с каждым мигом для него и превращалась в невыразимое беспокойство.
Он старался угадать причину этой задержки. Самое худшее, что он предполагал, было то, что Марийка не смогла найти доктора или Бързобегунека, возможно, вынужденных скрываться. Он даже не подозревал ужасной опасности, которую каждая минута могла принести для него. Он не мог знать, что его присутствие здесь известно уже и друзьям, и недоброжелателям, что его судьба зависела от разрешения этого вопроса: кто опередит — враги или свои.
В какой-то момент на тропинке показалось лицо, которое смутило Огнянова.
Турок.
Он был крупный, высокий, с зеленой чалмой на голове, с поясом, из которого торчал длинный ятаган, и в широких шароварах. И бурдюк через плечо.
Вероятно, один из тех турок, о которых ему говорила Марийка.
Башибузук.
Что он искал здесь?
Огнянов вытащил револьвер и наблюдал. Башибузук должен был идти вверх, очень крупными шагами.
Он подошел параллельно пустой мельнице, на расстоянии пятидесяти шагов, но не обернулся и прошел дальше.
Огнянов был смущен. Но он был обречен теперь на полное бездействие и неподвижность.
Ему оставалось только одно: наблюдать и ждать.
Турок шел вверх.
Он перешел реку по камням, забрался в дикие буйные заросли, что зеленели у самого подножия обрыва, и остановился.
Огнянов заметил, что он остановился как раз там, откуда начиналась тропинка, которая ведет в горы.
Огнянов побледнел.
Эта тропинка была единственной, по которой он мог бы убежать на Балканы, если станет нужно. Ужасные нависшие обрывы были недоступны с других сторон. Огнянов содрогнулся. Не было ли это перерезанием его пути? Не придут ли вслед за этим и другие еще?
Тут же турок снял свою чалму, чтобы завязать край, который развязался.
Таким образом все лицо и голова башибузука были открыты перед взором Огнянова.
И он увидел теперь молодое красивое лицо с широко открытым белым челом, увенчанным буйными русыми волосами, которые падали кудрями на него.
Огнянов невольно вскрикнул от удивления, выпрямился у окна, сунул два пальца в рот и свистнул.
Пронзительный свист разнесся по долине и повторился эхом в ущельях.
Башибузук устремил взгляд на мельницу, откуда вышел звук, и, увидев настойчивые знаки Огнянова, стремительно бросился сюда. Это был Соколов.
Двое друзей горячо обнялись.
— Бойчо, Бойчо, ты жив, брат, что ты здесь делаешь? — кричал Соколов, растроганный до слез.
— А ты, доктор, в таком наряде!
— Что ты здесь делаешь, брат! Когда пришел?
— Прошлой ночью… Почему так задержался?
— Я? — спросил Соколов в недоумении.
— Марийка поздно тебя нашла?
— Какая Марийка?
— Как? Она тебя не нашла? — воскликнул Огнянов в смятении. — Я послал ее к тебе с письмом сегодня утром…
— Меня никто не находил, да и не мог найти, — ответил Соколов.
Огнянов посмотрел на него с удивлением.
— А почему ты здесь? За кем идешь?
— Я? Бегу.
— Бежишь, доктор?
— Да, узнай по моей одежде.
— И ты так вышел из Белой-Церкви?
— Ночью вышел из Белой-Церкви и прятался до сих пор на Хамбаревой мельнице…
— Как, мы были рядом друг с другом и не знали! Удивительно, удивительно!… А куда делась Марийка?… — сказал Огнянов, в котором снова пробудилось беспокойство. — А теперь куда идешь?
— В горы, ждал до сих пор, пока мне принесут паспорт и деньги. Но теперь — не будем расставаться… Жизнь и смерть — вместе… Ах, Бойчо, Бойчо, братишка мой, какие ужасные несчастья постигли отечество, кто мог это подумать!
— Садись, садись, внизу поговорим.
XII. История одного не восставшего города.
[править]Сжавшись в углу, двое друзей просветили друг друга о том, что произошло в Клисуре и в Белой-Церкви за последние девять дней. Из слов Соколова, или вернее отчета, все стало ясно для Огнянова теперь, и он нашел разгадку энигмы… Белая-Церковь, действительно, не восстала — сразу после Клисуры. Она не восстала, как все другие села и города, одинаково с ней, или еще лучше, приготовленные к восстанию. Преждевременное его начало погубило все… При первом известии о клисурском движении комитет разделился на два мнения: одно было защищаться только от нападения, не давая к тому повода, а в случае, если им придет извне подкрепляющий отряд — восстать; другое было развернуть знамя сейчас же, будь что будет. Было и третье мнение, и оно было общим — капитулировать. Заключили, с обманом, в подвале попа Ставри самых пылких членов комитета, когда тот решил развернуть знамя, а именно: Доктора, Попова и Редактора, и послали депутацию во главе с чорбаджи Юрданом в К., чтобы изъявить покорность и верноподданнические чувства от имени Белой-Церкви и просить защиты.
Правительство, само смущенное, с радостью приняло заявление и прислало в Белую-Церковь пятьдесят башибузуков, чтобы собрать оружие и остаться охранять город. Скоро посреди двора конака возвысилась кладовая из ружей, пистолетов и ятаганов. Воздвигнув этот громоотвод над собой — капитуляцию, — Белая-Церква была спасена. Она выдала только одну жертву: Марко Иванова. Он был закован и отправлен пешком в Пловдив, за вишни… Кто его предал — неизвестно. Пять дней спустя, вчера, знамя появилось на Балканах, и толкования, и слухи, и надежды! Умы взволновались, распространилась весть, что несколько тысяч повстанцев идут с Балкан на помощь Белой-Церкве… Эта военная сила возглавлялась русскими и сербскими офицерами… Никто не знал точно, откуда идет эта неожиданная помощь, она падала как с неба… Каблешков столько раз говорил о какой-то таинственной армии, готовой прилететь в назначенный час, что и самые маловерные начали верить. Все радостно смотрели на знамя, на вершину Балкан… Некоторым даже показалось, что они видят по хребту горы людей с поднятыми ружьями — принимали кустарник за войско. Другие, с более острым зрением, различали москалей по их большим лохматым шапкам. Тогда пришел поп Ставри и отпер подвал и сказал им:
— Грех, чада, держать вас больше под замком… Мичо был прав: идите посмотрите, что показалось на горе…
Трое заключенных вылетели из дверей. Через полчаса, ведомые двадцатью сапожниками, взяли конак вместе с беем, оружием и властью! В городе восторг. Белая-Церковь восстает! Знамя Левского, сшитое Радой, было развернуто посреди площади. Но в тот же час ужасное известие поразило всех: пастух тайком спустился с горы и объявил, что никого нет на Балканах. А Тосун-бей уже выступает на Белую-Церковь, чтобы разгромить ее! В ту же самую минуту другое известие удвоило ужас. Трое клисурских повстанцев спустились с гор и спрятались в училище, на верхнем краю города. Это были Кандов, раненный в руку, и еще двое клисурцев. Баба-сторожиха их приняла, спрятала на чердаке училища, дала им хлеба, потому что два дня они питались только травой; потом, по их поручению, известили Брзобегунека, который принес им одежду, фески и табак. Еще не выкурили сигарету, увидели в щели карниза, что училище окружают со всех сторон турки. В это время и Брзобегунек находился на чердаке. Не было надежды на бегство. Турки начали стрелять изнутри со двора, через окна, на чердак. Ранили обоих клисурцев. Тогда они спустились вниз и сдались. Изрубили их на месте. Брзобегунек выскочил и дважды выстрелил и ранил одного, но сразу же и он пал от десятка пуль. Зарезали его… Только Кандов не спускался. Все целились из ружей в отверстие чердака, откуда он должен был показаться. Но он не показывался. Неожиданно прогнивший чердак проломился, и Кандов упал на балкон. Он выпрямился, оперся о перила балкона, скрестил руки и воскликнул:
— Готов, стреляйте!
Турки подумали, что он главарь и что он сдается: он говорил по-болгарски. Они ждали.
— Варвары! Стреляйте! Болгары еще останутся! — крикнул он снова.
Теперь поняли.
В ответ выпустили тридцать ружей одновременно в эту близкую мишень. Но ни одна не задела его. Он скатился по балкону, спустился по лестнице и бросился через двор к церкви, к которой был открыт путь. Ружья стреляли, но безрезультатно. Только что ступил на порог, две пули ударили Кандова, и он упал внутрь церкви… Зарезали и его… Оттуда бросились искать доктора. К башибузукам присоединились и многие горожане. Нужно было поймать его живым или мертвым, чтобы так избавить город от страшного гнева Тосун-бея. Доктор должен был пасть искупительной жертвой. С наступлением темноты испуганный хозяин дома, где он прятался, указал ему путь… На улице Соколова заметила погоня, она напала на его след. Однако ему удалось взять преимущество над преследователями… Пробежав по длинной Мюхлюзовой улице, он толкал по пути ворота, чтобы вбежать в какие-нибудь, но ни одни не стояли приоткрытыми, и он продолжал бежать; на площади ему показалось, что погоня из одной стала двумя, потому что спереди десять человек преградили ему путь. Он тогда бросился налево и завернул назад в другую улицу; преследователи его сразу потеряли его след, он мог несколько секунд остановиться и отдышаться. Но опасность не уменьшалась. Погоня не замедлит ворваться и в эту улицу, и если не здесь — в другом месте настигнет или ударит пулей благодаря ясной звездной ночи. Попытаться выйти на край было безрассудно; все выходы из города охранялись стражей. Одно спасение ему оставалось: спрятаться в каком-нибудь дружеском доме. К счастью, он вспомнил, что поблизости был дом попа Димчо. Он добежал до него и постучал в дверь. Дверь открылась. Его встретил поп Димчо, член комитета.
— Поп, спрячь меня! — сказал доктор.
— Не могу, не могу, доктор! Видели, что ты входишь сюда, плохо и для меня, — прошептал ему поп, деликатно выталкивая его из двери…
Ошеломленный Соколов почувствовал, действительно, приближение погони, которая показалась с противоположной улицы, и он вслепую бросился дальше и ворвался в тупиковую улицу, в конце которой жил его родственник. Он толкнул дверь и попросил гостеприимства.
Бай Нечо сразу осознал важность положения.
— Ты с ума сошел, доктор, поджигать меня? Ты знаешь, что у меня есть жена и дети! — И с этими словами он взял его за руку и открыл ему ворота.
Доктор поспешил выйти из этого безвыходного места и свернул на Петканчову улицу. Злая его судьба привела к тем, от кого он бежал. Соколов рванул перед своими преследователями.
— Если не остановишься, будем стрелять! Постой, доктор! — крикнул ему сзади один из пандуров[7].
Правда, Соколов остановился, но не там, где ему предлагал усердный болгарин-пандур, а дальше, перед воротами Сарафова. Соколов, как домашний врач Сарафова и к тому же друг, решил испытать свое счастье и наугад постучал.
— Кто стучит? — спросил Сарафов. Доктор откликнулся.
Вместо того чтобы открыть дверь, беглец услышал, как Сарафов захлопнул домашнюю дверь, и больше ничего не слышал.
XIII.
Продолжение истории.
[править]— Какой позор, боже мой, — с болью вздохнул Огнянов.
— Сейчас в городе паника, брат; предательства и подлости… Белая-Церковь уже не та, — мрачно пробормотал Соколов.
Огнянов глубоко вздохнул.
— Предательства и подлости, говоришь?… Они порождения каждой несчастной революции… Они следуют за ней, как волки и вороны за полями сражений.
— А кто водрузил знамя на вершине холма? Это была красная тряпка на шесте.
— Не знаю.
— А от кого, думаешь?
— От турок.
Огнянов посмотрел на него недоверчиво.
— От турок, да, — продолжил доктор; — потому что оно появилось вчера, когда и Тосун-бей выступил из Клисуры, чтобы напасть на Белую-Церковь с намерением разгромить ее. Говорили, что еще при походе на Клисуру он угрожал сделать это. Ему нужен был только повод. С той же коварной целью, видимо, был распространен и слух о многочисленной помощи, которая нам идет. А шел Тосун.
— Значит, он должен быть сегодня в Белой-Церкви?
— Да.
— Наверняка там происходят сейчас ужасные несчастья… — сказал Огнянов взволнованно.
— Несчастий нет — подлости происходят, — ответил доктор; — человек, которого я посылал сегодня в город, сказал мне, что Тосун-бей помиловал Белую-Церковь, как только та прислала торжественную депутацию его встретить. Тот же видел, проходя мимо конака, что во дворе его стояла целая груда оружия, принесенного самими белоцерковцами… Там была и черешневая пушка… Бедный бай Марко, его мне больше всего жаль…
Огнянов вздохнул.
— Да, бай Марко, ему тяжелее всего… Он стал жертвой гнусного предательства… Как и Кандов, — добавил Соколов.
— А кто выдал Кандова и его товарищей? — спросил Огнянов. И лоб его покрылся глубокими морщинами.
— Как, я забыл тебе сказать: предал их Юрдан Диамандиев… Глупая старушка пошла и тайком сообщила попу, а поп сообщил Юрдану. Сам он кричал снизу, с площади башибузукам: «Бейте! Что медлите? Разбойников не принимаем в наш город, царских врагов не хотим!»
— Боже, боже! Бедный Кандов, героем я видел его на клисурской позиции, и героем он умер здесь… Как страшно я был потрясен его видом!… А ты как спасся наконец?
— Спрятали меня в одном доме… Где, думаешь, Бойчо?
— У какого-то друга, конечно — не у чорбаджи Юрдана.
— Друзья и единомышленники выгнали меня безобразно, как я тебе рассказывал, — ответил доктор злобно, — все захлопнули передо мной свои двери.
— Но кто тогда?… Продолжай лучше.
— Хорошо, — начал доктор; — погоня приближалась сзади, я дошел до края. Тогда мне пришло отчаянное решение — попытаться пройти между пулями стражи и выйти на широкий простор, и только этот шанс оставался мне для спасения, между двух огней… Когда я подошел шагов на тридцать к Велчову двору, где стража караулила дорогу у костра, одни ворота приоткрылись… Я услышал скрип и остановился… Посмотрел перед собой: тогда узнал, что нахожусь перед воротами Милки Тодоричкиной. На пороге стояла сама девушка. Я приблизился и сказал ей: «Милка, меня гонит погоня, можешь меня спрятать?» «Входите, господин доктор», — ответила она, и я вошел. Минуту спустя погоня тайком прошла мимо ворот и пошла дальше.
— И она тебя спасла? — воскликнул Огнянов.
— Да, Бойчо, Милка, блудница!… Провидение на этот раз приняло образ Милки Тодоричкиной, падшей, отверженной, позорной Милки Тодоричкиной… Бедная! Да ей и бояться нечего, терять нечего, жалеть нечего…
— Все равно, высокий героизм у этой блудницы среди стольких благоразумных бессердечий, среди стольких честных низостей! — заметил Огнянов. — Боже, боже, где только доблесть смогла найти убежище!
— Сейчас должны искать меня опять под каждым листом в Белой-Церкви… пусть поймают!
— Ты сейчас с каким намерением, доктор? Куда направляешься?
— В Валахию, разумеется.
— Да, и я туда направлялся, но знамя заставило меня спуститься с гор.
— Как и меня — идти к нему… Но ты в этой одежде?… Да у тебя и шапки нет?
— Поэтому я и послал Марийку к тебе с письмом, чтобы ты принес мне что нужно. Странно, где она еще медлит…
— Теперь не нужно, — сказал доктор, — как стемнеет, перейдем на Хамбареву мельницу, и бай Лилко все тебе найдет. Я, к счастью, ношу еще один старый паспорт… он будет для тебя… Есть и еда в бурдюке…
— Отлично. Но я шел сюда не с этой целью, снова бежать… Я думал поднять восстание.
— А оно вышло кашей… — отозвался доктор сердито… — Только опозорились, насколько чтобы погубить город…
— Есть ли у вас какие-нибудь известия из других мест?…
— Только темные слухи: везде все то же поражение… Восстание не смогло распространиться… и только катастрофы… Ты должен больше знать…
— Да, видел с горы пожары, как они светились в двадцати местах, — сказал Огнянов…
— Не созрел, брат, народ для такого дела!… Страшно обманулись, — сказал доктор… — Ужасные жертвы приносит сейчас Болгария, и напрасно…
— Что обманулись, обманулись… Но революция должна была случиться, и жертвы должны были быть… Я бы даже желал, чтобы они были еще больше и еще ужаснее. Мы не можем своей силой разбить Турцию, но можем завоевать симпатию мира хотя бы через свои страшные несчастья, через свое мученичество и кровавые реки, которые истекают из тела Болгарии… Это все знак существования: о мертвом никто не думает — только живой имеет право на жизнь. Если европейские правительства не заступятся за нас, они не заслуживают называться христианскими и цивилизованными!… Все равно, и если ничего не получится, нам не в чем каяться… Мы выполнили человеческий долг: попытались завоевать свою свободу кровью — не получилось… Это печально, но не стыдно… Позор и преступление будет только, если мы сложим руки… если плюнем на свой идеал, если забудем кровь и пожары, в которых сегодня тонет Болгария…
— Огнянов, — сказал доктор после небольшого молчания, — мне кажется, что только мы думаем в этот час так: вся Болгария сейчас проклинает нас за свои несчастья… Иди, послушай: каждый сейчас оправдывает Стефчова.
XIV.
Важные разговоры.
[править]Впервые Огнянов услышал сейчас имя Стефчова. Чело его нахмурилось.
— Как, эта презренная тварь ещё дышит?
— Презренная тварь? — обернулся доктор; — Стефчов теперь самый умный, самый видный, самый гордый. Не смог я выпить ему кровь… Знаешь? Я приготовил Клеопатру для него… Он торжествует, вместе с чорбаджи Юрданом. Он слывёт спасителем города… А нас как собак перебьют, если увидят.
— Всё равно, подлая тварь… Бедная Лалка, она, должно быть, очень несчастна…
— Как? Ты разве не знаешь? Лалка умерла.
— Умерла? Что ты говоришь?
— Умерла восемнадцатого апреля, — прошептал доктор.
— Сколько несчастий за короткое время… Он её убил, этот подлец! — вскричал Огнянов.
— Да, он её убил.
И доктор рассказал ему со слезами на глазах о причинах её смерти.
Огнянов схватил его за руку, потрясённый.
— Брат, мы одинаково несчастны.
Соколов посмотрел на него вопросительно.
— Лалка, любимое тобой существо, — начал Бойчо скорбно, — в могиле; другое существо, которое я люблю, тоже в… могиле… потеряна для меня.
— Нет, твоя Рада жива, она в Белой-Церкви! — живо воскликнул доктор.
— Жива?… Жива, да, но умерла для меня, — Соколов посмотрел на него удивлённо.
— Да, навсегда умерла, — повторил Бойчо мрачно; — несчастный Кандов… бог да простит его… Зачем я пережил его?…
Доктор в ужасе посмотрел на Огнянова.
— Бойчо, не было ли у тебя ссоры с Кандовом в Клисуре?
— До смерти!
— И из-за Рады?
Огнянов нахмурился.
— Давай не будем сейчас об этом говорить.
— Так ты что, с ума сошёл, Бойчо? Подозревать Раду? Это возмутительно!
— Возмутительно? Я считал её саму невинность, брат, а что вышло? — прошептал Огнянов. — Я ей верил, я её любил, и как! И отечество моё было светлее тогда, и уверенность в себе имел больше, и мужество моё несокрушимое… И какое поражение! Представь себе… Достаточно сказать тебе, что после этого я бился в Клисуре не с надеждой победить врага, а чтобы умереть от его ударов… Не говори мне. — И Огнянов печально опустил голову.
— Ты ошибаешься, Рада любила тебя верно и любит снова, только она очень несчастна и оклеветана — тобой в первую очередь! — сказал доктор с негодованием.
Огнянов бросил на него укоризненный взгляд.
— Доктор, ради памяти этого бедняги Кандова, перестань говорить мне об этом скорбном деле.
— Именно память Кандова я и хочу очистить от твоего подозрения… Не думай, что он действовал подло… Правда, он был без ума от Рады… Как ты его знаешь, он мечтатель и дьявольски увлекается… Эта необъяснимая страсть заставила его покинуть и общество, и комитет… но она ничего не изменила в чувствах Рады; он её совсем не оскорбил каким-либо бесчестным предложением… Из стыдливости она тебе не сказала, но она жаловалась Лалке на платонические приставания Кандова… Хорошо, что я вспомнил, прочти его письмо, написанное 19 апреля, в тот самый день, когда он последовал за ней в Клисуру. Мне его передал Недкович…
И Соколов достал из портфельчика письмо Кандова и подал Огнянову.
Бойчо пробежал его быстро, и по глазам его блеснули слёзы. Счастливое выражение осветило на миг его лицо.
— Благодарю, Соколов, твои разъяснения сняли с моей груди страшно тяжкий груз. Ты обновил и просветил мою душу.
— Бедная Рада, как она будет счастлива, если узнает об этом! Я не смог её увидеть, но понял только, что она страшно в отчаянии… видимо, из-за тебя, так как считала тебя убитым, как и все… Напиши ей, пошли ей несколько слов, прежде чем отправимся, обрадуй бедняжку.
— Как, написать ей?
— Пиши ей, человечность этого требует…
— Именно человечность требует не писать ей, а самому пойти к ней, пасть перед ней на колени и просить прощения… Я был жесток к Раде до подлости, — воскликнул Огнянов.
— Да, я бы сам посоветовал тебе так поступить, но сейчас это невозможно…
— Может быть, невозможно, но я пойду, — сказал Огнянов решительно.
— Как, ты войдёшь в Белую-Церковь? — воскликнул доктор ошеломлённо. — Это сейчас полное безумие. Сейчас в Белой-Церкви огонь… Там Юрдан и Стефчов — спасители… Ты подвергаешь свою жизнь верной смерти!
— Доктор, ты знаешь, что я мало думаю о своей жизни, когда речь идёт о том, чтобы остаться честным человеком. Вся орда Тосуна не может меня остановить… Я должен попросить прощения у этой страдалицы, Рады, за моё жестокое поведение, которое бросило её в отчаянное решение искать смерть в клисурских пожарах…
Огнянов рассказал ему в двух словах о случившемся.
— Тогда, брат, не задерживаю тебя, — сказал тронутый доктор.
Огнянов немного подумал, потом сказал тихо:
— Потом есть и ещё кое-что: Рада моя — я обвенчался при последнем своём отъезде отсюда с ней, обвенчался… перед богом, и вместо колец мы обменялись клятвами. Я не могу её оставить — понимаешь? — и если когда-нибудь благополучно доберусь до Валахии, позову её разделить со мной бедность, голод, страдания, из которых состоит жизнь эмигранта… О, она придёт с радостью разделить мою судьбу, как здесь её разделяла… Она героиня в своей любви, доктор, и весь мир я не отдам за её сердце…
По лицу доктора читалось восхищение.
— Отправлюсь, когда стемнеет, и ещё этой ночью вернусь сюда. И уверяю тебя: здоровым и невредимым. Я не хочу, не хочу умирать, доктор, ещё, потому что Рада жива для меня и Болгария не освобождена!…
XV.
Встреча.
[править]Доктор выглядывал через щель.
— Кто-то идёт, Марийка! — сказал он.
Огнянов также устремил взгляд в долину.
— Не Марийка. Марийка пониже ростом и одета в синее.
— Эта в чёрном, несёт узел.
— Рада! — воскликнул Огнянов, вскочив.
И доктор вскочил.
Огнянов выпрямился во весь рост у входа в мельницу и замахал обеими руками.
Рада, которая уже некоторое время блуждала по камням в поисках Бойчо, теперь увидела его. Она кинулась к нему, и через мгновение была в мельнице.
— Радка!
— Бойчо! Бойчо! — плакала она и едва успевала хватать и прижимать его голову к своим щекам.
Доктор присутствовал, глубоко потрясённый, при этой сцене.
— Но как ты здесь, Радка? — поспешил спросить Огнянов, обретя самообладание над своей чувствительностью.
— Твоё письмецо для доктора передала мне Марийка… Ах, Бойчо, зачем ты меня мучил? — говорила Рада, задыхаясь от счастливых слёз. — Ты больше на меня не сердишься?… Ты не имел права на меня сердиться… Ты знаешь, что нет причин…
— Прости меня, голубка, прости меня! — и Бойчо целовал ей руки. — Только что мне открыл Соколов моё заблуждение, оно и меня мучило страшно. Я собирался сам спуститься в город, просить тебя простить меня… за эту жестокость… Я был недостоин любви ангела… Ведь забудешь, Радка, ведь простишь? — И Огнянов всматривался с восхищением в её влажные глаза, полные прилива блаженства и бесконечной любви…
Но Рада вдруг побелела как стена, отстранилась от Бойчо и воскликнула:
— Беги, Бойчо! Я забыла вам сказать… Бегите… Тебя видели здесь, и турки идут! Скорее, бегите в горы! — повторяла Рада испуганно…
— Как? — воскликнул Соколов, словно не веря своим ушам.
— Тебя увидела цыганка и донесла, ещё до того, как я увидела Марийку… Когда я шла, со стороны виноградников спускалась целая толпа башибузуков, да ещё и дорогу сюда взяли… Они за тобой идут, Бойчо. Ах, боже, забыла сразу сказать… Целый час потеряла, пока искала тебя по долине… Увидимся в другом месте… Теперь бегите.
При всём своём присутствии духа, которым Огнянов отличался в критические минуты, это страшное известие, полученное в миг самой блаженной радости, которую доставила ему неожиданная встреча с девушкой, теперь ещё более похудевшей и пленительной, озарённой героизмом своей любви, — Бойчо остался поражён, он не мог быстро принять решение. Он чувствовал себя бессильным перед такой внезапной разлукой в минуту самой желанной встречи. Такие скачки потрясают. А между тем мгновения были драгоценны.
— Бежать? А ты? — спрашивал Бойчо.
— Обо мне не думайте, на меня не смотрите… бегите скорее… На, возьми это — здесь одежда… и беги, Бойчо, и прощай, чтобы увидеться снова, только ты останься жив, мы увидимся и соберёмся снова, Бойчо, милый Бойчо… где бы то ни было… Прощай…
И Рада, подав узел Огнянову, схватила его за руку и насильно потянула к выходу из заброшенной мельницы.
— Нет, — сказал решительно Огнянов, — я не могу оставить тебя в такую минуту… Если эти варвары идут за тобой…
— Да, идут, Бойчо!
— Они идут, и встретят тебя одну в этом диком месте?!… Эти звери?… Нет, лучше я умру здесь, защищая тебя…
Но Бойчо сразу понял безрассудство и совершенную бесполезность подобного отчаянного решения. Он вдруг спросил Раду:
— Рада, можешь ли идти с нами?
На это самое неожиданное предложение Рада ответила восклицанием:
— Могу, могу, Бойчо, я пойду с вами хоть на край света… Бежим, бежим, Бойчо…
Взгляд Огнянова засветился.
— Только бы выскочить к «Малому стулу» над водопадом, оттуда я их задержу до вечера, а ты отведи Раду наверх, — сказал Соколов.
Действительно, над водопадом торчали какие-то острые скалы, называемые «Малым стулом». Из-за этих камней один хорошо вооружённый человек мог защищаться от целого отряда на тропинке, единственной, которая вилась по откосу к горам.
Терять время было нельзя.
— К горам! — воскликнул, почти скомандовал Огнянов.
И он первым ступил на порог, бросив взгляд повсюду по долине.
Было уже поздно.
На противоположном склоне, между острыми скалами, чернели турки.
Они занимали позиции за камнями и за кустарником там, так что виднелись только их головы и ружья. На вершине кто-то в белых штанах стоял и указывал на мельницу. Это была цыганка. Турки и на этом склоне присели за камнями.
Огнянов и доктор увидели, что попали в ловушку, и даже не подумали о бегстве — оно было невозможно.
Турки продолжали осторожно спускаться и устраиваться за камнями на обрывах и за укрытиями. Было около сотни человек.
Тропинка в долине оставалась свободной.
Бойчо обернулся к Раде и сказал ей:
— Рада, иди по тропинке, иди вдоль реки…
Но тотчас страшная мысль омрачила его лицо, и он сказал:
— Нет… лучше оставайся здесь…
И во взгляде Рады читалось то же решение.
— С тобой, с тобой, Бойчо… — прошептала она, сложив руки на груди.
И столько скорби, любви и трагической преданности читалось в её влажном взгляде! Такая готовность к смерти!
Огнянов и Соколов пересчитали свои патроны.
— Восемнадцать выстрелов у нас есть, — проговорил доктор.
— Хватит, чтобы умереть честно, — сказал негромко Огнянов.
Тосун-бей привёл свою орду и лично командовал ею. Прежде чем показаться на обрывах, он перекрыл и долину, и таким образом стиснул в кольцо повстанцев, или, вернее, повстанца, потому что был уверен, что внутри только Огнянов.
Прежде чем приказать стрелять, Тосун-бей велел крикнуть ему по-турецки:
— Сдавайся, консул-комита!
Только эхо обрывов вернуло голос.
Рада съёжилась в углу, онемев.
— Мужайся, Рада, — сказал ей Бойчо скорбно.
Она только сделала ему знак рукой, словно хотела сказать: «В Клисуре было страшно, одной и отвергнутой. Сейчас мне не страшно умереть с тобой вместе, раз ты меня любишь… Увидишь…»
Бойчо понял героический смысл этого немого ответа, и глаза его увлажнились. Мгновения проходили.
Огнянов и Соколов, прижавшись к стенам так, чтобы быть менее открытыми, сжимали свои револьверы. Они бросали взгляды на оба обрыва, откуда каждое мгновение ожидали, что им извергнут громы.
Прошла одна минута. Видимо, это был срок, данный Тосун-беем.
Тогда загремели ружья с западного обрыва, загремели с восточного, загремели из долины. Осаждённые слушали, как свистят пули через отверстия в крыше, через дыры в стенах и хлопают в камни, а затем падают расплющенными к их ногам.
Балканская долина загремела.
Вдруг стрельба утихла.
При всей своей продырявленности ограда дала укрытие троице несчастных. Никто не был задет. Только Рада упала в обморок на землю. Мужество изменило несчастной девушке. Платок её сполз, и чёрные волосы волнами рассыпались по её плечу в пыли.
Наверняка второй залп не заставит себя ждать, и Рада, лежащая так, была открыта для пуль.
Огнянов наклонился, обнял её и переместил в угол, который был самым укрытым, и подложил под её голову узел. Он толкнул её, но она не просыпалась, она всё лежала без сознания и не чувствуя ничего из происходящего вокруг неё. И тогда при виде этого прекрасного, побледневшего, с закрытыми глазами и побледневшими губами лица, этой несчастной девушки, которая связала свою судьбу с его и с которой он должен был расстаться при адски мучительных предчувствиях о её участи, когда его рука уже не сможет защищать её от этих зверей, — отчаянная, нечеловеческая скорбь отразилась на его лице.
— Не убить ли мне её самому? — подумал он.
Поскольку из мельницы не получили никакого ответа, нападающие осмелели, спустились к нижним камням и приблизились к долине. Мельница теснее сжималась отовсюду, и миг для решительных действий наставал.
— Сдавайся, комита!
Ответа не было.
Сразу посыпался град пуль на мельницу. Вместе с усилением стрельбы турки наступали всё ближе… Поскольку мельница продолжала молчать, они пришли к убеждению, что скрывающийся внутри повстанец не имеет оружия. Пули всё хлопали в стены, наступление принимало форму штурма.
Турки подошли довольно близко. Наступила минута. Огнянов стоял у одного окна; доктор у входа.
Они переглянулись, и каждый опустошил свой револьвер в довольно сгустившуюся толпу врага. Этот внезапный ответ положил троих человек на землю и выдал силу мельницы. Турки увидели, что её защитников больше одного. Это их смутило, но лишь на миг. Клисурские победители с рёвом ринулись к опасной ограде. Часть с обрывов стреляла по отверстиям мельницы, чтобы не позволить её защитникам показаться там и стрелять по нападающим. Начался настоящий штурм.
— Доктор, придётся умирать, прощай навеки, брат, — сказал Бойчо.
— Прощай, брат.
— Доктор, никто живым не должен попасть в руки!
— Никто, Бойчо; у меня ещё четыре патрона; один оставляю для себя…
— Я оставляю два, доктор. — И Огнянов невольно обернулся к Раде. Она всё лежала, но лицо её стало белым как полотно; из левой стороны груди тихо сочилась струйка красной крови и текла лужицами по складкам её платья… Одна рикошетная пуля попала в неё. Она была мертва. Она перешла из обморока в вечный сон.
Тогда Бойчо оставил свой пост, приблизился к ней, встал на колени, взял её холодные руки и запечатлел долгий поцелуй на её ледяных губах; потом осыпал ими её чело, эти чудные любящие глаза, и волосы её, и рану её, где застывала кровь. Сказал ли он ей что-то, прошептал ли ей в этом прощальном поцелуе, сказал ли ей: «До доброй встречи там, Рада!» — нельзя было расслышать от грохота снаружи и хлопанья пуль внутри. Он завернул её в свой плащ. Когда Бойчо выпрямился, две струйки слёз протянулись по его щекам.
Но в этих слезах был целый океан муки…
Кто знает — может быть, и известная доля жаркой благодарности провидению!…
XVI.
Гибель.
[править]Во время этого последнего и немого прощания, которое длилось всего полминуты, Соколов один поддерживал сражение со сотней врагов. Внезапно он обернулся и увидел Раду… Тогда волосы его встали дыбом, глаза его запылали, как у тигра, и весь, не прячась ни от чего, показался у входа, назло пулям, и на чистейшем турецком языке крикнул орде:
— Паршивые псы! Дорого заплатите за каждую каплю болгарской крови! — и опустошил свой револьвер.
Толпа с новой яростью устремилась на неприступную крепость, в которую превратилась разрушенная мельница. Звериный рёв, за которым последовал новый дружный залп, расколол воздух.
— Ах! — вскрикнул доктор и выронил револьвер.
Одна пуля пронзила ему правую руку. Неописуемый ужас и отчаяние отразились на его лице. Огнянов, который стрелял в толпу, также уже окровавленный, заметил это и спросил:
— Страдаешь, брат?
— Нет, но и последний патрон выбросил, забыл…
— У меня ещё два в моём револьвере, возьми… — сказал Огнянов и подал своё оружие Соколову. — Теперь пусть увидят, как умирает болгарский апостол!
И, вырвав большой ятаган из ножен доктора, вышел из ворот и ринулся в толпу, нанося ужасные удары налево и направо…
Спустя полчаса вся орда, победоносная, свирепая, демонически весёлая, выходила из долины с головой Огнянова, насаженной на кол. Череп доктора, раздробленный на куски ножами (самый первый удар — из пули — сам доктор себе нанёс), не мог послужить трофеем. Также голова Рады была оставлена — уже по политической причине: Тосун-бей был хитрее Тымрашлии[8].
Позади везли, нагруженных на телегу, убитых и раненых.
С дикими криками толпа пришла в город. Он был пустее и безмолвнее опалённого кладбища. На площади водрузили трофей.
Только один человек маячил там, как призрак.
Это был Мунчо.
Узнав голову своего любимого Русияна, он впился яростными, безумными глазами в неё и извергнул, в дожде плевков, колоссальную ругань против Магомета и султана.
Повесили его на бойне.
Этот безумец был единственным человеком, который осмелился протестовать.